Лучшее за год

Мистика, магический реализм, фэнтези

(2003)

Келли Линк

Кори Маркс

Эрик Шеллер

М. Шейн Белл

Карлтон Меллик III

Брайан Ходж

Конрад Уильямс

Том Диш

Мелисса Харди

Джоэль Лейн

Николас Ройл

Грэм Джойс

Хельга М. Новак

Джефри Форд

Терри Доулинг

Майкл Лайблинг

Зоран Живкович

Бентли Литтл

Трейсина Джексон-Адамс

Карен Джой Фаулер

Джеки Бартли

Питер Дикинсон

Нил Гейман

Рэмси Кэмпбелл

Адам Робертс

Кристофер Фаулер

Роберт Филипс

Джей Рассел

Луис Альберто Урреа

Маргарет Ллойд

Стивен Галагер

Робин Мак-Кинли

Кейт Койа

Люси Тейлор

Элизабет Хэнд

Кевин Брокмейер

Шэрон Маккартни

Сьюзан Пауэр

Дон Тумасонис

Николас Ройл

Нэн Фрай

Чайна Мьевилль

Ким Ньюман

Теодора Госс

Впервые на русском языке выходит антология, собравшая под своей обложкой лучшие произведения жанров фэнтези, мистики и магического реализма. Ежегодный сборник «The Year's Best Fantasy and Horror», выходящий в США уже более пятнадцати лет, публикует повести, рассказы, эссе, отобранные по всему миру, и попасть в число его авторов не менее престижно, чем завоевать Всемирную премию фэнтези или «Небьюлу».

Настоящее издание включает произведения таких мастеров, как Джефри Форд, Кристофер Фаулер, Грэм Джойс, Нил Гейман, Зоран Живкович и других талантливых авторов.

К сожалению, часть произведений представлена лишь фрагментами, некоторые фразы прерываются посередине — так в исходнике (прим. golma1).

Келли Линк

Затишье

Пер. М.Мусиной

Первый сборник Келли Линк «Странные вещи случаются», тепло встреченный критикой, увидел свет в 2001 году. Он получил несколько наград: Всемирную премию фэнтези, «Небьюлу», премию имени Джеймса Типтри-младшего. Линк сотрудничает со своим мужем в журнале «Розовый браслет леди Черчилль» и является редактором Trampoline, антологии, публикующей новинки издательства «Small Bear Press». Живет в штате Массачусетс.

О рассказе «Затишье» сама Линк говорит: «Путешествия во времени, палиндромы и покер. Это все то, в чем я не особенно сильна». Возможно, это и так, но она мастерски сделала эту восхитительно страшную и необычную черно-белую «матрешку».

В беседе наступило затишье. Мы сидели внизу, в цокольном этаже, вокруг стола, покрытого зеленым сукном. У каждого — по бутылке теплого пива в одной руке, карты — в другой. Карты у всех неважнецкие. Это можно было сказать сразу — стоило только обменяться взглядами.

Все уже устали. Особенно утомительно смотреть друг на друга, когда и без того понятно — никуда нам друг от друга не деться. Между нами секретов нет.

Мы не виделись какое-то время, и, ясное дело, никто из нас не стал лучше. Кто-то сидел без работы, а если у кого и была работа, то он терпеть ее не мог. У нас были шашни на стороне, а жены наши все знали, и им было на это наплевать. Кое-кто спал с женами друг друга. Что-то пошло наперекосяк, только мы не знали, кого в этом винить.

Перед этим мы говорили о вещах, которые двигаются в обратном направлении, вместо того, чтобы идти вперед. Или о тех случаях, когда возможно и то, и другое. О путешественниках во времени. О людях, которые, в отличие от нас, не сидят на одном месте. Вспомнили новый фильм, в котором действие разворачивается вспять, а потом Джефф включил стереосистему и поставил музыку, где все тексты песен — палиндромы. Это его малыш раздобыл такую. Малыш Стэн будет покруче всех нас вместе взятых. Он всегда что-нибудь приносит домой, рассказывал Джефф, и приговаривает, тебе стоит это послушать. Вот, прикинь. Эти парни — что надо.

Именно малыш Стэн доставал травку для наших детей, когда намечалась какая-нибудь вечеринка. Мы старались не особенно психовать по этому поводу. Ведь мы доверяем нашим деткам и надеемся, они нам — тоже и что они нас не очень-то стесняются. Конечно, мы не такие уж классные. Нам просто хотелось им нравиться. И этого было бы вполне достаточно.

А вот Стэн был настолько классный, что даже умудрялся позаботиться о некоторых из нас — родителях его друзей (или друзьях его родителей), хотя иногда нам приходилось-таки шарить по ящикам в столах наших ребятишек и заглядывать под их матрасы. Это как если бы мы таскали конфеты из детских мешочков в канун Дня всех святых, чем, собственно, мы тоже занимались, когда дети были помладше и ложились спать раньше нас.

Впрочем, Стэн травкой больше не увлекался. Как и остальные наши детки. Вместо этого они теперь увлекались музыкой.

Такую музыку на компакт-диске не послушаешь. В этом-то как раз одна из фишек. Только на кассете. Вы проигрываете одну сторону, а затем, на другой стороне, все песни звучат задом наперед, и тексты так и крутятся, снова и снова, туда и обратно в одной длинной бесконечной петле. Ла алла ал ла ал. Ду, у, ду, У, ду, уд.

Костлявый просто тащился от этой музыки. Wendy-olla. Lloid new, — повторял он и смеялся, качаясь на стуле. — Чистая кока. Крышу сносит.

Кто-то вспомнил о ресторане в центре города, где нужно сначала заказать десерт и лишь после вам принесут обед.

— Я — пас, — объявил Эд и бросил карты на стол.

Эд любил придумывать игры. Люди платили ему за то, чтобы он придумывал игры. Раньше, когда мы регулярно садились по вечерам за покер, он всегда учил нас какой-нибудь новой игре, а идею для нее он обычно брал из телевизионной передачи или из того, что ему приснилось.

— Давайте попробуем что-нибудь новенькое. Я сдаю все карты — всю колоду, — и затем мы должны будем снова ее собрать. Мы увидим карты друг друга, когда будем их скидывать. Ходить надо с младшей карты. И можно будет обмениваться. Ну да, вроде должно получиться. И еще, что-нибудь вроде главной карты — эдакой «темной лошадки», но мы не узнаем, что это за карта до самого конца. Главное — играть быстро, без остановок и не думать, просто делать то, что я скажу.

— Как мы ее назовем? — добавил он, но вопрос прозвучал так, как если бы его задали мы, хотя на самом деле никто и не думал задавать. Он тасовал карты, прижимая к себе колоду, как будто кто-то собирался ее отнять. — «Рука ДНК». Годится?

— Дерьмовая затея, — сказал Джефф. Мы сидели в его доме, за его покерным столиком и пили его пиво. Поэтому он мог позволить себе сказануть такое. Можно подумать, он решил, что Эд выглядит более довольным, чем следовало бы. По его мнению, Эду надлежит знать свое место в этом мире, и необходимо время от времени напоминать ему про это. Большинство из нас с облегчением увидели, что Эд отнесся к этому нормально. Если бы он не отнесся нормально, все равно это было бы нормально. Мы же все понимаем. С нами со всеми случались неприятности.

Мы размышляли обо всем этом, и потом магнитофон щелкает, и лента снова начинает крутиться.

Эта музыка цепляет. Так бы и слушали всю ночь.

— А теперь мы все вместе споем и вызовем Дьявола, — говорит Костлявый. — Мне всегда этого хотелось.

Костлявый уже изрядно пьян. Волосы его стоят торчком, рожа красная, блестящая. На ней — жирная глупая улыбка. Никто не обращает на него внимания, а ему того и надо. Жена у Костлявого почти такая же — шумная и бестолковая. Всех нас бесит, что дети у них — самые красивые, умные, веселые, самые лучшие. Уму непостижимо. Они не заслуживают таких детей.

Бреннер спрашивает Эда, нашел ли он новое место, где жить. Он нашел.

— В стороне от шоссе, по пути в Тексако, в садах. Тот парень построил дорогу и возвел дом прямо на дороге. Просто, оп-ля, — как раз на середине дороги. Как если бы он шел по дороге с домом на спине, устал и сбросил его там.

— Не очень хорошо для фэн-шуй, — замечает Пит.

Пит у нас — читатель. У него своя теория относительно того, как надо знакомиться с женщинами. В обеденный перерыв он идет в книжный магазин «Barnes and Noble» и околачивается перед выставленными книгами о домах и интерьерах, просматривая книги по архитектуре. По его словам, это придает умный и хозяйственный вид. Мужчина, разглядывающий фотографии домов, сексуально привлекателен для женщин.

Мы так ни разу и не спросили, имела ли его теория успех.

Между тем, нам доподлинно известно, что жена Пита вечно воюет с ним, когда надо залезть на крышу и прочистить водосток, сменить гонт, залатать дыру, подкрасить. На самом деле Пит не слишком-то охоч до всего такого. Это в книжках дома ласкают глаз, но в жизни они — нудная работа.

Он специально пошел и купил в «Потери Барн» зеркало, повесил его на входную дверь, иначе, рассказывал он, злые духи ворвутся в дом и поднимутся по лестнице прямиком в спальни. После этого выгнать их оттуда будет совсем непросто.

Роль зеркала заключается в том, что, когда злые духи хотят зайти, они видят свое отражение и думают, что в доме уже поселилась нечистая сила. Поэтому они уходят. Причем бесы принимают обличие кого угодно — коммивояжеров, мормонов, людей, что стригут вам газоны, даже членов семьи. Вот почему всем нужно иметь зеркало.

Эд говорит:

— Во-первых, то, где стоит дом — для меня загадка. Во-вторых — сам дом. Такое впечатление, что его архитекторы сошли с ума и распилили два разных дома пополам, а затем сложили их половинки вместе. Передняя половина дома очень старая — ей, наверное, лет сто, а другая половина обшита алюминием.

— Они должны были снизить цену, — произносит Джефф.

— Ну да, — откликается Эд. — И что еще меня занимает — все эти двери. Одна — с фасада, другая — в задней части, и по одной с боков, точно в тех местах, где начинается алюминиевая обшивка. И эти две двери — таинственные, очень высокие и узкие, как будто рассчитаны для баскетболистов. Или пришельцев.

— Или пальм, — добавил Костлявый.

— Ну да, — говорит Эд. — И потом, там есть еще одна дверь, недоделанная какая-то, наверху, в хозяйской спальне. Она совсем не похожа на дверь, через которую ты ходишь в туалет или в ванную. Открываешь — а там ничего нет. Ни лестницы, ни балкона — ничего. Просто дверь для Тарзана какая-то. Высоко среди деревьев. Откроешь ее, и может влететь сова. Или летучая мышь. Мой предшественник держал эту дверь запертой, очевидно, он боялся лунатизма.

— Фантастика, — отзывается Бреннер. — Проснешься среди ночи, захочешь по малой нужде и можешь просто отлить с наружной стороны дома, не выходя из него.

Он открывает последнее пиво и трясет в него перец. Бреннер просто помешан на перце. Он кладет его даже в мороженое. Пит клянется, что как-то раз на вечеринке он забрел в спальню Бреннера и заглянул в ящик прикроватной тумбочки. Он говорит, что обнаружил там коробку с презервативами и перцемолку. Когда мы поинтересовались, что он делал в спальне Бреннера, он подмигнул, после чего приложил палец к губам, призывая нас всех держать рот на замке.

Бреннер носит остренькую козлиную бородку. Возможно, на некоторых типах такая бороденка смотрится и глупо, но только не на Бреннере. И хотя его пунктик с перцем может показаться глупостью, но даже Джефф не поддразнивает его за это.

— Я помню этот дом, — произносит Алиби.

Мы зовем его Алиби, потому что жена его всегда звонит нам, чтобы удостовериться насчет него. Она спросит, а ходил Алек с вами играть в пул недавно вечером, и мы скажем, да, конечно, ходил, Глория. Вся сложность в том, что Алиби иногда расскажет ей что-нибудь совершенно другое, а она нас проверяет. Но это уже не наши трудности и не наша вина. Она на нас никогда не злится, да и он тоже.

— Мы, бывало, там залезали по ночам в сад и играли в войнушку. Кидались друг в друга гнилыми яблоками. Там еще были такие павлины. Так ты купил этот дом в яблоневом саду?

— Ну да, — говорит Эд. — С этим садом надо что-то делать. Яблоки падают с яблонь на землю и потом лежат и гниют. Павлины едят их и пьянеют. Осы там тоже пьяные. Если окажетесь там, сами увидите, как осы носятся, выписывая петли, а павлины хватают их прямо на лету. Маленькая пьяненькая оса hors d'ocuvres.[1] Все пропахло гнилыми яблоками. Ночи напролет мне снится, как я ем червивые яблоки.

На мгновение мы пугаемся, что Эд будет рассказывать нам свой сон. Хуже нет, когда кто-нибудь рассказывает вам свои сны.

— Так что там с этими павлинами? — спрашивает Костлявый.

— Долго рассказывать, — говорит Эд. — Ну вот, вам известно, что дорога к дому — это частная дорога, вы сворачиваете на нее с шоссе, и она петляет немного, пока не упирается прямо в дом. Когда-нибудь я обязательно въеду внутрь и припаркую машину в гостиной.

Вообще-то, там стоит здоровенный знак, гласящий «Частная собственность». Но люди по-прежнему сворачивают с шоссе, может, хотят найти место для пикника, а то и просто съезжают с дороги, чтобы перепихнуться. Однако раньше шума приближающейся машины до вас донесутся крики павлинов. Так и было задумано, поскольку тот малый, что построил дом, был настоящим отшельником, затворником.

В городе рассказывают об этом парне всякое. Никто не был с ним знаком. Он не желал ни с кем знаться.

Павлины были нужны ему, чтобы он мог узнать, что кто-то из посторонних приближается к дому. Птицы начинали верещать задолго до того, как появлялась машина. Вы же помните, от двери в задней части дома дорога идет через яблоневый сад и ворота — снова к главному шоссе. А хозяин дома, наш отшельник, имел две машины. В те времена ни у кого не было двух машин. Так вот, одну машину он держал у фасада, а вторая стояла у задней части дома, так что с какой стороны к нему ни приближались, он покидал дом с противоположного хода и уезжал прежде, чем незваный гость добирался до места.

У него была договоренность с бакалейщиком. Тот посылал мальчика к дому раз в две недели. Мальчик должен был также носить ему почту, правда, никакой почты никогда не приходило.

Окна своих машин отшельник закрасил черным, оставив маленькие кружки, чтобы смотреть через них. Заглянуть внутрь машины было невозможно. Но, скорее всего, он обычно ездил по ночам. Люди говорили, что видели его. Или не видели. В этом-то вся соль.

Девушка из агентства по недвижимости говорила, что слышала, как однажды парню пришлось пойти к врачу. У него была опухоль или что-то в этом роде. Он появился в кабинете врача в женской шляпке с длинной черной вуалью, свисавшей с полей так, что никто не видел его лица. Он снял у врача одежду, но остался в шляпке.

Однажды ночью одна половина дома развалилась. Жители со всех концов города наблюдали над фруктовым садом огни, похожие на фейерверк или молнии. Некоторые люди клялись, что видели, как нечто большое, освещенное изнутри, поднялось в небо, словно взрыв, но без звука. Просто огни. На следующий день все жители пошли к саду. Отшельник ждал их, скрывая лицо за вуалью. С фасада дом выглядел замечательно. Но было ясно — здесь что-то горело. И пахло чем-то похожим на озон.

Отшельник сказал им, что это была молния. Он сам восстанавливал свой дом. Ему доставили пиломатериалы и все необходимое. Оказывается, дети тайком проникали в сад, влезали на яблони и следили оттуда за ним, пока он трудился, но он выполнял все работы, так и не снимая шляпы с вуалью.

Умер он давным-давно. Мальчик, приходивший от бакалейщика, заподозрил что-то неладное, потому как павлины забирались в дом, вылезали из окон и все время кричали.

Они и теперь по-прежнему живут в яблоневом саду и под крыльцом и все так же влезают в окна и устраивают в доме беспорядок, если Эд по забывчивости оставляет окна широко открытыми. На прошлой неделе вслед за павлином в дом залезла лиса. Кто бы мог подумать, что лиса польстится на такое крупное и противное существо. Павлины противные.

Эд тогда сидел внизу и смотрел телевизор.

— Я слышал, как вошла птица, — рассказывает он, — а затем послышался глухой удар и стук, как будто опрокинулся стул, а когда я пошел взглянуть, то обнаружил на полу кровавые полосы, которые вели к окну. В это мгновение лисица как раз уходила в окно, держа в пасти павлина, перья волочились по подоконнику. Прямо как на одной из картин Сьюзан.

Жена Эда Сьюзан некоторое время занималась живописью. Ее преподаватель говорила, что у нее хорошие способности. Бреннер позировал ей, как и некоторые из наших детей, но большая часть работ Сьюзан — портреты ее брата Эндрю. Он жил вместе с Сьюзан и Эдом около двух лет. Эду это было в тягость, но он никогда не жаловался. Он понимал — Сьюзан любит своего брата. Он понимал — у ее брата проблемы.

Эндрю не мог удержаться ни на одной работе. Он то и дело попадал в клинику на реабилитацию, а когда выходил оттуда — шлялся с нашими детьми. Наши деточки считали Эндрю крутым. И чем меньше он нам всем нравился, тем больше времени наши дети проводили с Эндрю. Может, мы просто немного ревновали их к нему.

Малыш Джеффа, Стэн, — они с Эндрю торчали все время. Именно Стэн нашел Эндрю и позвонил в больницу. Сьюзан никогда ничего не говорила, но, наверное, она винила Стэна. Все знали, что Стэн доставал наркоту для Эндрю.

Было еще кое-что, о чем предпочитали не говорить вслух: то, что произошло с Эндрю, возможно, в конечном счете, пошло на пользу нашим детям.

Эти картины — картины Сьюзан — такие странные. Все люди на них кажутся очень напряженными, и у нее не получаются руки. За этих людей сразу начинаешь беспокоиться. А еще на всех картинах она изображает животных, они выглядят так, как будто их только что подстрелили или выпотрошили, а если они и живые, то обязательно какие-то бешеные.

Она развесила их по дому на некоторое время, но с этими картинами было неуютно. Невозможно было смотреть телевизор в одной комнате с ними. И у Эндрю была привычка — садиться на диван как раз под своим портретом, а над телевизором висел еще один его портрет. Три Эндрю — это уже перебор.

Как-то раз Эд привел Эндрю на покер, Эндрю посидел немного, совершенно молча, а потом сказал, что пойдет наверх и принесет еще пива, но так и не вернулся. Через три дня дорожный патруль обнаружил машину Эда, оставленную под мостом. Стэн и Эндрю вернулись домой спустя еще два дня, и Эндрю снова отправился в клинику. Сьюзан обычно навещала брата и брала с собой Стэна — при ней всегда был альбом для рисования. Стэн рассказывал, что Эндрю, бывало, сидел, и Сьюзан рисовала его, и никто из них не говорил ни слова.

Когда курс обучения живописи закончился — Эндрю тогда все еще находился в клинике, — Сьюзан пригласила всех нас по этому поводу на вечеринку в художественную студию. Помнится, Пит тогда надрался и пытался приставать к преподавательнице — энергичной на вид женщине, в ушах у нее болтались крупные серьги. Мы были в некотором смысле шокированы, но не тем, что Пит занимался этим на глазах у собственной жены, а тем, что увидели картины преподавательницы. Все эти олени, птицы, коровы, разложенные на обеденных столах и кушетках, с вывернутыми наизнанку кишками, с блестящими остекленевшими глазами, — по крайней мере с картинами Сьюзан все стало ясно. Интересно, что Сьюзан сделала с портретами Эндрю.

— Я подумываю о том, чтобы завести собаку, — говорит Эд.

— Свихнулся, — говорим мы. — Собака — это огромная ответственность. — То же самое мы не устаем повторять нашим детям.

Музыка на кассете доиграла до конца и поехала по второму кругу. Мы сидели и слушали. Посидим и послушаем ее еще чуть-чуть.

— Тот парень, — говорит Эд. — Ну, который снимал этот дом до меня, так он увлекался какими-то безумными вещами. Полы и стены расписал всякими мандалами и пентаграммами. Это тоже одна из причин, почему я так дешево заплатил. Им не хотелось заморачиваться с очисткой стен и покраской; тот парень просто свалил однажды, прихватив с собой большую часть мебели. Погрузил на грузовик все, что влезло.

— И ты — без мебели? — спрашивает Пит. — Сьюзан ведь забрала обеденный стол и стулья. И кровать. Ты спишь в спальном мешке? Питаешься консервированными бобами и сосисками?

— У меня есть футон,[2] — говорит Эд. — И еще мне поставили рабочий стол, телевизор и всякое такое. Готовить я выхожу в сад, жарю на хибати.[3] Вы, парни, должны как-нибудь ко мне заехать. Я работаю над новой видеоигрой — она про дом с привидениями, — эти игры сейчас очень популярны. Вот почему это место для меня — сущая находка. Я все здесь могу использовать для своей игры. Как насчет следующих выходных? Я сделаю гамбургеры, а вы, ребята, расположитесь в доме, расслабитесь, попьете пивка, опробуете игру. Найдете сбои в программе.

— Сбои есть всегда, — изрекает Джефф. Противно улыбается. Когда напивается, он уже не такой приятный. — Такова жизнь. Ну и брать ли нам с собой детей? Жен? Это семейное мероприятие? Элли тут все спрашивала про тебя. Ты же знаешь психушку, где она сейчас находится, так вот, она звонила мне на днях. Она без конца твердила о своей прошлой жизни. О том, что, вероятно, прежде была продавцом подержанных машин. Она уверяет, что ее нынешняя жизнь и то, что она замужем за мной, — это кармическая компенсация, прикинь! Она послезавтра будет дома. Мы соберемся вместе, может, Элли найдет тебе кого-нибудь. Теперь, когда ты свободный человек, нужно пользоваться моментом.

— Конечно, — соглашается Эд и пожимает плечами. Мы видим — ему хочется, чтобы Джефф заткнулся, но Джефф не затыкается.

Джефф говорит:

— Я тут на днях видел Сьюзан в бакалейном магазине. Выглядела сногсшибательно. Не то чтобы она уже не грустила или просто уклонялась от встречи — она сияла, понимаешь? Особым светом. Как Жанна д' Арк. Как будто она узнала что-то. Как будто выиграла в лотерею.

— Что ж, да, — говорит Эд. — Это Сьюзан. Она не живет в прошлом. У нее новая работа — исследовательская программа. Они пытаются войти в контакт с пришельцами. Для этого используют бытовые приборы — спутниковые тарелки, сотовые телефоны, автомобильное радио, даже холодильники. Я не знаю, каким образом. И совсем не уверен, что они собираются этим сказать. Но они получили целую кучу денег по гранту. Даже наняли специального человека для написания речей.

— Интересно, а что бы ты сказал пришельцам, — произносит Бреннер. — Привет, солнышко, я дома. Что у нас на обед?

— Это твой дом или мой? — подхватывает Пит. — Что делает такой приличный пришелец вроде тебя в такой галактике, как эта?

— Где же ты была? Я жутко волновался, — присоединяется Алиби.

Джефф берет карту и выкладывает ее на зеленое сукно. Берет вторую и прислоняет ее к первой, подперев их друг дружкой. Он произносит:

— Ты и Сьюзан — вы так хорошо смотрелись вместе. Безупречный брак, безупречная жизнь. А теперь посмотри на себя: она разговаривает с пришельцами, ты живешь в доме с привидениями. Ты — пример для всех нас, Эд. Славный парень вроде тебя, а такие скверные вещи с тобой происходят, Сьюзан бросает такого классного парня, как ты, и в чем же для нас урок? Я думал об этом весь год. Должно быть, ты и Элли работали в одном и том же автомобильном агентстве в прошлой жизни.

Никто ничего не говорит. И Эд ничего не говорит, но по тому, как он смотрит на Джеффа, мы понимаем, что в его новой игре про дом с привидениями явно найдется место для персонажа, который будет ходить и говорить, как Джефф. И этот джеффовский персонаж наверняка испугается, и будет бегать по экрану телевизора, пока не заблудится.

Он наткнется на дурацкие ловушки и упадет на торчащие кинжалы. Внутренности его вывалятся. Зомби вознамерятся обломать ему ноги и высосать костный мозг. Маленькие бесенята с обезьяньими мордочками захотят пришить его веки маленькими стежками, чтобы глаза не закрывались, а затем помочатся в эти глаза кислотой красивыми ленточками.

Прекрасные женщины возжелают трахнуть мультяшного Джеффа в задницу садовыми ножницами. И когда этот герой закричит, это будет очень похоже на то, как кричит сам Джефф. Он покричит какое-то время, что повлечет за собой еще какие-нибудь события. Эду хорошо удаются мелкие подробности. Дети — те, кто покупают игры Эда, — любят подробности. Они раскупают его игры именно ради таких мелочей.

Может, Джефф будет польщен.

Джефф начинает жаловаться на телефонные счета Стэна, четыреста долларов, которые Стэн наговорил по сотовому. Когда Джефф спросил его об этом, Стэн вручил ему пачку двадцаток, как ни в чем не бывало. У этого парня всегда при себе есть деньги.

Стэн также дал Джеффу один телефонный номер. Он сказал Джеффу, что это — как секс по телефону, но с приколом. Ты звонишь по этому номеру и спрашиваешь девушку по имени Звездочка, и она рассказывает сексуальные истории, но только если ты этого пожелаешь — совсем не обязательно, чтобы они были сексуальными. Это могут быть любые истории, какие тебе захочется услышать. Ты говоришь, какую историю тебе надо, и она придумывает ее. Стэн говорит, это — Стивен Кинг, научная фантастика, «Тысяча и Одна Ночь», а также письма читателей журнала «Пентхауз» вместе взятые.

Эд перебивает Джеффа:

— У тебя есть этот номер?

— А что? — спрашивает Джефф.

— Мне как раз заплатили за последнюю игру, — говорит Эд. — Ну, за ту, где головы младенцев и девчушки-осьминожки. В общем, марсианский боевой хоккей. Давай позвоним по этому номеру. Я плачу. Ты включишь громкую связь, и мы все ее послушаем. Я хочу, чтобы вы развлеклись, ладно? Я ведь такой классный парень.

Костлявый говорит, что это все — чушь собачья, и, наверное, именно поэтому Джефф вышел и принес телефонный счет и еще одну упаковку с шестью бутылками пива. Мы все берем еще по пиву.

Джефф убавляет звук стерео — Madam I'm Adam Madam I'm Adam — и ставит телефон на середину стола. Он располагается там, посередине зеленого сукна, как какой-нибудь остров или что-нибудь вроде того. Необитаемый остров. Джефф переводит телефон в режим громкой связи.

— Четыре бакса за минуту, — произносит он, пожимает плечами и набирает номер.

— Ну вот, — говорит Эд. — Давай сюда.

Телефон звонит, и мы слушаем, как он звонит, а потом женский голос, очень приятный, говорит «алло» и спрашивает у Эда, есть ли ему восемнадцать. Он говорит, что есть. Он диктует ей номер своей кредитной карточки. Она интересуется, хочет ли он позвать кого-нибудь конкретно.

— Звездочку, — говорит Эд.

— Одну минуту, — отвечает женщина. Мы слышим щелчок, и затем Звездочка берет трубку. Мы знаем это, потому что она сама это говорит. Она говорит:

— Привет, меня зовут Звездочка. Сейчас я расскажу тебе сексуальную историю. Ты хочешь знать, что на мне надето?

Эд что-то бурчит. Пожимает плечами. Строит нам гримасы. Ему надо подстричься. Раньше его стригла Сьюзан, и мы думали, как это пикантно. У него и у Эндрю были одинаковые неровные прически. Довольно глупо.

— Могу я называть тебя Сьюзан? — говорит Эд. Нам это кажется странным.

Звездочка отвечает:

— Ну, если тебе так хочется, но меня в самом деле зовут Звездочка. Ты не находишь, что это сексуально?

Ее голос похож на голос ребенка. Маленькой девочки — даже не просто девочки. Ребенка. Она совсем не похожа на Сьюзан. После развода мы почти не виделись с Сьюзан, хотя она иногда звонит нам домой — поболтать с нашими женами. Нас немного тревожит, что она наговорила им.

Эд говорит:

— Думаю — да.

Мы понимаем, что он сказал это из вежливости, но Звездочка смеется так, будто он пошутил. Странно слышать этот детский смех здесь.

Эд говорит:

— Итак, ты расскажешь мне историю? Звездочка говорит:

— Я здесь как раз для этого. Правда, обычно парни хотят знать, что на мне надето. Эд говорит:

— Я хочу услышать историю о девушке-из-группы-поддержки[4] и Дьяволе.

Костлявый говорит:

— Так все-таки, что на ней надето?

Пит говорит:

— Пусть эта история начнется с конца. Расскажи ее задом наперед.

Джефф говорит:

— Добавь чего-нибудь страшное.

Алиби говорит:

— Сексуальное.

Бреннер говорит:

— Я хочу, чтобы она была о добре и зле, и о настоящей любви, и еще пусть будет смешной. Никаких говорящих животных. Поменьше затянутых повествовательных конструкций. Конец должен быть счастливым, но и жизненным, правдоподобным, знаешь ли, и никакой морали, но при этом, чтобы мы могли вспомнить ее позже и кое-что открыть для себя. И не надо они внезапно проснулись, и оказалось, что все это им приснилось. Понятно?

Звездочка говорит:

— Хорошо. Дьявол и девушка-из-группы-поддержки. Понятно. Хорошо.

Дьявол и девушка-из-группы-поддержки

Так вот, Дьявол — на вечеринке в доме у девушки-из-группы-поддержки. Все играли в бутылочку. Парень девушки-из-группы-поддержки только что вышел из гардеробной вместе с ее лучшей подругой. До этого хозяйке дома хотелось влепить ему пощечину, и теперь она знает — за что. Бутылочка указала на ее лучшую подругу, которая еще недавно пожимала плечами и улыбалась ей. Затем бутылочка крутилась, а когда остановилась — оказалась в руке ее бойфренда.

Вдруг неожиданно зазвенел таймер в виде яйца. Все захихикали, и поднялись, и подошли к гардеробной, делая вид, что собираются протиснуться внутрь. Только Дьявол встал и взял девушку-из-группы-поддержки за руку и потянул назад-вперед.

Итак, она знала, что именно произошло, и что еще произойдет, и еще кое-что помимо прочего.

Вот почему ей нравится, когда все задом наперед. Вы начинаете с уже полученных ответов, а немного погодя кто-то подходит к вам и задает вопросы, но вам не надо на них отвечать. Эту часть вы уже прошли. А с женитьбой или замужеством вообще все замечательно. Дела бы шли все лучше и лучше до тех пор, пока вы уже едва знакомы. Затем вы пожелали бы спокойной ночи, и сходили на свидание, и вот вы уже — просто друзья. Насколько легче было бы жить в таком мире — прелестном и симпатичном мире, где все движется в обратном направлении.

Одну минуточку, давайте вернемся на минуточку. Что-то происходило. Что-то произошло. Но никто никогда не говорил об этом, по крайней мере на всех этих вечеринках. Уже никогда.

Все пили ночь напролет, кроме Дьявола — он оказался трезвенником. Все это время он притворялся, что пьет водку из карманной фляжки. Все участники вечеринки сейчас уже пьяны и думают о нем хорошо. Впоследствии они протрезвеют. Будут думать, что он — выпендривается и что он — придурок, если пьет из фляжки воздух.

Повсюду много пустых бутылок из-под пива, несколько пустых бутылок из-под виски. При виде всего этого ясно, сколько еще работы предстоит выполнить. Они воспользовались одной из пивных бутылок — это ее они крутят. Позже она будет полная, и им не придется играть в эту глупую игру.

Девушка-из-группы-поддержки догадывается, что она не приглашала Дьявола на вечеринку. Он не из тех парней, которых обязательно требуется приглашать. Возможно, он заявится сюда сам по себе. Но сейчас они с ним в гардеробной вот уже пять минут. Бойфренду девушки это не очень нравится, но что он может поделать? Такая уж это вечеринка. Такая уж она девушка-из-группы-поддержки.

Они теперь намного моложе, чем раньше. На подобных вечеринках они обычно были постарше, особенно Дьявол. Он помнит весь путь назад до самого конца света. Девушка-из-группы-поддержки тогда не выступала в группе поддержки. Она была замужем, имела детей и мужа.

Что-то произойдет или уже произошло. Никто никогда не говорит об этом. И что бы все сказали, если бы могли?

Впрочем, эти вечеринки по случаю конца света — сумасшествие. Люди бы слишком сильно напились, и на них не было б никакой одежды. На полу в гостиной остались бы грустно лежать небольшие кучки одежды, как будто что-то произошло, а люди исчезли — испарились прямо из своих одежд. Между тем, люди, принадлежавшие одеждам, находились бы снаружи, на заднем дворе, ожидая, когда можно будет разойтись по домам. А пока они взбирались бы на батут, подпрыгивали и кричали.

Нашлась бы бутылка сверхчистого оливкового масла, и рано или поздно кто-нибудь снова наполнил ее и пошел, чтобы поставить ее назад на полку в кладовку. И вот, то у вас были скользкие голые люди средних лет, ползавшие по трамплину и маслянистой траве, а, в конечном счете, все, что у вас останется — это бутылка оливкового масла, несколько маслин на дереве, дерево, фруктовый сад, пустое поле.

И Дьявол будет стоять там, чувствуя неловкость, надеясь, что, оказывается, он опоздал.

Дети были бы наверху, в своих спальнях, но не в постелях, они выглядывали бы из окон, вспоминая о том времени, когда они сами были старше. О том, что они уже никогда так не состарятся.

Но мир теперь моложе. Все стало проще. У девушки-из-группы-поддержки есть собственные родители, и все, что от нее требуется — ждать их возвращения домой, и тогда эта вечеринка закончится.

Два дня назад были похороны. Они прошли так, как, говорят, должны проходить.

Потом были хлопоты, люди, с которыми надо было разговаривать. Она была занята.

Она обняла на прощанье тетушку и дядю и пошла в дом, где проведет остаток своей жизни. Она распаковала все свои коробки, и люди из Армии Спасения доставили родительские вещи — одежду и мебель, кастрюли и сковородки, а другие люди — друзья ее родителей — помогали ей вешать одежду ее матери в гардеробную матери. (Но не в эту гардеробную.) Она сгребала рукой одежду матери и нюхала — заинтригованная, нетерпеливая, испуганная.

Вспоминая запах свитеров с монограммами, принадлежавших матери, она подозревает, что они будут ссориться из-за многого. Из-за мальчиков, музыки, одежды. Девушка-из-группы-поддержки научится не брать все это в голову.

Если бы ее дети сейчас были с ней, они бы сказали Я же тебе говорил(а). Что они говорили на самом деле, так это Вот подожди — будут и у тебя родители. Увидишь тогда.

Девушка-из-группы-поддержки потирает свой живот. Вы все еще там?

Она передвигала незнакомую потертую мебель так, чтобы ножки ее вставали в старые следы, оставшиеся на полу. Вот на диванной подушке отпечатались чьи-то ягодицы. Возможно, ее отец полюбит сидеть на ней.

Она просмотрела отцовские пластинки. На фонографе играла старая пластинка, эта запись была не из тех, что ей доводилось слышать прежде, и она сняла пластинку и вложила ее обратно в пустой белый конверт. Она изучила свидетельства о смерти. Пыталась придумать, что рассказать своим родителям об их внуках, что бы им хотелось узнать.

Только что по радио прозвучала ее любимая мелодия в самый последний раз. Много-много лет назад она танцевала под нее на собственной свадьбе. Теперь мелодия закончилась, но осталось ощущение, с которым она ее слушала. Иногда это настроение еще охватывало ее, но она не могла найти для него подходящего слова.

Сегодня вечером, через несколько часов, произойдет автомобильная катастрофа, и затем ее родители будут возвращаться домой. К этому времени все ее подружки уже уйдут, прихватив с собой блоки из шести бутылок, своих дружков, а также заново нанесенные слои лака на волосах и помады на губах.

Она думает, что немного похожа на свою мать.

До того, как все поднялись наверх, пока внизу еще царил кавардак, перед тем, как приехали полицейские, чтобы сообщить то, что должны сообщить, она стояла в родительской ванной. Она смотрелась в зеркало.

Она достала из мусорного ведра — ее осталось совсем на донышке — губную помаду — оранжево-красную, которая будет любимой. Но когда она посмотрела на себя в зеркало, то поняла, что ей не идет. Это не ее помада. Она прижала руку к груди, сильно надавила, почувствовала, как сердце бьется все быстрее и быстрее. Она не может краситься помадой матери, когда ее мать лежит на каталке в каком-то морге и ждет, когда ее зашьют, наденут на нее одежду; ждет, чтобы вздохнуть, очнуться, увидеть машину на встречной полосе и ускользнуть в сторону; увидеть своего мужа, мужчину, за которого собиралась когда-нибудь выйти замуж; ждет, чтобы вернуться домой и встретиться со своей дочерью.

Эти новоумершие всегда такие утомленные. Им так много предстоит осознать, понять, что с ними многое произойдет. Ведь впереди — целая жизнь.

Лучшая подружка девушки-из-группы-поддержки подмигивает ей. У Дьявола с собой фонарик с двумя сдохшими батарейками. Кто-то закрывает за ними дверь.

Скоро, очень скоро, уже сейчас, батарейки в фонарике Дьявола станут старыми и выдохнутся, и только тонкая полоска света пробивается из-под двери гардеробной. В гардеробной тесно и пахнет туфлями, краской, шерстью, сигаретами, теннисными ракетками, вспоминаются запахи духов и пота. Снаружи, за стенами гардеробной, мир становится моложе, а здесь, внутри, хранятся старые вещи. Девушка-из-группы-поддержки сложила их все сюда на прошлой неделе.

Большую часть жизни ее тошнит. Она плохо переносит путешествие во времени. Ее укачивает от времени. Как если бы она всегда была чуточку беременна, вы все еще там? а здесь, со всеми этими, не принадлежавшими ей старыми вещами ей, еще хуже, тем более что Дьявол всегда играет со временем.

Дьявол чувствует себя совсем как дома. Он с девушкой-из-группы-поддержки соорудил гнездо из курток, и они уселись на них лицом друг к другу. Дьявол наводит яркий ровный луч фонарика на девушку. На ней коротенькая легкомысленная юбочка. Коленки подняты, из юбочки получился домик. Домик полон теней, как и сама гардеробная. Дьявол вызывает в воображении другого Дьявола, другую девушку-из-группы-поддержки, оба они — размером с мышь, сидят под юбкой девушки-из-группы-поддержки. Гардеробная заполнена Дьяволами и девушками-из-групп-поддержки.

— Мне просто нужно за что-нибудь держаться, — говорит девушка. Если она будет держаться за что-нибудь, может быть, ее не вырвет.

— Прошу тебя, — говорит Дьявол. — Щекотно. Я боюсь щекотки.

Девушка-из-группы-поддержки наклоняется вперед. Она держит Дьявола за хвост. Затем прикасается к хвосту Дьявола своими помпонами. Он вздрагивает.

— Прошу, не надо, — говорит он. Хихикает.

Хвост Дьявола заткнут у него под ногами. Здесь не жарко, но Дьявол потеет. Ему грустно. Он не очень-то умеет грустить. Щелкает фонариком — включает и выключает. Вот — колено. Вот — рот. Вот — рукав свисает, совершенно пустой. Кто-то стучится в дверь гардеробной.

— Отстаньте, — говорит девушка-из-группы-поддержки. — Еще нет пяти минут. Даже близко.

Дьявол чувствует, что она улыбается ему, как будто они — старые друзья.

— Твой хвост. Можно потрогать? — спрашивает девушка.

— Что потрогать? — спрашивает Дьявол. Он немного возбужден, немного взволнован. У него достаточно опыта, чтобы все понимать, но здесь, в гардеробной, он новичок и поэтому нервничает. Сейчас ему еще везет. Девушки — женщины — в настоящее время вовсе не домашние животные, хотя и становятся более ручными, постепенно привыкают жить в домах. Меньше вероятности, что укусят.

— Можно потрогать твой хвост? — говорит девушка-из-группы-поддержки.

— Нет! — отвечает Дьявол. — Я стесняюсь, — говорит он. — Можешь только погладить мой хвост своими помпонами, чуть-чуть.

— Мы могли бы притвориться, — говорит девушка. — Предполагается, что именно это мы должны делать, ведь так? Мне нужно отвлечься, потому что, кажется, совсем скоро одна мысль завладеет мной. Похоже, от нее мне станет по-настоящему грустно. Я ведь молодею, знаешь об этом? И я буду продолжать становиться все моложе. Это не честно.

Она приставила ногу к двери гардеробной. Лягнула разок, как мул.

Она говорит:

— Вот ты — Дьявол. Тебе не надо беспокоиться ни о чем таком. Пройдет немного тысяч лет, ты снова вернешься в самое начало, и снова будешь в хороших отношениях с Богом, правильно?

Дьявол пожимает плечами. Все знают конец этой истории. Девушка-из-группы-поддержки говорит:

— Все знают эту старую историю. Ты — знаменитость. Ты как Джон Уилкс Бутс.[5] Ты — историческая личность и действительно сыграешь важную роль. Ты станешь Мистером, Несущим Свет, и во всех модных ресторанах ты будешь сидеть за лучшими столиками, и хоры ангелов, а также всевозможные мэтры, et cetera, ля, ля, ля — все будут петь вечные аллилуйя, передайте, пожалуйста, vichyssoise,[6] а потом Бог разберет мир на кусочки и спрячет их в гардеробную вроде этой.

Дьявол ухмыляется. Он пожимает плечами. Неплохая жизнь — торчать в гардеробных с девушками-из-групп-поддержки. А будет и еще лучше.

Девушка-из-группы-поддержки говорит:

— Это не честно. Я бы так ему и сказала, если бы он был здесь. Он снимет с неба звезды и вытянет левиафана назад из пучин безбрежной ванны, и ты будешь сидеть и есть татарский бифштекс из левиафана на обед. А где тогда буду я? Ты-то будешь рядом. Ты всегда рядом. А я буду становиться все младше и младше, и через жалкие несколько лет уже буду совсем не я, и мои родители будут молодеть, и так далее, и так далее, фьють — со свистом. Мы исчезнем, подобно вспышке света, и ты обо мне даже не вспомнишь. Никто не вспомнит обо мне. Все, чем я была, что делала, все те смешные слова, что я говорила своим друзьям, и их ответы мне — все это исчезнет. А ты проходишь весь путь назад. Ты ходишь туда и обратно. И ты мог бы всегда помнить обо мне. Что мне сделать, чтобы ты помнил меня?

— Пока мы тут, в гардеробной, — произносит Дьявол, он великодушен, — я буду помнить о тебе.

— Но через несколько минут, — говорит девушка, — мы снова выйдем из гардеробной, и бутылочка будет крутиться, а потом вечеринка закончится, и мои родители вернутся домой, и никто даже не вспомнит обо мне.

— Тогда расскажи мне историю, — говорит Дьявол. Он кладет ей на ногу свою когтистую мохнатую лапу. — Расскажи мне историю, чтобы я запомнил тебя.

— Какую историю? — спрашивает девушка-из-группы-поддержки.

— Расскажи мне страшную историю, — попросил Дьявол. — Смешную, страшную, грустную, веселую историю. Мне все хочется. — Говоря это, он чувствует, как виляет его хвост.

— Нельзя иметь все, — говорит девушка, берет его лапу и кладет ее снова на пол гардеробной. — Даже в рассказе. Нельзя услышать сразу все рассказы, какие тебе хочется.

— Знаю, — говорит Дьявол. Он хнычет: — Но мне все равно хочется. Мне хочется всего. Это — моя работа. Я даже хочу то, что у меня уже есть. Я хочу все, что есть у тебя. Я хочу то, что даже не существует. Вот потому я и Дьявол. — Он посмотрел с вожделением и устыдился, потому что она не видит его в темноте. Как глупо.

— Ну ладно, а что самое страшное? — спрашивает девушка-из-группы-поддержки. — Ты же специалист, правильно? Просвети меня немного.

— Самое страшное? — говорит Дьявол. — Хорошо, дам тебе два примера. Три. Нет, только два. Третий — это секрет.

Голос Дьявола меняется. Когда-нибудь потом, однажды, девушка-из-группы-поддержки будет слушать, как учитель начальной школы произносит алфавит в обратном порядке, а солнце будет двигаться за окном, и ей вспомнится Дьявол, и гардеробная, и полоска света под дверью, спокойный маленький кружок света, отбрасываемый фонариком на дверь гардеробной.

Дьявол говорит:

— Я не жалуюсь, — (именно что жалуется), — но прежде все делалось по-другому. Теперь уже так не делают. Не знаю, помнишь ли ты. Твои родители мертвы, и всего через несколько часов они приедут домой. Раньше это было страшно. А теперь — нет. Но попробуй представить себе: ты находишь что-то, чего не должно быть там.

— Например? — спрашивает девушка. Дьявол пожимает плечами.

— Детская игрушка. Мяч или ночник. Какой-нибудь дешевый хлам, но по весу он тяжелее, чем кажется, а иначе он легкий. Он сияет жирным светом, а иначе он поглощает свет. Когда ты его трогаешь — он неприятно подается. У тебя такое чувство, будто ты можешь туда провалиться. Кружится голова. Возможно, это уже записали на каком-то языке, который никому не дано расшифровать.

— Хорошо, — говорит девушка-из-группы-поддержки. Кажется, она немного повеселела. — А что еще?

Дьявол светит фонариком ей в глаза, щелкает, включая-выключая.

— Когда кто-то исчезает. Пропадает, просто так. Они отстают от тебя в очереди в парке развлечений или сбегают во время антракта в театре — может, они спустились вниз за почтой, или чтобы заварить чай…

— Это страшно? — спрашивает девушка-из-группы-поддержки.

— Раньше было — да, — отвечает Дьявол. — Раньше считалось, что самое худшее, что может произойти, если у тебя дети, — это когда кто-нибудь из них умирал или исчезал. Хуже было, когда исчезал. Что угодно могло с ними случиться.

— Теперь все лучше, — говорит девушка-из-группы-поддержки.

— Да, что ж. — Дьявол говорит: — В наши дни все становится лучше и лучше. Но — постарайся помнить, как все было. Исчезнувшие люди — только они не исчезли. Время от времени ты будешь их видеть — как они заглядывают к тебе в окна или через прорезь для почты во входной двери, низко пригнувшись. Ты увидишь их в бакалейном магазине. Как они сидят на заднем сиденье твоего автомобиля, согнувшиеся, как неуклюже они смотрятся в зеркале заднего вида. Они могут щипать тебя за ноги и дергать за волосы, пока ты будешь спать. Когда ты говоришь по телефону, они подслушивают, ты слышишь, как они слушают.

Девушка-из-группы-поддержки говорит:

— Как с моими родителями…

— Именно, — говорит Дьявол. — Тебе ведь снятся о них кошмары, правда?

— Не совсем, — говорит девушка-из-группы-поддержки. — Все говорят, что они, наверное, были хорошими людьми. Еще бы, взгляни на этот дом! Но иногда мне снится сон, что я в каком-то переулке и вижу своего мужа. Он совсем не изменился, он взрослый и не узнает меня. Оказывается, только я одна живу вспять. Наконец он узнает меня и спрашивает, что я сделала с нашими детьми.

Когда она видела мужа в последний раз, он пытался отращивать бороду. Ему так и не удалось сделать это толком. Сказать ему особенно было не о чем, но они довольно долго смотрели друг на друга.

— А как твои дети? — спрашивает Дьявол. — Ты не задаешь себе вопрос, куда они отправились, когда доктор снова запихнул их в тебя? Снятся ли тебе сны о них?

— Да, — говорит девушка-из-группы-поддержки. — Все так уменьшается. Боюсь, что так.

— А теперь представь себе, каково мужчинам! — говорит Дьявол. — Нет ничего удивительного в том, что мужчины боятся женщин. Неудивительно, что секс дается им с таким трудом.

Девушка-из-группы-поддержки скучает по сексу, ей не достает того чувства, что наступает после него — блаженства неудовлетворенного желания.

— По первому кругу все было лучше, — говорит Дьявол. — Не знаю, помнишь ли ты. Люди умирали, и никто не знал наверняка, что будет дальше. Возможности были самые разнообразные. А теперь все всё знают. Разве это не скучно?

Кто-то толкает дверь гардеробной, пытаясь открыть, но девушка-из-группы-поддержки поставила на нее ногу, прижавшись спиной к стене.

— О да, я помню! — говорит она. — Я помню, как была мертва! Я так многого ждала с огромным нетерпением. Не имела ни малейшего представления!

Дьявол вздрагивает. Он никогда особо не любил мертвых людей.

— Ну что ж, ладно, а как же чудовища? — спрашивает девушка. — Вампиры? Серийные убийцы? Пришельцы из космоса? Все эти старые фильмы?

Дьявол пожимает плечами.

— Н-да, конечно. Уродцы. Младенцы в стеклянных банках, залитые формальдегидом. Однажды кто-нибудь обязательно извлечет их из банок и расконсервирует. Женщины с зубами до пола. Зомби. Роботы-убийцы, пчелы-убийцы, серийные убийцы, оборотни. Сон, в котором ты знаешь, что спишь, но не можешь проснуться. Ты слышишь, как кто-то ходит по спальне, берет в руки твои вещи и снова ставит их на место, а ты все не можешь проснуться. Конец света. Науки. Никого не было рядом, когда она умерла. Плотоядные растения.

— Как славненько, — говорит девушка-из-группы-поддержки. Она сообразительная девочка. — И вовсе это не страшная история. Мне совсем не страшно.

— Ты не слушала? — спрашивает Дьявол. Он постукивает фонариком по своему большому переднему зубу. — Ну да ладно, все нормально, это неважно. Продолжай.

— Моя история, наверное, не правдивая, и я, к тому же, не собираюсь рассказывать ее с самого начала. Для этого у нас мало времени.

— Ну и хорошо, — говорит Дьявол. — Я — весь внимание. (В самом деле — весь.)

Девушка-из-группы-поддержки говорит:

— Так все-таки, кто собирается рассказывать эту историю? Сиди тихо и слушай. У нас кончается время.

Она рассказывает:

— Человек приезжает домой с собрания менеджеров по продажам. Он и его жена некоторое время жили раздельно, но решили снова пожить вместе. Они продали дом, в котором жили раньше. И теперь живут за городом, в старом доме в яблоневом саду.

Человек приезжает домой с делового собрания, а его жена сидит на кухне и разговаривает с другой женщиной, постарше. Они сидят на стульях, которые прежде стояли вокруг кухонного стола, но стола — нет. Как и микроволновки, а также полки с крючками, на которой висели кастрюли Сьюзан с медным дном. Кастрюли тоже пропали.

Муж ничего этого не замечает. Его внимание направлено только на другую женщину. У нее кожа — зеленоватого оттенка. Ему кажется, что он ее знает. Она и его жена, обе смотрят на мужа, и вдруг он понимает, в чем дело. Это — его жена. И та, и другая — это все его жена, только одна из них лет на двадцать старше. Иными словами, если не обращать внимания на зеленый цвет лица той, что постарше, обе они — одинаковые: те же глаза, тот же рот, та же родинка у самого уголка губ.

— Ну и как у меня получается пока?

— Так себе, — говорит Дьявол. Правда (правда — слабость Дьявола) заключается в том, что ему нравятся только истории о нем самом. Как, например, история о дьявольском свадебном торте. Вот это — история.

Девушка-из-группы-поддержки говорит:

— Становится лучше.

Становится лучше

Человека зовут Эд. Это не настоящее имя. Я его придумала. Эд и Сьюзан были женаты десять лет, пожили отдельно пять месяцев, теперь снова живут вместе вот уже три месяца. Три месяца они спят в одной постели, но не занимаются сексом. Как только Эд целует Сьюзан — она плачет. У них нет детей. У Сьюзан раньше был младший брат. Эд подумывает о том, чтобы завести собаку.

Пока Эд был на своем собрании, Сьюзан занималась кое-чем по дому. Она сделала кое-какую работу наверху, на чердаке, но мы не будем об этом. Пока не будем. Внизу в подвале, в свободной ванной комнате, она установила машину, о которой мы еще поговорим позже, и эта машина делает новых Сьюзан. Вообще-то Сьюзан надеялась, что машина вернет ей Эндрю. (Ее брата. Но ты это и так знал.) Но оказалось, что для того, чтобы вернуть назад Эндрю, требуется другая машина — побольше. Чтобы сделать такую машину, Сьюзан нужна помощь, поэтому новые Сьюзан могут, в конце концов, пригодиться. По прошествии следующих нескольких дней все Сьюзан объяснят все это Эду.

Она не думает, что от Эда будет большой прок.

— Привет, Эд, — говорит старшая зеленоватая Сьюзан. Она встает со своего стула и крепко обнимает его. Кожа у нее теплая, липкая. Пахнет кислым. Подлинная Сьюзан — это Эд думает, что она подлинная, а я понятия не имею, прав он насчет нее или нет, и позже он тоже не будет так уж уверен — сидит на стуле и смотрит на них.

Большая зеленая Сьюзан — неужели я говорю о ней так, как будто она похожа на Годзиллу? Она не похожа на Годзиллу, и все же что-то в ней напоминает Эду Годзиллу — может, то, как она топает по полу кухни, — так вот, она подводит Эда к стулу и усаживает его. Только теперь он замечает, что стол пропал. Он по-прежнему так и не сказал ни слова. Сьюзан, обе они, привыкли к этому.

— Во-первых, говорит Сьюзан, — на чердак вход запрещен. Там работают люди. (Я не имею ввиду новых Сьюзан. Все о Сьюзан я объясню через минуту.) Кое-какие гости. Они помогают мне в работе над проектом. Теперь о других Сьюзан, сейчас их — пять, еще трех ты увидишь чуть позже. Они — внизу, в подвале. Тебе в подвал ходить разрешается. Ты даже можешь там помогать, если захочешь.

Сьюзан-Годзилла говорит:

— Тебе не надо беспокоиться о том, кто из нас кто, хотя каждая чем-то отличается. Ты можешь всех называть Сьюзан. Мы обнаруживаем, что некоторые из нас, возможно, более временные, чем другие, или жирнее, или моложе, или зеленее. Похоже, это зависит от сорта.

— Так ты Сьюзан? — спрашивает Эд. Он поправляется:

— То есть, я хочу сказать, ты — моя жена?

— Мы все — твоя жена, — говорит Сьюзан помоложе. Она кладет руку ему на ногу и похлопывает, как пса.

— Куда девался кухонный стол? — спрашивает Эд.

— Я убрала его на чердак. Тебе сейчас вовсе не следует об этом беспокоиться. Как прошло твое собрание?

Еще одна Сьюзан входит в кухню. Она молода и цвета зеленых яблок или свежей травы. Даже белки глаз у нее травянистые. Ей, наверное, лет девятнадцать, и цвет ее кожи заставляет Эда вспомнить о змее.

— Эд! — говорит она. — Как прошло собрание?

— Все без ума от новой игры, — говорит Эд. — Она проявляет себя очень хорошо.

— Хочешь пива? — спрашивает Сьюзан. (Не имеет значения, которая из Сьюзан это говорит.) Она берет кувшин с зеленой пенящейся жидкостью и наливает ее в стакан.

— Это пиво? — спрашивает Эд.

— Это — пиво Сьюзан, — говорит Сьюзан, и все Сьюзан смеются.

Красивая, змеиного цвета девятнадцатилетняя Сьюзан водит Эда с экскурсией по дому. В основном Эд просто смотрит на Сьюзан, но он замечает, что исчез телевизор, а также все его игры. Все его тетради. Диван все еще в гостиной, но диванные подушки пропали. Позже Сьюзан замаскирует диван при помощи топора.

Сьюзан покрыла все окна нижнего этажа чем-то похожим на листы алюминиевой фольги. Она показывает ему внизу ванну, в которой одна из Сьюзан варит пиво Сьюзан. Другие Сьюзан развешивают длинные вязкие сгустки пива Сьюзан на сушилку для белья. Когда сгустки высохнут, из них сделают постель, гнезда для новых Сьюзан. К тому же они — съедобные.

Эд все еще держит в руке стакан с пивом Сьюзан.

— Пей, — говорит Сьюзан. — Ты же любишь пиво.

— Я не люблю зеленое пиво, — говорит Эд.

— Зато ты любишь Сьюзан, — говорит Сьюзан. На ней одна из его футболок и нижнее белье Сьюзан. Без лифчика. Она кладет руку Эда на свою грудь.

Сьюзан перестает размешивать пиво. Она выше ростом Эда и совсем чуточку зеленая.

— Ты же знаешь, Сьюзан любит тебя, — говорит она.

— Кто там наверху, на чердаке? — спрашивает Эд. — Может, Эндрю?

Рука его все еще на груди Сьюзан. Он чувствует, как бьется ее сердце. Сьюзан говорит:

— Не говори Сьюзан, что это я тебе сказала. Она думает, что ты еще не готов. Это — пришельцы.

Они обе уставились на него.

— Она все-таки нашла их по телефону. Это будет что-то грандиозное, Эд. Это изменит весь мир.

Эд мог покинуть дом. Он мог покинуть Сьюзан. Он мог отказаться пить это пиво.

От пива Сьюзан он не опьянел. Это же не настоящее пиво. Ты так и знал, верно?

Сьюзан — повсюду. Некоторые из них хотят поговорить с Эдом об их семейной жизни, или о пришельцах, а иногда они желают говорить об Эндрю. Некоторые из них все время работают. Эти Сьюзан всегда тащат Эда в пустые комнаты, чтобы болтать, целоваться, заниматься любовью, сплетничать о других Сьюзан. Или они не обращают на него внимания. Одна из Сьюзан — совсем маленькая. Выглядит на шесть или семь лет. Она ходит туда-сюда по лестнице и коридору и рисует маркером на стенах. Эд не уверен, что это — детский вандализм или важная для Сьюзан работа. Спросить ему неудобно.

Изредка ему кажется, что он видит подлинную Сьюзан. Ему бы хотелось сесть и поговорить с ней, но у нее всегда такой занятой вид.

К концу недели в доме не остается ни одного зеркала, и все окна закрыты. Разные Сьюзан занавесили все осветительные приборы полотнищами из пива Сьюзан, и поэтому все вокруг стало зеленым. Эд не уверен, но ему кажется, он тоже мог бы позеленеть.

Сьюзан нравится зеленый цвет. Всегда нравился.

Однажды Эд слышит, как кто-то стучит в парадную дверь.

— Не обращай внимания, — говорит Сьюзан и идет мимо него. Она несет коробку с лопастями от старого потолочного вентилятора и Рождественской гирляндой. — Это не важно.

Эд вытаскивает алюминиевую затычку из глазка двери и смотрит через него. За дверью стоит Стэн, выглядит спокойным. Так они и стоят: Эд по одну сторону двери, Стэн — по другую. Эд не открывает дверь, и в конце концов Стэн уходит. Павлины поднимают шум.

Эд учит некоторых Сьюзан играть в покер. Это получается не очень хорошо, так как, оказывается, все Сьюзан знают, какие карты на руках у других Сьюзан. Поэтому Эд придумывает игру, в которой это не имеет большого значения, но в итоге он чувствует себя одиноко. Ведь рядом — ни одного другого Эда.

Вместо покера они решают поиграть в бутылочку. Вместо бутылки они используют молоток, и его головка никогда не останавливается напротив Эда. Через некоторое время наблюдать за тем, как Сьюзан целует других Сьюзан, становится невмоготу, и он отправляется бродить по дому в поисках хоть одной Сьюзан, которая поцелует его.

В спальне на втором этаже всегда много Сьюзан. Сюда они отправляются ждать, когда начнут созревать. Все Сьюзан сидят, свернувшись клубочком в своих гнездах, созревают, спорят о том, как заканчивается одна старая история. Все они помнят ее по-разному. Некоторые из них, похоже, вообще ничего о ней не знают, но у них у всех — свое мнение.

Эд залезает в одно из гнезд и откидывается на спину. Сьюзан поднимает ногу, чтобы освободить ему место. Эта Сьюзан маленькая и круглая. Она щекочет его руку и утыкается лицом ему в бок.

Сьюзан передает ему стакан с пивом Сьюзан.

— Нет не так, — говорит Сьюзан. — У него случилась передозировка. Может, даже он сделал это намеренно. Мы не могли это обсуждать. Нас тогда было еще недостаточно. Мы старались переносить всю ту печаль самостоятельно. Так нельзя! А потом жена пытается убить мужа. Я пыталась его убить. Она выбивает из него дурь. Он неделю не покидает дом, даже к двери не подходит, когда его навещают друзья.

— Если их можно назвать друзьями, — говорит Сьюзан.

— Нет, там был пистолет, — говорит Сьюзан. — И у нее была любовная связь. Потому что она никак не может прийти в себя. Они оба не могут.

— Она унижает его на званом обеде, — говорит Сьюзан. — Они оба пьют слишком много. Все расходятся по домам, и она бьет посуду, вместо того чтобы ее помыть. Осколки тарелок разбросаны по всему полу в кухне. Кто-то обязательно поранится; у них нет машины времени. Мы знали, они до сих пор любят друг друга, но теперь это уже не имеет значения. Затем появляется полиция.

— Что ж, я помню все по-другому, — говорит Сьюзан. — Но, полагаю, так тоже могло быть.

Раньше Эд и Сьюзан все время покупали книги. У них было так много книг, что они обычно шутили о том, что хотели бы оказаться в изоляции из-за карантина или снегопада. Может, тогда им удалось бы прочесть все книги. Но все их книги отправились на чердак, вместе с лампами и кофейными столиками, велосипедами и картинами Сьюзан. Эд наблюдал за тем, как Сьюзан носит наверх книги в мягкой обложке, столовое серебро, старые настольные игры и музыкальные инструменты. Даже казу' [Казу — простейший духовой музыкальный инструмент.]. Энциклопедию Британика. Золотых рыбок, аквариум и маленькую жестяную коробочку с кормом для рыб.

Все Сьюзан прошлись по дому и взяли все, что смогли. Когда закончились книги, они разобрали книжные полки. А теперь они длинными полосами срывают со стен обои. Похоже, пришельцы любят книги. Они любят все, особенно Сьюзан. Со временем, когда новые Сьюзан созревают, они тоже отправляются на чердак.

Пришельцы обменивают вещи — книги, этих Сьюзан и кофейные кружки на другие вещи — механизмы, которые собирают Сьюзан. Эду очень бы хотелось потрогать одно из этих приспособлений, но Сьюзан говорит «нет». Ему даже не дозволяется помочь, разве только с пивом Сьюзан.

То, что строят все эти Сьюзан, занимает большую часть гостиной, кабинета Эда, кухни, прачечной…

Все Сьюзан не обременяют себя стиркой. Обе машины — и стиральная, и сушильная — исчезли, и Сьюзан совсем перестали носить одежду. Эду удалось сохранить пару шорт и джинсов. В данную минуту на нем шорты, а джинсы он завернул в подушку и устроил себе под голову, чтобы Сьюзан их не утащили. Всю остальную его одежду уже отнесли наверх на чердак.

… и ползет наверх по лестнице, распространяясь по второму этажу. Дом сверкает механизмами пришельцев.

Группы голых Сьюзан упорно трудятся весь день напролет, проверяя приборы, сбивая и сшивая свои механизмы воедино, начищая, вытирая и складывая вещи пришельцев друг на дружку. Если тебе хочется узнать, как выглядит этот механизм, представь себе подходящий, с научной точки зрения, объект, включающий в себя много алюминиевой фольги — импровизированный, невзрачный, кустарный и с виду даже немного опасный. Никто из Сьюзан точно не знает, что в конечном итоге будет делать механизм. Прямо сейчас он разводит пиво Сьюзан.

Когда пиво взбивают, оставляют ненадолго, потом еще немного размешивают, оно густеет, и получаются новые Сьюзан. Эду нравится наблюдать именно этот момент. Дом все больше и больше наполняется стеснительными, шумными, тихими, болтливыми, сердитыми, веселыми, зеленоватыми Сьюзан всех размеров, всех возрастов, которые работают над тем, чтобы разобрать дом кусок за куском, и затем — кусок за куском — собрать механизм.

Может, это будет машина времени, или машина для оживления мертвых, а может, дом станет космическим кораблем, постепенно, комната за комнатой. Сьюзан говорит, что пришельцы не делают таких различий. А может, это — фабрика для вторжения, говорит Эд, или механизм для исполнения приговора. Сьюзан говорит, что эти пришельцы — не такие.

В обязанности Эда входит: взбивать пиво Сьюзан длинной ровной доской — половицей, которую выломала Сьюзан — и сливать пенку, имеющую вязкую консистенцию, неприятно напоминающую сыр, в ведра. Он носит эти ведра вниз и готовит пиво-Сьюзан-суфле и пиво-Сьюзан-запеканку. Пиво-Сьюзан-сюрприз. Перевернутый Сьюзан-пирог. На вкус они все одинаковые, и ему начинает нравиться этот вкус.

От пива он не пьянеет. Оно не для этого. Я не могу сказать, для чего. Но когда он его пьет, ему не грустно. У него есть пиво, и работа на кухне, и зрело-зеленая хренотень. Все со вкусом Сьюзан.

Единственное, о чем он скучает — о вечерах за покером.

Наверху в свободной спальне Эд засыпает, слушая болтовню всех Сьюзан, а когда просыпается — его джинсы пропали, а он сам — голый. Комната пуста. Все созревшие Сьюзан ушли наверх, на чердак.

Когда он выходит в коридор, видит там маленькую Сьюзан, рисующую на стене. Она опускает маркер и вручает ему кувшин с пивом Сьюзан. Щипает его за ногу и говорит:

— Ты становишься красивым и зрелым.

Потом она подмигивает Эду и бежит по коридору.

Он смотрит на то, что она рисовала: Эндрю. Небрежные портреты Эндрю на всех стенах от пола до потолка. Он следует за рисунками по коридору, в главную спальню, где прежде он спал с подлинной Сьюзан. Теперь он спит где попало, с какой попало Сьюзан. Он уже не был в их спальне некоторое время, хотя замечал, как Сьюзан ходили туда-сюда с коробками, набитыми вещами. Когда он попадался им на пути, Сьюзан всегда его прогоняли.

Их спальня наполнена Эндрю. На стенах висят портреты Эндрю, которые Сьюзан рисовала на занятиях по изобразительному искусству. Эд уже забыл, какие неприятные и странные эти картины. На одной из них, самой большой, Эндрю в натуральную величину удерживает небольшое животное, похожее на хорька. Такое впечатление, что он душит зверька. Мордочка хорька задрана и раскрыта, все зубы обнажились. Такие картины, думает Эд, нужно обязательно отворачивать к стене на ночь.

Сьюзан поставила сюда кровать Эндрю, и книги Эндрю, письменный стол Эндрю. Одежда Эндрю развешена в гардеробной. В этой комнате нет ни одной машины пришельцев, но и ничего, что когда-либо принадлежало Эду.

Эд надевает на себя штаны Эндрю, ложится на кровать Эндрю, просто на минутку, и закрывает глаза.

Когда он открывает глаза, видит Сьюзан, сидящую на кровати. Он слышит ее запах, это спелый зеленый аромат. Он чувствует этот запах на себе.

Сьюзан говорит:

— Если ты готов, думаю, мы могли бы подняться на чердак вместе.

— Что здесь происходит? — спрашивает Эд. — Я-то думал, тебе нужно абсолютно все. Разве это барахло не должно было отправиться наверх на чердак?

— Это — комната для Эндрю, когда он вернется, — говорит Сьюзан. — Мы подумали, ему будет уютнее спать на собственной кровати. Все это ему может понадобиться.

— А что, если пришельцам будут нужны его вещи? — спрашивает Эд. — Что, если они до сих пор не могут сделать тебе Эндрю только потому, что не знают о нем достаточно?

— Это работает совсем не так, — говорит Сьюзан. — Мы уже близко подобрались. Разве ты не чувствуешь?

— Я странновато себя чувствую, — говорит Эд. — Со мной что-то творится.

— Ты созрел, Эд, — говорит Сьюзан. — Это ли не фантастика? Мы почти не верили, что ты когда-нибудь созреешь в полной мере.

Она берет его за руку и тянет, чтобы он встал. Иногда он забывает, какая она сильная.

— Итак, что происходит сейчас? — спрашивает Эд. — Я умираю? Мне не кажется, что я болен. Чувствую себя хорошо. Что случается, когда мы созреваем?

При тусклом свете Сьюзан выглядит старше, а может, она как раз и есть старше. Это ему нравится: видеть, как выглядела Сьюзан, когда была ребенком, и как она будет выглядеть в старости. Как будто они прожили все свои жизни вместе.

— Я так и не знаю, — говорит Сьюзан. — Давай пойдем и выясним. Снимай штаны, Эндрю, и я снова повешу их в гардеробную.

Они покидают спальню и идут по коридору. Эндрю на рисунках, круглые дверные ручки, циферблаты и составленные друг на друга блестящие приборы — все смотрят на них. В эту самую минуту вокруг не видно ни одной другой Сьюзан. Все они заняты внизу. Он слышит, как они над чем-то работают. На мгновение ему кажется, что все сейчас так, как было раньше, только лучше. Эд и Сьюзан одни в собственном доме.

Эд крепко держит Сьюзан за руку.

Сьюзан открывает чердачную дверь и — чердак полон звезд. Звезды, звезды, звезды. Эд в жизни не видел так много звезд. Сьюзан сняла с дома крышу. Откуда-то снизу доносится запах яблок из яблоневого сада.

Сьюзан садится на пол, скрестив ноги, и Эд садится подле нее.

Она говорит:

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне историю. Эд говорит:

— Какую историю? Сьюзан говорит:

— Может, историю, рассказанную на ночь? Когда Эндрю был маленьким, мы обычно читали такую книжку. Я помню одну такую историю о людях, которые зашли в пещеру под горой. Они проводят там ночь, едят, пьют, пляшут, но когда выходят наружу, оказывается, прошло уже сто лет. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как умер Эндрю? Я уже утратила чувство времени.

— Я не знаю таких историй, — говорит Эд. Он ковыряет свою чешуйчатую зеленую кожу и гадает, какая она на вкус. — Как ты думаешь, на кого похожи пришельцы? По-твоему, они похожи на жирафов? Или на мраморные статуи? На Эндрю? Как по-твоему, у них есть рты?

— Не говори глупости, — отвечает Сьюзан. — Они похожи на нас.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Эд. — Ты что, уже была здесь, наверху?

— Нет, — говорит Сьюзан. — Но Сьюзан была.

— Давай сыграем в карты, — говорит Эд. — Или в «Угадайку».

— Ты мог бы рассказать о том, как я впервые встретила тебя, — говорит Сьюзан.

— Я не хочу об этом вспоминать, — говорит Эд. — Все это прошло.

— Ладно, хорошо. — Сьюзан садится ровно, выгибает спину, проводит зеленым языком по зеленым губам. Она подмигивает Эду и говорит: — Расскажи мне, какая я красивая.

— Ты — красивая, — говорит Эд. — Я всегда думал, что ты красивая. Все ты. А как тебе я? Я — красивый?

— Не ехидничай, — говорит Сьюзан. Она придвигается к нему. Кожа у нее теплая и жирная. — Пришельцы скоро прибудут сюда. Не знаю, что случится после, но это и есть самое неприятное. Я всегда терпеть этого не могла. Я не люблю ждать. Как ты думаешь, может, Эндрю чувствовал то же самое, когда лежал в клинике?

— Вот вернешь Эндрю назад, спроси его самого. Зачем же спрашивать меня?

Сьюзан некоторое время молчит. А потом она говорит:

— Мы решили, что тебя мы тоже сможем сделать. Мы начали постигать, как это все происходит. В конечном счете, это будем ты, я и он — так же, как это было раньше. Вот только отладим его так, как отладили меня. Он не будет таким грустным. Ты заметил, что я больше не грустная? А тебе разве этого не хочется — не быть грустным? И, может, после этого мы проведем испытания по изготовлению еще и других людей. Начнем с самого начала. Сделаем все точно так же, как в этот раз.

Эд спрашивает:

— Ну и почему же они помогают тебе?

— Не знаю, — говорит Сьюзан. — То ли они считают нас смешными, то ли жалкими, из-за того, как мы торчим здесь неприкаянно. Можно будет спросить у них, когда они прибудут.

Она встает, потягивается, зевает, снова садится, на этот раз на колени Эду, опускает руку, запихивает в себя его твердеющий пенис. Вот так-то. Эд стонет.

Он говорит:

— Сьюзан. Сьюзан говорит:

— Расскажи мне историю. — Она извивается. — Любую. Все равно какую.

— Я не могу рассказать тебе историю, — говорит Эд. — Ни одна история не приходит мне в голову, когда ты делаешь это.

— Я остановлюсь, — говорит Сьюзан. Она останавливается. Эд говорит:

— Не останавливайся. Ну, хорошо. — Он кладет руки ей на талию и двигает ее, как будто взбивает пиво Сьюзан.

Он говорит:

— Давным-давно. — Он говорит очень быстро. У них иссякает время.

Однажды они занимались любовью, когда в спальню вошел Эндрю. Он даже не постучался. И, казалось, он вовсе не был смущен. Эду не хочется, чтобы они с Сьюзан трахались, когда появятся пришельцы. А с другой стороны, Эду хочется трахаться с Сьюзан вечно. Ему не хочется останавливаться ни из-за Эндрю, ни из-за пришельцев, ни даже из-за конца света.

Эд говорит:

— Жили-были мужчина и женщина, и они влюбились. Они оба были хорошими людьми. Из них получилась отличная пара. Все любили их. Это история о женщине.

Эта история о женщине, которая влюблена в некоего человека, изобретающего машину времени. Он собирается забраться так далеко назад в будущее, что закончит свое путешествие как раз в самом начале. Он просит ее отправиться вместе с ним, но она не хочет. Что там, в этом самом начале мира? Маленькие капельки жизни, плавающие вокруг большой капли? Адам и Ева в райском саду? Она не хочет играть в Адама и Еву; у нее полно других дел. Она работает в исследовательской группе. Обзванивает людей по телефону и задает им разные вопросы. Там, в самом начале, явно не будет телефонов. Сама мысль об этом ей противна. И тогда муж говорит ей: «Хорошо, вот как мы поступим. Я построю тебе другую машину, и если ты когда-нибудь решишь, что соскучилась по мне, или что ты устала и не можешь больше — залезешь в эту машину (прямо в этот ящик), нажмешь на эту кнопку и заснешь. И ты проспишь весь путь вперед и назад ко мне, где я тебя буду ждать. Я буду все время ждать тебя. Я тебя люблю». После этого они занимаются любовью, они занимаются любовью еще несколько раз, а потом он залезает в свою машину времени и — фьють — со свистом исчезает. Причем так быстро, что трудно поверить в то, что он вообще существовал. Тем временем она продолжает жить вперед, не спеша — то, что ему не захотелось делать. Она снова выходит замуж, опять занимается любовью, у нее появляются дети, у которых тоже появляются дети, и вот она уже старая женщина, и наконец готова. Она залезает в пыльный ящик в тайной комнате под яблоневым садом, нажимает на кнопку и засыпает. И она спит всю обратную дорогу, просто как Спящая Красавица, там, под садом, — годы и годы, которые летят, как секунды, она летит назад, мимо мужчин, сидящих за круглым столом под зеленым сукном, ты их можешь видеть сейчас, а вот теперь они снова исчезли, и павлины раскричались, и тот Сатанист подъезжает к дому, разгружает полный грузовик мебели, стирает свои пентаграммы. Вскоре старый застенчивый человек разберет свой дом и унесет с собой свой секрет, и яблоки уже снова на деревьях в саду, потом эти деревья цветут, и женщина теперь становится моложе, совсем чуть-чуть, морщины вокруг рта сглаживаются. Ей снится, что кто-то спустился сюда, в эту подземную комнату и смотрит на нее, лежащую в машине времени. Он долго стоит рядом. Ей никак не открыть глаза — веки такие тяжелые, да и просыпаться пока не хочется. Ей снится, что она — в поезде, который идет по рельсам задом наперед позади вагонов, и кто-то подбирает бревна, и гвозди, и балки, чтобы засунуть все в ящик, и потом они этот ящик спрячут. Деревья со свистом проносятся мимо, становясь все меньше и меньше, и потом они тоже исчезают. И вот она уже снова ребенок, вот она — младенец, а вот теперь она еще меньше, а затем — совсем маленькая, даже меньше, чем прежде. К ней возвращаются ее жабры. Но она еще не хочет просыпаться, ей хочется добраться прямо назад до самого начала, где мир нов и девственен, и все вокруг — спокойное и зеленое, ровное и сонное, все живое заползло назад в море, и ждет, когда она тоже вернется, и тогда можно начинать вечеринку. Она движется назад и назад и назад и назад и назад и назад и назад и назад и назад и назад…

Девушка-из-группы-поддержки говорит Дьяволу:

— У нас вышло время. Мы всех задерживаем. Разве ты не слышишь, как они колотятся в дверь?

Дьявол говорит:

— Ты так и не закончила историю. Девушка говорит:

— А ты так и не дал мне потрогать свой хвост. К тому же нет никакого конца. Я могла бы сочинить что-нибудь, но только вряд ли ты останешься доволен. Ты сам говорил. Ты никогда не доволен. А мне надо продолжать мою жизнь. Мои родители скоро будут дома.

Она встает и выскальзывает из гардеробной и захлопывает за собой дверь так быстро, что дьявол не верит своим глазам. В замке поворачивается ключ.

Дьявол пробует дверную ручку, и кто-то, стоящий с наружной стороны двери гардеробной, хихикает.

— Тише, — говорит девушка-из-группы-поддержки. — Успокойтесь.

— Что происходит? — спрашивает Дьявол. — Открой дверь и выпусти меня — это не смешно.

— Я обязательно выпущу тебя, — говорит девушка-из-группы-поддержки, — но попозже. Не сейчас. Сперва ты должен мне кое-что дать.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе что-то? — говорит Дьявол. — Ладно, что именно? — Он трясет ручку дверцы, проверяя.

— Я хочу хорошее начало, — говорит девушка-из-группы-поддержки. — Я хочу, чтобы мои друзья тоже были счастливы. Хочу ладить со своими родителями. Хочу счастливое детство. Хочу, чтобы все становилось лучше. Хочу, чтобы все продолжало становиться лучше. Хочу, чтобы ты был добр ко мне. Хочу быть знаменитой, не знаю, может, я могла бы стать юной актрисой, или победить в конкурсе по правописанию на государственном уровне, или даже просто приветствовать команды-победительницы. Хочу, чтобы был мир во всем мире. Чтобы были вторые попытки. И когда я выигрываю в покер, я не хочу ставить все выигранные деньги снова на кон, я не хочу возвращать хорошие карты в колоду — одну за другой, одну за…

Звездочка говорит:

— Мне очень жаль. Мой голос вот-вот охрипнет. Уже поздно. Перезвони завтра вечером.

Эд говорит:

— Когда я смогу позвонить тебе?

Стэн и Эндрю были друзьями. Добрыми друзьями. Как если бы они были из одного теста. Эд не виделся со Стэном некоторое время — не так, чтобы очень долго, но Стэн остановил его, когда тот шел вниз, в полуподвал. Это было накануне. Стэн схватил его за руку и произнес:

— Как мне его не хватает. Все время думаю — если бы я пришел чуточку пораньше. Если бы что-нибудь сказал. Знаешь, он ведь любил тебя и очень сожалел о том, что случилось с твоей машиной…

Стэн замолкает и просто стоит, глядя на Эда. Вид у него такой, словно он вот-вот расплачется.

— Ты не виноват, — сказал Эд и сам не понял, зачем он так сказал. Кто же виноват?

Сьюзан говорит:

— Перестань мне звонить, Эд. Ладно? Сейчас три часа ночи. Я спала, Эд, и мне снился такой хороший сон. Ты всегда все портишь — будишь меня среди ночи. Пожалуйста, прекрати, хорошо?

Эд ничего не говорит. Он готов хоть всю ночь вот так сидеть и слушать голос Сьюзан. А она в это время говорит:

— Больше никогда ничего не будет, и ты знаешь об этом. Случилось несчастье, и никто в этом не виноват, просто никуда от этого не денешься. Оно убило нас. Мы даже говорить об этом не можем.

Эд говорит:

— Я тебя люблю.

Сьюзан говорит:

— Я тебя люблю, но любовь здесь ни при чем, Эд, дело в выборе времени. Сейчас слишком поздно, и, похоже, всегда будет слишком поздно. Вот если бы мы могли вернуться назад и сделать все по-другому — я все время думаю об этом, — но это невозможно. У нас нет ни одного знакомого с машиной времени. Как ты думаешь, Эд, может, тебе со своими дружками-картежниками соорудить такую машину у Пита в подвале? В самом деле, к чему все твои дурацкие игры? Почему ты не можешь вместо этого построить машину времени? Перезвони, когда поймешь, что нам с этим делать, так как мне совсем невмоготу. Или не перезванивай. Прощай, Эд. Пойди поспи немного. Сейчас я вешаю трубку.

Сьюзан вешает трубку.

Эд думает о ней, спускаясь на кухню, чтобы подогреть стакан молока в микроволновке.

Она будет сидеть в кухне и пить молоко и ждать, когда он ей перезвонит. Он лежит в кровати, наверху, в своем доме посреди яблоневого сада. Обе двери его спальни открыты, и ночной ветерок проникает через ту дверь, которая никуда не ведет. Жаль, что ему не удастся уговорить Сьюзан прийти и посмотреть на эту дверь. Легкий ветерок пахнет яблоками — «Должно быть, так пахнет время», — думает Эд.

На полу у кровати стоит будильник. Стрелки и цифры светятся зеленым в темноте, и он подождет пять минут и затем позвонит Сьюзан. Пять минут. Тогда он ей перезвонит. Стрелки неподвижны, но он умеет ждать.

Кори Маркс

Объяснение

Пер. С. Степанова

Первый поэтический сборник Кори Маркса, «Отречение», куда вошло и публикуемое здесь стихотворение, был выпущен издательством Университета Иллинойса и стал победителем в Национальном открытом поэтическом конкурсе США. Кроме того, произведения Кори Маркса выходили во множестве журналов, включая «Antioch Review», «Black Warrior Review», «New England Review», «The Paris Review» и другие. Автор преподает в Университете Северного Техаса.

Вы ждете книгу, сэр.

Но стоит ли своих чернил роман,

если корабль героя никуда не приплывет,

на берег прибой не вышвырнет его перед двумя пастухами?

Пишу, не рассчитывая на снисхожденье.

Просто предупреждаю.

Слишком долго я думал,

что категорически уникален.

Но я встретил другого — внешне он неотличим от меня,

и вообще украл все мое.

Поначалу он был безобиден.

В кафе он читал по губам

и заказывал то же, что я.

Постепенно он перенял все мои привычки.

Так составляет словарь лексикограф,

начиная с рудиментарного узуса,

добавляя нюансы, контекст,

покуда его приближенье не станет исчерпывающим.

Вот спектакль! Бесстрастная автоцитата.

Меня он преследовал всюду.

Как-то в самом начале романа

я — мы — всю ночь ехал в поезде через горы,

думая въехать в роман.

Я обсуждал с ним детали,

он внимательно слушал, кивал

с одобреньем. Идеальная аудитория!

И вдруг заговорил. Представьте себя

перед зеркалом.

Ошеломляюще! Трудно

представить себя вне себя,

раскрывающим рот пред собою.

Начинаешь себя проверять,

все ли в порядке, на месте ль,

как смотришься со стороны.

Без зеркала уже невозможно,

этакий автокомментарий —

то, что в нем видишь.

Он — книга, законченная.

Он исчез… О, как жестоко, представьте!

Перед глазами лишь поезд, горы, поселки…

Подчас хочу позвать его.

Каким именем звать? Моим?

О нем я расспрашивал на улицах, в кафе и в отелях.

Описывая его, я показывал на себя.

На меня косо глядели. Я не слеп,

И не важно, сколь мир слеп, по мне.

Поймите мое равнодушье,

стремленья канули в бездну зияющих волн.

Безрукому, что чувствует руку свою,

далеко до меня. Я не чувствую руку,

что на месте, а все ж не со мной,

на столе, за дверью, которую надо найти,

авторучка, бумага, и волны строк — моих строк —

она вершит дело свое.

Потерпите, сэр, не спешите,

ведь иногда мы — не мы.

Эрик Шеллер

Ассистент доктора Якоба

Пер. И. Савельевой

Эрик Шеллер, биолог, художник и писатель, до конца 2003 года преподавал в Университете Нью-Гемпшира, а затем перевелся в дартмутскип колледж. Вместе со своей женой, Паулеттой Верджер живет в Нью-Гемпшире. Паулетта — ювелир, и в своих работах она часто использует растительные мотивы.

К последним по времени работам Шеллера относятся иллюстрации к альбомам «The Exchange» и «The City of Saints and Madman» Ван Дер Мейера, рисунки и подписи к ним для «The Silver Web», а также статья в весьма авторитетном медицинском справочнике «The Thackery T. Lambshead Pocket Guide to Eccentic and Discredited Diseases», недавно выпущенном в издательстве «Nightshed Books».

По словам Эрика Шеллера, «Ассистент доктора Якоба» — рассказ об утрате невинности. А еще об орудиях, при помощи которых мы пытаемся разложить мир на отдельные составляющие, несмотря на все его протесты.

«Ассистент доктора Якоба» впервые напечатан в «Nemonymous», издаваемом Десом Левисом.

В определенном возрасте человек перестает мечтать и живет воспоминаниями. Я остановился у кухонного окна с Вискерзом, свернувшимся в клубочек — у меня на руках. Его тельце вибрировало от беззаботного мурлыканья, так свойственного представителям кошачьей породы. Он никогда не тревожился о завтрашнем дне. Или о дне вчерашнем. Лишь бы в его миске не кончалась еда, имелось бы тепленькое местечко для спокойного сна, да птичьи трели за окном в качестве развлечения. Не думаю, чтобы ему было знакомо чувство разочарования.

К сожалению, я не настолько удачлив. Я знаю, что с каждым годом на оконном стекле, через которое сейчас смотрю на улицу, прибавляется копоти, а ветер, сотрясающий стекло, приносит только холод.

Зима и течение времени — вот два бича для моих костей.

Словно услышав мои мысли, полицейский внизу поплотнее запахнул куртку и поднял воротник.

И все же я еще помню то далекое время, когда первый зимний снегопад был великолепным актом мироздания, а холод не в силах был проникнуть даже под самую тонкую одежду. Словно мне снова восемь лет, и я бегу по тротуару, снежная поземка заметает мои следы, а дыхание вырывается густыми белыми клубами. Вот я поскользнулся на повороте к своему дому, но устоял на ногах и одним махом преодолел три шага, остававшиеся до входной двери. Даже не сняв куртки, я сажусь за стол, опускаю ложку в тарелку с томатным супом и откусываю почти половину сэндвича с салями. Щеки сначала покалывает от тепла, а потом они начинают гореть. Совсем рядом, за моей спиной, стоит мама, мой веснушчатый ангел-хранитель с рыжими волосами. Мама целует меня, благодаря за то, что не опоздал к обеду, а потом ставит на стол вазу с цветами.

— Ну вот, — говорит она и отступает на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. — Тебе нравится?

Вот такая сценка при ослепительном свете давно минувшего зимнего дня сохранилась в моей памяти. Но здесь что-то не так; я больше не доверяю воспоминаниям.

Никаким воспоминаниям.

Но об этом я не стал говорить в недавней беседе с полисменом.

Одетый в штатское полицейский присел напротив меня на краешек расшатанного стула, поверх которого висело довольно потертое одеяло. В углу, под книжной полкой, притаился Вискерз и настороженно следил за незнакомцем, посягнувшим на его место.

Полицейский достал небольшой блокнот и постучал по нему обгрызенным кончиком шариковой ручки.

— Вы помните доктора Сэмюеля Якоба? — спросил он меня.

На лице полисмена был то ли шрам, то ли врожденный дефект, но уголок его рта так причудливо изгибался, что казалось, он постоянно ухмыляется.

В моих глазах он прочел явное непонимание и, наклонившись вперед, произнес чуть более громко и отчетливо:

— Доктор Сэмюель Якоб. Он проживал в Данбери, на Мейпл-стрит, двести двадцать четыре. В соседнем доме с вашим.

На меня пахнуло горчицей и солониной. Я все так же продолжал смотреть на полицейского, не понимая, о ком идет речь. Наконец вспомнил.

— Доктор Якоб! Но это же было лет пятьдесят назад, по крайней мере. Я был тогда еще совсем мал.

Опять воспоминания. Да, я был тем мальчиком.

И я действительно был знаком с доктором Якобом. Сомневаюсь, что знал его первое имя, а если и знал, то наверняка никогда к нему так не обращался — он был очень уважаемым человеком в те респектабельные времена. Доктору принадлежал самый большой дом в нашем квартале — просторное белое здание в колониальном стиле, возведенное в прошлом столетии. Однако, несмотря на немалое состояние, доктор жил один, без семьи. Возможно, это и послужило причиной его знакомства с соседским мальчишкой. Трудно было не заметить шумного молодого соседа. Я был только счастлив разделить с ним послеобеденные часы и выходные дни. Его дом был хранилищем книг и всяких презанятных вещиц. Но не это, и даже не драгоценная коллекция корабликов из дерева и слоновой кости, расставленная на книжных полках, даже не огромная фотокамера на треножнике привлекала меня в первую очередь. В довершение ко всему доктор Якоб увлекался садоводством. Он не был из тех простых любителей, которые копаются в земле на заднем дворе. У него имелась оранжерея, небольшой хрустальный дворец, примыкающий к дому, собственное заколдованное царство, скрытое от посторонних глаз густым кустарником живой изгороди. Там, среди орхидей, лилий и роз, я проводил бесчисленные часы, наблюдая, как доктор Якоб поливает, подрезает побеги и всячески ухаживает за хрупкими растениями.

В своем хобби он был подлинным художником и, вероятно, состоял членом многочисленных клубов цветоводов, а в его стеклянном убежище бесконечной чередой распускались диковинные цветы. Мне хорошо запомнилось изобилие красок, хотя сам доктор Якоб носил костюм унылого серого цвета. Но его подопечные не разделяли пристрастий хозяина и предпочитали такие яркие и чувственные краски, что при взгляде на некоторые орхидеи у меня почему-то вспыхивал румянец на щеках, а живот странно напрягался. На эти цветы я не мог смотреть подолгу.

Еще мне запомнилось, как доктор Якоб уверенно двигался среди растений, как бережно и уверенно орудовал садовыми ножницами и, вероятно в силу профессиональной привычки, сыпал латинскими названиями, хотя никогда не забывал назвать и второе расхожее имя цветка. Он захватывал пурпурный цветок средним и безымянным пальцами, остальные прижимал к ладони, а потом негромко произносил на незнакомом языке:

— Haemanthus coccineus. — Потом переводил взгляд на меня, едва достающего до его локтя, и пояснял: — А для тебя это кровавая лилия.

Помню ли я сейчас эти чужестранные названия?

Нет.

Зато я помню, как иногда его глаза на короткое время вспыхивали, словно от запретного наслаждения, когда ловкие пальцы срезали благоухающий цветок и продевали в петлицу пиджака. В такие моменты доктор Якоб и сам расцветал, поворачивался ко мне, выпячивал грудь и демонстрировал единственный яркий мазок краски на самой унылой из всех серых тканей.

Это была вполне понятная радость, и казалось, не существовало более сильного наслаждения для садовода-любителя.

Но случались и другие дни, когда доктор Якоб получал новые редкие растения, и тогда, глядя на него, можно было подумать, что для него поют ангелы небесные, — торжественно-широкая улыбка всепоглощающей радости буквально освещала его лицо.

Особенно прекрасными в оранжерее мне казались кусты роз. Они прибывали с обернутыми мешковиной корнями, а их тонкие стебли на первый взгляд не представляли ничего особенного, вот только несколько нежных бутонов показывали тончайшие алые и розовые лепестки. После ряда манипуляций, после обрезки отклонившихся побегов, после удаления садовыми ножницами и специальным ножом мелких отростков то здесь, то там — с помощью незаметных деревянных распорок и нескольких витков проволоки кусты принимали более совершенную форму. Я с благоговейным восторгом наблюдал за тем, как доктор ходил кругами около массивного куста, а потом решительно брался за тщательно заточенные инструменты. Предварительный осмотр всегда занимал немалую часть времени, чтобы каждое изменение безошибочно соответствовало первоначальному замыслу. Позже, во время цветения, я не мог сдержать восторга, потому что в зависимости от желания доктора Якоба бутоны могли распускаться постепенно, покрывая куст яркой красочной волной. Или день за днем сдерживать рвущиеся наружу и угрожавшие разорвать зеленые футляры лепестки и наконец вспыхнуть ослепительным взрывом и превратить растение из зеленого в ярко-алое всего за одну ночь.

Я сказал, что наблюдал за действиями доктора Якоба, и так оно и было на протяжении долгого влажного лета и холодной зимы, когда ревущие керосиновые обогреватели превращали оранжерею в уголок экзотических джунглей посреди снежных просторов. Целый год я только наблюдал, а потом доктор Якоб протянул мне садовые ножницы.

— Ты уже достаточно насмотрелся, — сказал он мне и показал на молоденькую розу в углу оранжереи. — Она твоя.

Я прожил по соседству с доктором Якобом два года, и это время ярко запечатлелось в моей памяти.

А полисмену, не ведая, в чем состоит его дело, я сказал следующее:

— Да, я его знал. Но не слишком хорошо, я ведь был еще совсем ребенком.

— Он недавно умер, — сказал полицейский. — В возрасте девяносто одного года.

Затем он помолчал, наблюдая за моей реакцией и задумчиво работая языком в попытках вытащить застрявший между зубов кусочек мяса.

Я ничего не ответил и ждал продолжения.

— Он до последнего дня жил в том же доме в Данбери, где вы с ним познакомились. Он прожил там всю жизнь. Доктор Якоб был одинок, и к нему приходила женщина для помощи по дому. Она и обнаружила тело. Никаких родственников мы не нашли.

Я подумал, что доктор Якоб мог упомянуть меня в своем завещании.

— Во время подготовки дома к аукциону там обнаружились некоторые любопытные вещи. Фотографии. Вот почему и вызвали полицию.

Полицейский положил блокнот на колени — перевернутая страница вся была покрыта бессмысленными каракулями. Затем он сунул руку в карман куртки, достал пакет и вытащил оттуда пачку фотографий:

— Как вы понимаете, это только копии.

Полицейский положил пачку на журнальный столик и подтолкнул ко мне:

— Посмотрите. Хотя это и не слишком приятное зрелище.

На всех фотографиях были запечатлены человеческие трупы.

Результаты работы хирурга были засняты с близкого расстояния. С отдельных частей тел была удалена кожа, на следующих снимках эти же самые фрагменты освобождались от слоя подкожного жира, затем от мускулов. Были запечатлены и более глубокие исследования — местами мышцы были рассечены и под ними обнажались внутренние органы; на одной из фотографий грудная клетка была вскрыта пилой, чтобы показать легкие и сердце.

Я увидел лишенную кожи человеческую кисть без большого пальца, зато остальные пальцы были разведены так далеко друг от друга, что образовывали ровный полукруг.

Я увидел голову женщины, у которой были удалены глазные яблоки, лежавшие тут же, на щеках, а губы были так растянуты, словно женщина ужасающе ухмылялась прямо в камеру.

В конце концов, доктор Якоб был врачом.

Но фотографии будоражили сознание гораздо сильнее, чем самые подробные пособия по хирургии. Это были не просто иллюстрации к учебнику анатомии — в этих снимках чувствовалась тесная связь с личностью фотографа. Кроме того, на изображениях было слишком много крови. Оставшаяся на трупах кожа была испещрена темными пятнышками, и повсюду вокруг разрезов виднелись подсыхающие потеки.

Мне казалось, что препараты для занятий по анатомии должны быть более тщательно очищены.

И я не думал, что трупы могут истекать кровью.

Полицейский внимательно наблюдал, как я перебираю фотографии, и постепенно мне стало ясно, что он расположил их в определенном порядке. Сначала шли изображения отдельных частей трупов, а потом я увидел снимки, представляющие тела во всей их полноте. Вот только они лежали не на обычных хирургических столах и больничных каталках. Тела поддерживались в вертикальном положении при помощи шестов и веревок, да еще им были приданы определенные позы: ноги, разведенные, как при ходьбе, руки в процессе жестикуляции, а головы повернуты, словно во время разговора. Эти эффекты достигались при помощи проволоки, закрученной вокруг конечностей, а иногда и пропущенной сквозь тело. И повсюду виднелась кровь. Каждый разрез, каждая рана, а их было великое множество, были отмечены потемневшими потеками крови, совершенно черной на зернистых снимках. Кровь стекала с истерзанных тел и скапливалась внизу. Но и этого было мало: темные ручейки не поддавались законам гравитации, а были направлены и размазаны загадочным образом, образуя таинственные знаки не поддающейся расшифровке каллиграфии.

Мои глаза затуманились от слез.

Я покачал головой и протянул пачку фотографий полисмену.

— Не знаю, что и сказать, — попытался я произнести, но смог только беззвучно пошевелить губами.

— Вы поняли, где были сделаны эти снимки? — спросил он. — В оранжерее, позади дома. Там много окон и очень хорошее освещение. Посмотрите.

Полицейский показал мне снимок окровавленной женщины, обвитой проволокой. Снимок был немного передержан, и кожа, там где ее не запятнала кровь, светилась белизной. Фоном к фотографии служили полки, заставленные цветочными горшками.

— В самом доме для такого кадра было бы слишком темно. Я только ошеломленно кивнул.

Полицейский вытащил фото из моих пальцев и бережно положил в пачку, не забыв удостовериться, что снимок попал на то самое место, откуда был извлечен.

— После такой находки мы перекопали оранжерею и весь участок. Мы считали, что там могут быть захоронены отснятые останки тел. Ничего подобного. Только у самого крыльца обнаружились кости собаки.

Наверное, это был Блэки, а может, и какой-то другой пес, живший в доме после того, как я уехал.

— Мистер Якоб был врачом, и в этом отношении у него бесспорно были большие возможности. Он мог похоронить свои жертвы на кладбище или отправить в крематорий вместе с неопознанными трупами. Сейчас это невозможно проследить. Но в одном вы можете быть уверены. Одно мы знаем наверняка. — Полицейский подался вперед на своем стуле и так пристально уставился в мои глаза, что я не посмел отвести взгляд. — Этот человек был убийцей. Люди, над которыми он проводил свои опыты, были еще живы.

Я подумал о ручейках почерневшей крови на отснятых телах.

— Я не могу определить, сколько времени он поддерживал в них жизнь. Но на некоторых снимках рты разинуты, словно люди пытаются кричать, однако можно заметить, что у них вырезаны языки или перерезаны глотки. Они не могли произнести ни звука.

Я судорожно сглотнул.

— Вероятно, вам интересно знать, почему я все это рассказываю вам, да еще демонстрирую снимки.

Я кивнул. В темных глазах полицейского качнулось мое отражение.

— Есть один снимок, на который вы, вероятно, не обратили особого внимания. Эта фотография особенно нас заинтересовала. — Полицейский выпрямился и выжидающе посмотрел на меня. — Вы не запомнили ее? — Он покопался в пачке, выдернул один из снимков и протянул мне. — Вы это видели?

Да, я видел эту фотографию. Я заметил ее, когда перебирал всю пачку, но ничего не сказал. Но я не удивился и тому, что полисмен выделил ее из всего множества и теперь хочет услышать мое мнение.

Именно этого я и ожидал.

На снимке были запечатлены двое детей. Девочка лет пяти-шести со светлыми волосами, расчесанными на прямой пробор. Лицо было изрезано до неузнаваемости, а одна рука с широко растопыренными пальцами, возможно сломанная, неестественно заведена назад, за голову. Вторым ребенком на снимке был мальчик. Он стоял на коленях рядом с девочкой и не смотрел в камеру. В правой руке мальчика виднелся нож, наполовину погруженный в брюшную полость, все внимание его было поглощено исследованием внутренних органов.

Полицейский вытянул руку и постучал по фотографии шариковой ручкой:

— Нас очень заинтересовал этот мальчик. Мальчик на снимке стоял к камере спиной.

— Вы не знаете, кто это мог быть? Может, кто-то из детей, живших по соседству? Посмотрите повнимательнее. Я знаю, что это нелегко, но все же постарайтесь.

Жестоко исковерканное тело девочки вышло на снимке очень четко, а вот мальчик получился несколько смазанным, вероятно, из-за того, что он пошевелился во время съемки.

Я покачал головой и едва смог выговорить «нет».

— Что вы сказали?

— Нет, — повторил я.

Я прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как полисмен усаживается в свою машину. Полисмен с фотографиями.

И этот снимок: мальчик, девочка и кровь.

Горячие слезы подступили к глазам и вырвались наружу. Я услышал, как они с негромким стуком падают на пол.

Вискерз в моих руках завозился, и я неловко погладил его по голове.

Я узнал ту девочку с фотографии. Узнал в тот же момент, как только увидел снимок. Она повернулась к солнцу, протягивала к нему руки, словно в одно и то же время загораживалась от его лучей и жаждала света; так розовые кусты оберегают свои нераспустившиеся бутоны. Я узнал каждый изгиб ее тела.

Я вспомнил, как подрезал и изгибал ее веточки, подражая доктору Якобу и его настойчивости в формировании растений. Он не раз утверждал, что некоторыми цветами, красивыми сами по себе, стоит пожертвовать ради общего облика куста, а если обрезать некоторые ветки, можно в будущем получить более здоровые и крупные бутоны. Я прилагал все усилия, чтобы если и не достичь совершенства, то по крайней мере показать, что разделяю его взгляды.

Вот таким он и запечатлелся в моей памяти — розовый куст, тянущийся к скудному зимнему солнцу, и маленький мальчик, подражающий своему наставнику.

В фотографиях полицейского, должно быть, что-то не так. Может быть, свет, проходящий через линзы объектива, исказил изображение и воспроизвел совершенно другие образы. А может, само время изменяет природу вещей и приводит их в соответствие с темными отклонениями сознания зрителя, так что розовый куст превращается в окровавленное тело ребенка.

Я не мог допустить ничего другого.

Я же прекрасно помню, как держал в руках ножницы и нож, как срезал цветущие ветки. Я помню благоуханное тепло внутри оранжереи.

В то субботнее утро я провел несколько прекрасных часов, а когда снова посмотрел на небо, оказалось, что солнце уже высоко, а я обещал матери вернуться домой в полдень. Доктор Якоб, сидя на деревянной скамье, склонился над горшком с орхидеей с садовым совком, а рядом с ним на скамье лежали обрезки стеблей и клочки губчатого мха. Я извинился за то, что отвлекаю его от работы, и спросил о времени. Он улыбнулся. Затем вытер руки полотенцем, вытащил из кармана золотые часы и нажал кнопку, чтобы откинуть крышку с циферблата.

— Без пяти двенадцать, — сказал он. — Думаю, тебе пора возвращаться домой. Твоя мама тебя ждет.

Доктор Якоб посмотрел в тот угол, где я трудился, и я, проследив за его взглядом, увидел на полу обрезанные листья, веточки и выщипанные бутоны, которые не успел убрать.

— Прекрасно, — сказал доктор Якоб, указывая рукой на розовый куст. — Ты хорошо поработал. Очень хорошо. Передай своей маме, что она может тобой гордиться.

Я зарделся от гордости.

— А теперь поторопись. Я сам все уберу.

Я действительно заторопился, ловко обогнул треножник с фотографической камерой, схватил куртку с крючка на двери, набросил ее на плечи и, не застегиваясь, понесся по тротуару. Выпавший накануне снег разлетался под ногами и сверкал в лучах солнца кристаллами совершенной формы. Не замедляя бега, я свернул на дорожку к дому, а там, внутри, было тепло, меня ждала мама и вкусный обед.

Она оглянулась, когда я ворвался в дверь. Мама улыбнулась, сверкнув немного искривленными зубами.

— А вот и ты, мой маленький генерал.

Тут она заметила, что одну руку я прячу за спиной.

— О, а что ты мне принес?

Мама вытянула шею, чтобы заглянуть мне за спину, но я отступил на шаг назад и не дал ей посмотреть.

— Ничего, совсем ничего, — ответил я.

Но я не мог и не хотел долго скрывать свой сюрприз. Я протянул ей розы, как рыцарь протягивает букет своей королеве. Это были цветы из оранжереи, срезанные мною с того самого куста. Их было пять, каждый цветок — само совершенство, с идеальными бархатистыми полукруглыми лепестками винно-красного цвета. Там, где во время моего сумасшедшего бега на растения попали снежинки, теперь блестели капли воды.

Все было так, как запечатлелось в моей памяти. В моих воспоминаниях.

Но вот что мне очень хочется знать: что именно увидела мама в моих протянутых руках? Что именно она приняла и поставила в вазу на столе, пока я садился обедать?

Что она увидела?

М. Шейн Белл

Пагоды Сибура

Пер. Е.Королевой

М. Шейн Белл — автор романа «Никойи» и множества рассказов, опубликованных в журналах, сети Интернета и различных антологиях. Он проживает в Солт-Лейк-Сити.

«Пагоды Сибура» — прелестный образчик исторической фантазии о детстве композитора Мориса Равеля и пагодах из французского фольклора. Пагоды — волшебные создания, встречающиеся в старинных французских сказках, наполняющие дремучие леса чарующими звуками своей музыки. Рассказ был опубликован в сборнике «Зеленый человек: Сказки волшебных лесов» и в 2002 году получил премию «Небьюла».

Однажды Морис едва не умер, мать вынесла его на берег реки Ньев, и жизнь его навсегда переменилась. Тогда ему было десять. Стоял теплый день, около полудня, июнь 1885 года. Легкий ветерок дул с побережья, и в том месте, где сидели Морис и его матушка, ощущался запах морской соли. Его мама верила в целебность такого ветра.

— Когда приедет папа? — спросил он у мамы.

— Может быть, даже сегодня, — отвечала она. — В письме сказано, что скоро.

— А он привезет доктора, чтобы пустить мне кровь?

— Не волнуйся, — сказала она. Она отодвинула волосы у него со лба. — В Сибуре никто не будет пускать тебе кровь, Морис. Я не позволю.

Морис прислонился к матери и немного подремал на солнышке. Когда он проснулся, ему захотелось пройтись вдоль реки. Да, у него был жар, да, он плохо себя чувствовал, но он хотел пойти вверх по течению. Его неодолимо тянуло туда, хотелось узнать, что скрывается за пределами видимости. Мама следила, как он ковыляет по берегу.

— Не уходи слишком далеко, — крикнула она, обрадованная, что он почувствовал себя настолько хорошо, чтобы идти самому, но обеспокоенная, как бы он не ушибся.

Морис медленно шел по берегу реки. Он подобрал камышинку и со свистом рассекал ею траву перед собой. Трава сменилась цветущими кустами, и местность плавно поднялась к лесу. Небольшая речка, журча по камням, стекала, чистая и холодная, с Пиренейских гор.

Почти сразу под деревьями, на широкой поляне, Морис увидел стены заброшенной гончарной мастерской. Пятьсот лет назад эта мастерская поставляла сверкающие тарелки и суповые миски мавританским и христианским дворам. После того как эта территория отошла к Франции, ее изделия ценились во дворцах и богатых домах Парижа, Лиона и Марселя. Но почти все члены семейства, владевшего гончарней, были казнены на гильотине во время Революции. Немногие уцелевшие больше не захотели держать мастерскую.

Крыша провалилась. Окна в каменных стенах зияли дырами. Морис поднялся на цыпочки и заглянул в одно из окон. Он увидел траву, растущую там, где когда-то по гладкому полу сновали работники.

Морис обошел разрушенную постройку и остановился в изумлении. Три высоких холма внизу у реки сверкали на солнце. Он никогда не видел ничего подобного. Среди маргариток, шиповника и кружевных папоротников солнце играло и искрилось на том, что издалека казалось самоцветами. Как будто он наткнулся на сокровищницу эльфов.

— Мама! — закричал он, потому что хотел, чтобы и она увидела это чудо. — Мама!

Но она была слишком далеко, чтобы услышать. Тогда он решил не шуметь — если на тех насыпях драгоценности, ему не хотелось привлечь внимание кого-нибудь, гуляющего по лесу. Сначала он наполнит карманы, а потом приведет сюда маму. Если он нашел драгоценности, они смогут купить домик на побережье, он поправится, и папа приедет жить с ними. Они снова будут счастливы.

Он медленно спустился к насыпям. Под ногами захрустело, и он понял, что идет по осколкам фарфора и стекла. Когда он дошел до холмов, он понял, что сверкало на солнце: осколки посуды. Насыпи были старыми кучами мусора из гончарни. На них не сделаешь состояния.

Морис набрал горсть обломков, осторожно, чтобы не порезаться, и отнес их к реке. Он позволил воде смыть грязь, налипшую на осколки за долгие годы. Через некоторое время он стряхнул воду и разложил горсть фарфоровых черепков, мокрых и блестящих, на берегу. Некоторые были с золотой каемкой. А на одном оказалась целая черная геральдическая лилия. Три осколка были из голубого фарфора, такого нежного и тонкого, что через них можно было видеть очертания предметов, если смотреть на свет.

Морис устал и взмок. Он немного посидел, тяжело дыша. Когда ветерок раздвинул ветки деревьев, солнце заиграло на отмытых в воде осколках. Морису понравилось это место. Пусть здесь нет драгоценных камней, но здесь приятно мечтать о том, что ты богат. Здесь приятно мечтать, что ты снова здоров. Это место навевало мечты.

Он сидел тихо и достаточно долго, чтобы те, кто замер при его приближении, снова начали двигаться и петь. Сначала птицы, затем бабочки, затем Морис увидел, как кучки фарфоровых осколков медленно поплыли над землей: одна кучка, затем еще одна, затем больше, чем он смог сосчитать. Они медленно двигались между цветами и вокруг кочек.

Морис сидел тихо, очень тихо. Он не знал, что заставило кусочки фарфора собраться вместе и двигаться. Он дрожал, но не смел бежать, с опаской наблюдая, едва осмеливаясь дышать. Иногда лишь три осколка двигались вместе. Иногда целая горстка. Двигавшиеся кусочки были яркими и чистыми, острые края сточены. Одна небольшая группка из шести снежно-белых кусочков приблизилась к вымытым Морисом осколкам. Остановилась у одного из голубых и попятилась, словно в изумлении.

И тогда Морис услышал пение. Это была странная музыка, нежная и едва различимая, ему пришлось напрячься, чтобы услышать ее. Ее заглушал обычный птичий гомон. Однако белоснежные осколки позвякивали, передвигаясь, и среди позвякивания пел высокий чистый голос. Ему показалось, что музыка звучит как-то по-китайски.

Подтянулись другие горстки фарфора: розовые и белые, а в некоторых горстках все осколки были разноцветные или с узорами. Когда вокруг него их собралось довольно много, до Мориса явственно донеслась музыка. И, слушая ее, Морис забыл о своем страхе. Создания, способные музицировать, не причинят вреда, подумал он. Казалось, в своих песнях они обсуждают достоинства каждого отмытого Морисом осколка. Морис медленно потянулся и взял белый осколок с черной лилией. Он положил его рядом с маленькой кучкой терракотовых обломков и подумал, что это хорошее сочетание.

Всякое движение и музыка прекратились. Осколки медленно опустились на землю. Окажись кто-нибудь рядом, он не заметил бы их и не подумал, что в них есть что-то особенное. Морис положил руку обратно на колени и замер. Он хотел, чтобы они снова задвигались. Он хотел, чтобы они пели.

Прошло некоторое время, прежде чем это вновь началось. Птицы уже долго пели одни, а бабочки кружились над Морисом, когда терракотовые кусочки медленно сложились в ступенчатую пирамидку, крупные кусочки внизу, мелкие — наверху. Осколок с лилией был зажат в середине, словно щит.

Похоже на елку, подумал Морис.

Но чем дольше он всматривался, тем яснее видел: это похоже на китайский храм. Тогда он знает, что это за существа.

— Пагоды, — прошептал он. — Пагоды!

Мама рассказывала ему о пагодах. Она говорила, они похожи на крошечные китайские храмы. Это создания, сделанные из самоцветов, хрусталя и фарфора, они живут во французских лесах. Если будешь к ним добр, они могут вылечить тебя. Морис думал, что это просто сказки.

Он посмотрел на сверкающую реку, а затем на блестящие осколки рядом с собой.

— Пожалуйста, вылечите меня, — прошептал он. — Я хочу выздороветь. Прошу, помогите мне.

Он не знал, что следует сделать. Может быть, нужно дотронуться до одного из осколков. Какая-то сила тогда вольется в него и излечит. Он протянул руку и легко коснулся терракотовых кусочков.

Они тут же осели. Он поднял поочередно каждый из осколков, затем положил на место. Он ничего в них не увидел. Он не нашел даже намека, на что же похожа пагода внутри своего керамического одеяния.

— Пожалуйста, помогите мне, — шептал он. — Мамины доктора не могут, а я не хочу, чтобы папин снова пускал мне кровь.

Но ничего не произошло. Когда он услышал, что его зовет мама, он очень осторожно встал. Он не хотел наступить на пагоды. Он снял туфли и обдумывал каждый шаг, стараясь идти по траве и цветам, а не по битому фарфору. Он надеялся, что не задел ни одну пагоду.

Мама обнаружила его на ступенях гончарни, где он сидел, завязывая шнурки.

— Тебя так долго не было, — сказала мама. Она огляделась, ожидая его. — О, как здесь красиво! Горы осколков прямо сияют! Но не ходи здесь босиком, Морис, ты можешь порезать ноги.

— Я осторожно, мама, — ответил Морис.

Она улыбнулась и взяла его за руку. Они медленно пошли домой.

Ей не пришлось его нести.

Тем же вечером, с трудом держась на ногах из-за жара, Морис достал из-под кровати коробку, где лежали его драгоценности. Там были письма от отца, старательно перевязанные красной лентой. Их он отложил в сторону. Еще в коробке было тринадцать франков, которые ему удалось скопить, завернутые в записку к родителям, где он просил их поделить деньги меж собой.

Их он тоже отложил. Был яркий красно-бело-синий мешочек, в котором лежало семь оловянных солдатиков, которых бабушка прислала ему из Швейцарии.

И еще был калейдоскоп. Это было самое большое его сокровище. Блестящая медная трубка с зеркалами внутри. Тот, кто смотрел с одного конца, видел великолепные узоры; с другого конца располагалось отделение, которое можно открыть. В это отделение Морис складывал кусочки стекла, бусинки и полоски цветной бумаги, из которых в калейдоскопе получались волшебные узоры. Самые обычные вещи становились в нем прекрасными. Он мог менять картинки, когда ему хотелось, и вместе с мамой они проводили приятные часы, гуляя в поисках битых цветных стекол, достаточно мелких, чтобы поместиться внутрь. Он отвинтил крышку и вытряхнул три яркие синие стекляшки и хрустальную бусину. Высыпал из мешка оловянных солдатиков и уложил в ряд на дно ящика. Потом положил в мешочек осколки и бусину.

Он отнесет это пагодам, решил он. Может быть, они помогут, если подарить им что-нибудь.

Утром кровь из носа шла без остановки. Он засунул в нос лоскуты ткани, и мама заставила его лечь, но каждый раз, когда он вынимал затычки, нос снова кровоточил.

— Папа приедет сегодня? — спросил он.

— Может быть, а может быть, завтра утром.

Морис задумался. Он хотел увидеть отца. Ему становилось лучше, когда папа держал его на руках. Но ему не нравился доктор, которого папа привозил с собой, и маме не нравился. Хорошие врачи, как называла их мама, советовали создавать ему покой и давать лекарства, чтобы снять боль. Доктор, которого нашел папа, считал, что вылечит Мориса, пуская ему кровь. Папе приходилось удерживать его, пока доктор надрезал руку и сцеживал кровь в чашку. От этого тошнило, и кружилась голова, и он пугал всех своим плачем. Вот почему мама увезла его из Парижа в Сибур, к другой бабушке.

— Мы не могли бы снова пойти на реку? — спросил он. Мама засмеялась, но потом посмотрела в окно и отложила шитье. Сколько еще будет утр, когда ему захочется чего-то подобного, подумала она? Кровь из носа можно перетерпеть.

Она взяла с собой еду и запасные лоскуты для носа. Они медленно пошли к реке. Морис не мог дождаться, когда будет можно уйти. Проглотив несколько кусочков и рассовав по карманам лоскуты, он направился к деревьям. Его мама была рада, что он идет самостоятельно, но она не смогла удержаться.

— Осторожнее, Морис, — крикнула она.

День выдался прохладный, и на Морисе был толстый свитер. Он снял ботинки, подходя к старым мусорным кучам. Он шагал вдоль реки очень осторожно, осторожно, чтобы не нарушить расположение фарфоровых осколков и чтобы не порезать ноги. Он начал узнавать кусочки, из которых состояли одеяния пагод: они были яркие и обточенные — те, что сохранили цвет, а не те, что покрыты грязью и пылью.

Морис осмотрел землю, прежде чем сесть, и сел там, где сидел накануне. Он вслушивался, но китайской музыки не слышал.

— Пагоды? — позвал он шепотом. — Пагоды?

Ничто не шевельнулось. Он оглянулся вокруг и увидел несколько кучек, которые узнал: терракотовые осколки с черными лилиями, светло-розовые осколки, совершенно белые.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Я принес вам подарки.

Он вынул из кармана мешочек и раскрыл его на коленях. Достал один кусочек синего стекла и положил поверх ближайшей белоснежной кучки. Он не был уверен, но ему показалось, что она едва заметно дрогнула от его прикосновения. Он подождал немного, затем положил хрустальную бусинку на терракотовые обломки.

Медленно, кусочек за кусочком, обломки терракоты поднялись. Морис смотрел, как бусина перекатывается с осколка на осколок, передается от одного к другому и застывает на самом верху.

Другие пагоды задвигались. Они поднялись и собрались вокруг Мориса, держась на расстоянии. Он снова слышал их позвякивающую музыку и вдруг понял, что они спрашивают.

— Я Морис, — ответил он. — Меня зовут Морис Равель. Они запели ему, ему показалось, они называют свои имена.

Он никогда прежде не слышал таких. Кажется, терракотовые обломки выпевали «Ти Ти Тин».

— Так вы все китайцы! — засмеялся он.

Затем закашлялся и какое-то время не мог остановиться. Многие пагоды осели на землю, пока он кашлял. Но не Ти Ти Тин. Тот даже немного придвинулся к мальчику.

— Вы можете мне помочь? — спросил у него Морис. — Можете вылечить меня? Скажите мне, что делать, и я сделаю.

Все осколки замерли. Музыка окончательно замолкла.

— Я знаю, мои подарки не очень ценные, но это все, что я догадался принести сегодня.

Ничего не произошло. Пагоды больше ничего не говорили. Прошло немного времени, Морис видел, что пагоды движутся вокруг него. Он видел, как они копают в некоторых местах, выкапывают, решил он, осколки, которые подходят для их одеяний. В других местах они возводили что-то вроде защитного вала четырех или пяти дюймов высотой с острыми, выступающими наружу фарфоровыми краями. Каких крохотных врагов они опасаются? Как бы то ни было, они занимались своими делами, позабыв о его присутствии.

Когда он услышал голос матери, он босиком дошел до ступеней мастерской. Там и нашла его мать.

— Кровь из носа все еще идет? — спросила она.

Морис вынул затычки, кровь не шла. Он выбросил лоскуты, и они с мамой пошли домой.

В тот день кровь из носа больше не шла.

Перед сном бабушка заварила ему травяной чай, который она выписала из Испании. Священник из Сан-Себастьяна благословил этот чай, и бабушка даже заплатила, чтобы он приложил пакетик к кресту святой Терезы Авилской. Бабушка верила — чай излечит Мориса. Он выпил полную чашку, чтобы порадовать ее. На вкус чай был неплох.

Мама принесла из спальни свою щетку с серебряной ручкой и принялась расчесывать бабушке волосы. Она делала это каждый вечер перед сном. Ему нравилось класть голову бабушке на колени и наблюдать за ее лицом, пока мама расчесывала ей волосы. Бабушка прикрывала глаза и замирала, откинув голову назад. Иногда Морис засыпал, наблюдая за бабушкой, и маме приходилось будить его, чтобы отвести в постель. В этот вечер он не заснул. Он лежал головой на коленях у бабушки, пока мама не закончила расчесывать ее, тогда она повела его спать.

— Расскажи мне о пагодах, — попросил он маму, пока она до подбородка укутывала его одеялом.

— О, это волшебные существа! — ответила она. — Они живут в хрустальных и фарфоровых городах, спрятанных в лесу. Теперь люди редко видят их и их города. Но когда я была маленькой, твоя бабушка рассказывала мне о нехорошем человеке, который обнаружил такой город неподалеку отсюда. Он попытался украсть их драгоценности, однако пагоды напали на него со своими хрустальными мечами. Он бежал, но у него на руках и ногах на всю жизнь остались шрамы. И по этим шрамам каждый в Сибуре понимал, что он вор, и остерегался его.

Она поднялась, чтобы уйти.

— А пагоды могут лечить людей? — спросил Морис. — Раньше ты говорила, что могут.

Она посмотрела на Мориса, присела на край кровати и взяла его за руку.

— Иногда во сне можно услышать их пение, — сказала она. — Своей музыкой они навевают исцеление. Надеюсь, этой ночью ты услышишь их музыку, Морис. Как бы мне хотелось, чтобы пагоды поселились у нас в саду. Я бы позвала их к твоему окну и позволила петь всю ночь.

Когда мама ушла, Морис потрогал нос. Кровь не шла, хотя с зимы нос кровоточил почти каждый день. Он подумал о прогулках, которые теперь может совершать сам, несмотря на жар.

Пагоды помогают ему. Он уверен. Если он сможет остаться здесь подольше, они вылечат его.

Морис спал хорошо, но музыки не слышал. Он проснулся оттого, что на кухне спорили родители. Отец приехал. Часть его хотела выпрыгнуть из кровати, бежать в объятия отца, но он не стал этого делать. Вместо того он лежал, прислушиваясь к разговору. Слова было плохо слышно. Он встал с постели и съежился у двери. Услышал, как его отец произносит слова «доктор» и «кровопускание». Потом:

— Я тоже хочу, чтобы он поправился! Он же мой сын.

— Я никому не позволю снова пускать ему кровь, — отвечала мать.

— У него по-прежнему появляются синяки? У него по-прежнему жар?

— Да, но…

— Тогда доктор Перро знает, как ему помочь! Он использует старинные методы лечения лихорадки, опухолей, кровотечений из носа и беспричинного появления синяков у детей. Я верю в его методы больше, чем в травы и благословения священников.

— Морису здесь лучше. То, что делаем мы с мамой, помогает, хотя я не знаю, имеет ли благословение священников к этому отношение. Он сейчас настолько окреп, что каждый день гуляет. Он спит по ночам. А как он будет спать в Париже со всем этим уличным шумом?

— Ты не щадишь себя, — говорил отец. — Ты не можешь делать для него все сразу. Мы знаем недостаточно, Мари.

— Я знаю достаточно, чтобы не делать ему хуже.

— Все доктора, которых мы находили, сдались, сказали, создайте ему покой. Наконец доктор Перро решил, что может его спасти. Разве тебе не кажется, что мы обязаны попытаться, Мари? Не думаешь ли ты, что мы до конца дней будем корить себя за то, что не попытались?

Морис услышал достаточно. Он выпрямился и открыл дверь. Увидел родителей, сидящих за большим деревянным столом перед очагом. Бабушка еще оставалась в своей спальне.

— Морис, — воскликнул отец. Он встал и шагнул к сыну. Морису не хотелось, чтобы отец прикасался к нему, но тот уже опустился на колени и притянул его к себе. — Дай-ка на тебя посмотреть! Загорел. Наши соседи в Париже подумают, что я усыновил крестьянского мальчишку, когда я привезу тебя домой.

— Я не хочу в Париж, папа, — сказал Морис. — Не забирай меня туда.

— Ты не хочешь в Париж? Как можно такое говорить? Наш дом в величайшем городе мира.

— Я люблю здесь лес, папа. Он волшебный.

— Все леса волшебные, — ответил отец.

Мать расставляла тарелки, и, когда вышла бабушка, они сели завтракать. Сыром, свежим хлебом, клубникой и молоком.

— Не увозите меня больше в Париж, — выпалил Морис, прежде чем кто-нибудь успел проглотить хотя бы кусочек.

Мать с отцом переглянулись. Некоторое время все ели молча. Отец откашлялся.

— А когда ты ходишь на свои прогулки, Морис? — спросил он. — Можно мне сегодня пойти с тобой? Я хочу посмотреть на твой волшебный лес.

Морис понял, что выбора у него нет. Они пошли, на этот раз в полдень. Морис беспокоился. Он не хотел, чтобы отец нечаянно наступил на пагоды или разрушил их. Он решил не водить отца к кучам битого фарфора. Они остановятся у старой гончарни или вообще не будут заходить под деревья. Он скажет, что ему стало плохо, и отцу придется вести его домой.

Отец нес в одной руке корзину с едой, а другой держал за руку Мориса. Они прошли через сад, где работала бабушка. При их приближении она распрямилась и потерла спину.

— Какое прекрасное лето, — произнесла она. — На растениях почти нет слизней. И на салате нет, и в клубнике я нашла только одного на прошлой неделе. Если бы еще отогнать птиц.

— Я сделаю пугало, когда мы вернемся, — пообещал отец Мориса. — Оно поможет.

Бабушка улыбнулась и снова взялась за мотыгу. Морис с отцом дошли до реки. Морис не был голоден.

— Ты должен есть, чтобы становиться сильнее, — сказал отец. — Вот, возьми еще кроличьей грудки. Мясо сделает тебя крепче.

— Да, папа, — ответил он и съел мясо. Оно было солоноватое и вкусное.

— Те деревья и есть лес, где ты гуляешь? — спросил отец, указывая рукой.

Скоро они уже были под деревьями у развалин гончарной мастерской. Они шли медленно. У Мориса заболели ноги, ему не пришлось это выдумывать.

— Может, посидим здесь немного? — спросил Морис, и они присели на ступени.

Отец растер Морису ноги, потом обнял за плечи и притянул к себе.

— Я… — начал он, но тут же умолк. Отвернулся. Просто держал Мориса за плечи.

Морис посмотрел на кучи фарфора. Они сверкали, но отец ничего о них не сказал. Морис оглядывался вокруг в поисках пагод, но не увидел ни одной. Это его не удивило. Они спрятались при их приближении.

Но что-то шевелилось на ближайшей куче. Что-то темное. Морис выпрямился. Отец пнул что-то у себя под ногами, и Морис увидел, что это слизняк в панцире. Он немного полежал в пыли, куда его сбил отец, а затем пополз к кучам.

— Это все слизни на той насыпи, папа? — спросил Морис. Отец посмотрел туда, куда он указывал.

— Думаю, да. Странно. Я никогда не видел, чтобы они так собирались. — Он поднялся, чтобы пойти к куче.

Морис схватил его за руку.

— Не надо, папа!

— Это просто слизни, Морис.

— Нужно внимательно смотреть, куда наступаешь. Можно навредить кому-то и не заметить.

— Это слизням-то? Твоя бабушка будет признательна, если мы их затопчем.

— Нет, ты не понимаешь. Если мы туда пойдем, давай я покажу, куда надо ступать.

Отец снова сел рядом с ним:

— Значит, волшебное начинается здесь, да? И чему же мы не хотим навредить?

Его отец весело улыбнулся. Морис знал, папа считает это игрой, но ему было все равно. Он должен добраться до насыпей и увидеть, что происходит.

— Сними ботинки и ступай туда же, куда и я, — сказал Морис.

Они расшнуровали ботинки, и отец пошел вслед за ним. Морис беспокоился по поводу больших ног отца, но по дороге он не заметил ни одной пагоды, на которую отец мог бы наступить. Осколки, мимо которых они проходили, не были вымытыми и обточенными.

Ближайшая куча представляла ужасное зрелище. Она вся была покрыта слизнями в панцирях. Они облепляли ее темной массой, иногда слоем в три-четыре штуки.

— Тестацеллы, — произнес отец, — панцирные слизни. Они едят земляных червей и других слизней. Не удивительно, что в саду у бабушки нет слизняков. Если такие тестацеллы появляются где-нибудь, они сметают все на своем пути.

Морис высматривал пагоды. Куда они ушли, чтобы спастись от этих мерзких слизней, пожирателей других слизней?

— Я никогда не видел столько сразу, — продолжал отец. — Может быть, у них брачный сезон?

Морис ощутил, как его охватывает паника. Он знал, эгоистично думать только о себе, но если слизни сделают что-нибудь с пагодами или прогонят их отсюда и он не сможет их найти, он никогда не поправится.

— Кажется, они пытаются добраться до тех двух куч, но что-то им мешает, — сказал отец.

Это был построенный пагодами вал. Теперь Морис понимал, чего опасались пагоды, зачем они строили стену. Но что нужно здесь слизням? И где сами пагоды?

Потом он увидел терракотовые осколки и осколок с геральдической лилией, лежащие на земле у разрушенной части стены. Три слизня шуршали среди обломков.

— Нет! — выкрикнул Морис. Он помчался к Ти Ти Тину.

— Вернись, Морис! — позвал отец. — Ты поранишь ноги!

Но Морис не поранился. Он шагал по траве, цветам и слизням. Он радовался хрусту панцирей под ногами. Он снял с Ти Ти Тина трех слизней и выкинул их в реку, опустился на колени, чтобы поднять кусочки пагоды.

— Что это? — тихо спросил отец. Он стоял рядом.

— Пагода, — ответил Морис. Он едва мог говорить. Он не заплачет, сказал он себе. Он не позволит себе плакать на глазах у отца.

Отец опустился на колени рядом с Морисом:

— Что такое пагода?

Морис протянул на ладони терракотовые осколки, чтобы отцу было видно. Поднял кусочек с черной лилией.

— Его положил я, — пояснил он. — И подарил ему хрустальную бусину. Я не вижу бусины.

— Вот она, у твоей правой ноги. — Отец поднял бусину и отдал Морису.

— Я видел, как они строили эту стену, — сказал Морис, кивая на низкую стенку перед ними. — Но не знал, для чего они это делают.

— Тогда этот твой пагода храбрец.

Морис увидел, что некоторые пагоды, которых он узнал, лежат по эту сторону стены: розовая, белая с кусочком синего стекла, который он подарил, разноцветные кучки.

— Нам нужно идти, папа. Они не смогут биться, пока ты смотришь.

Отец встал. Он собрал горсть слизней и швырнул их в реку.

Морис шагнул вперед и положил кусочки Ти Ти Тина рядом с другими пагодами. Может быть, они сделают что-нибудь для него. Он утер глаза и немного подождал, но ни одна пагода не поднялась. Ему хотелось, чтобы они доверились его отцу и поднялись помочь Ти Ти Тину, или хотя бы поднялись, чтобы сражаться со слизнями.

— Они пробили твою стену вон там, — сказал отец. — Давай выкинем слизней, которые заползли на кучу.

— Это не моя стена, — возразил Морис.

— Стену пагод, я хотел сказать.

Морис пошел за слизнями, которые переползли через стену. Они копошились среди осколков пагод за стеной. Они их едят. Морис догадывался, шагая вперед, что, возможно, он топчет пагоды, а не только слизней. Он не знал, что хуже: его вес или панцирные слизняки. Он бросал слизней в реку, горсть за горстью. Ноги болели, и руки болели, из носа снова пошла кровь.

— Морис, — позвал отец. — Идем домой. Ты сделал все возможное.

Они сели на ступени разрушенной мастерской и стянули отсыревшие носки.

— Лучше просто выбросить, — сказал отец. — Никто не станет их стирать.

Обтерли ноги о траву и натянули ботинки. Морису пришлось запрокинуть голову, чтобы кровь не накапала в них, пока он обувается. Он нашел окровавленные затычки, которые выбросил днем раньше, и сунул их в нос. Он видел новых слизней, медленно ползущих к насыпям.

— Пагоды помогают мне, папа. Они лечат меня. Папа на некоторое время задумался.

— Уверен, это так, — сказал он. — Мы все хотим тебе помочь. Твоя бабушка — священниками. Мама — хорошей едой, сном и покоем. Я тоже хотел бы сделать что-нибудь для тебя, Морис. Я старался. Уверен, пагоды сделают что смогут.

Он взял сына за руку и повел. Когда они вышли на дорогу, ему пришлось нести Мориса.

Но Морис решил, что не сделал всего возможного, чтобы помочь пагодам. Он лежал в лихорадке и слушал, как родители тихонько разговаривают за столом. Отец пытался убедить мать вернуться в Париж на недельку-другую. Морис знал, что там будет. Доктор Перро и кровопускание. Морис знал, что там с ним будет без пагод.

А пагодам самим нужна помощь. Он не может позволить слизням сожрать их, помогают они ему или нет. Разумеется, никто не поверит его рассказам о пагодах. Все решат, что он это выдумал.

После того, как родители и бабушка ушли спать и он некоторое время прислушивался к похрапыванию отца, Морис выбрался из-под одеяла. Он не раздевался и натянул на себя одеяло до того, как пришла мама, поэтому никто не догадался, что он до сих пор в одежде. Он надел свитер. Подхватил ботинки, открыл дверь спальни и оглядел большую комнату. Никто не бодрствовал. Он босиком прокрался на кухню и осторожно придвинул стул к буфету. Встал на стул и открыл верхнюю дверцу. Достал бабушкин мешочек с солью. Он потом отдаст ей часть своих денег, чтобы расплатиться за соль. Слизняки ненавидят соль. Ею-то он и отгонит их от пагод.

Он тихо закрыл за собой дверь дома и пошел по дороге. Светила яркая луна, и дорога явственно белела впереди. У реки ему пришлось отдохнуть, но скоро он уже был у разрушенной гончарни.

Под деревьями было темно. Ветер вздыхал в ветвях. Ночью под деревьями было совсем иначе. Может быть, это из-за слизней лес изменился, подумал Морис. Он поспешил к кучам. Слизни снова пробили стену и заполонили половину второй насыпи. Он взволнованно высматривал пагоды, но не видел ни одной. Он искал кусочки Ти Ти Тина, но их не было там, куда он их положил. Пагоды, рядом с которыми он оставил Ти Ти Тина, тоже куда-то передвинулись.

Он осмотрелся.

— Не бойтесь, — позвал он. — Это я, Морис. Я пришел помочь вам сражаться!

Он начал посыпать солью слизней у себя под ногами. Они тотчас сворачивались в шарики при прикосновении соли. Он взял горсть соли и швырнул в массу слизней выше по насыпи, у отверстия, которое Морис считал входом в подземелье пагод. Слизни корчились и сворачивались, когда на них падала соль. Они то заползали в свои панцири с насечками, то полностью вываливались наружу и заползали снова. Как, должно быть, щиплет их соль, думал Морис, но он пришел на помощь пагодам. Теперь поздно отступать.

— Где вы? — звал он пагод. — У меня только один мешочек соли. Покажите, где особенно нужна помощь, пока соль не кончилась.

И он увидел пагоду, одну из белых, белую с кусочком синего стекла. Стоящую на краю второй насыпи. Существо подняло кусочек стекла, будто бы в приветственном салюте. Но потом Морис понял, что оно указывает на что-то. Он посмотрел и увидел Целую тучу слизней, медленно переползающих стену и кишащих в низине между второй и третьей кучей.

Морис понял, почему они кишат там и что они там едят!

— Я иду! — прокричал он.

Он напал на слизней с тыла. Он посыпал солью слизняков, лезущих через стену, и оставил их корчиться. Он начал сыпать соль на слизней в низине, но их было слишком много. Он хватал горсть за горстью, швырял их в реку, потом снова сыпал соль.

Он увидел других пагод, розовых, и белых, и многоцветных. Они стояли на линии обороны у основания третьей насыпи — и у них в самом деле были хрустальные мечи! Морис видел, как они сверкают в лунном свете. Мечи были тонкие, как иглы. Он видел, как они колют ими слизней в пасти. Они выжидали, пока слизняки зависнут над ними, раскроют пасти, и тогда кололи мечом и быстро отступали. Слизняки пытались кусать их, но падали и уже не шевелились.

Пагоды целят через пасть в мозг, догадался Морис.

Он не видел Ти Ти Тина.

— Ти Ти Тин! — звал он. — Ти Ти Тин! Но не видел его.

— Слизни убили его? — спрашивал он других пагод, но у них не было времени пропеть ответ.

Морис начал беречь соль. Тех слизней, на которых соль не попала, он бросал в реку. Пагоды наступали на посыпанных солью слизней и легко поражали их мечами, пока те корчились в соленой агонии. Морис утомился вконец и сел передохнуть на третьей насыпи, там, где не было слизней и не было пагод, и сменил затычки в носу. Тот кровоточил постоянно. Он попытался потуже заткнуть его, хотя и знал, что кровь все равно пропитает лоскуты и снова начнет капать на одежду.

Он хотел спать. Он устал. У него был жар. Но слизни прибывали и прибывали.

Потом он увидел Ти Ти Тина. Тот едва живой стоял внизу за третьей насыпью. Морис поднялся и заглянул туда. Там были и другие поникшие пагоды, а некоторые лежали на земле. Три невредимые пагоды пели раненым, он слышал негромкую музыку. Они пытались вылечить товарищей.

— Поправляйся, Ти Ти Тин! — произнес Морис. — Я знаю, как плохо быть больным. Выздоравливай!

Ти Ти Тин слегка распрямился и взглянул на Мориса. Казалось, он силится что-то сказать, но Морис не расслышал что. Морис протянул руку и легонько коснулся Ти Ти Тина, а потом снова принялся сыпать соль.

Когда соль вышла, он набивал мешочек из-под нее слизнями и вываливал в реку, а потом шел за новой порцией. Он кидал непросоленных слизней на тех, на которых попала соль, пытаясь использовать соль дважды. Казалось, он трудится уже долгие часы. Ночь стала темнее, как это бывает перед рассветом. Ветер стих. Морис и пагоды прогнали слизней из низины между второй и третьей насыпью. Пагоды снова восстанавливали стену. Некоторые охраняли стену на второй куче, а некоторые даже вернулись на первую.

Морис больше ничего не мог делать. Руки ныли, а ноги болели так, что ему пришлось сесть. Он на минутку даже прилег, чтобы унять текущую из носа кровь.

Он наблюдал за пагодами. Битва продолжалась, но теперь перевес был на их стороне. Морис и бабушкина соль изменили ход сражения.

Он знал, нужно идти домой, пока его не хватились.

— До свиданья, пагоды! — сказал он. — До свиданья, Ти Ти Тин. Я постараюсь прийти еще.

Никто из них не услышал его. Они были слишком заняты. Морис устал и замерз и решил немного полежать здесь, может быть, ноги будут не так болеть. Он сомневался, что сможет пройти весь путь до дома такими ногами.

Внезапно он проснулся. Пагоды стояли вокруг него, они пели. Вокруг было столько пагод, сколько он еще ни разу не видел. Ти Ти Тин стоял прямо у его головы.

Битва закончилась.

Морис чувствовал себя так спокойно, окруженный музыкой, он не двигался. Голова стала какой-то другой, ясной, жара не было. Из носа перестала течь кровь.

Мягкий утренний свет заливал поляну и насыпи. Легкий ветерок дул с побережья. И было так тихо, что он явственно слышал музыку пагод. Они пели для него.

Морис закрыл глаза. Ноги не болели. В носу пульсировало, но кровь не шла. Он понял, что его тело исцелено.

— Спасибо, — прошептал он.

Кажется, Ти Ти Тин тоже пропел «спасибо» в ответ.

Он снова проснулся, когда услышал, как мама и папа зовут его. Было уже совсем светло. Пагоды ушли. Он видел их на насыпях. И видел только мертвых слизней. Он осторожно поднялся на ступеньки гончарни. И лег там, дожидаясь родителей.

— Морис! — услышал он голос мамы. — Морис!

— Я здесь, мама.

Он увидел, как она бежит по дорожке. Вскоре он был в ее объятиях, папа и бабушка тоже были здесь.

— Мне теперь лучше, — сказал Морис. — Пагоды пели для меня этой ночью. Я заснул, слушая их пение, после того, как мы победили слизней, и теперь мне лучше. Они помогли мне.

— О, Морис, — произнесла мать.

Морис оказался прав. Он все еще был слаб, и ему пришлось потрудиться, чтобы восстановить силы, но кровь из носа больше не шла. На ногах перестали сами собой появляться синяки. Лихорадка не возвращалась. Бабушка думала, что это сделали ее священники и молитвы. Мама считала, что всему причиной ее нежная забота и, возможно, чудо. Папе было все равно, как это произошло, главное, что сын снова здоров.

В последний день, перед возвращением в Париж они устроили пикник на берегу реки. Морису позволили пойти к старой гончарне.

Он сразу же направился к кучам фарфора. Пагоды были там. Никто из них не опустился при его появлении. Он огляделся в поисках Ти Ти Тина и увидел его стоящим на страже у восстановленной стены. Морис опустился на колени рядом с ним. Он раскрыл мешочек из-под оловянных солдатиков и высыпал осколки блюда, которое бабушка разбила накануне.

— Я принес вам подарки, — сказал он.

Пагоды собрались вокруг него. Он поставил перед ними мешочек с солью.

— Этим вы умеете пользоваться, — продолжал он. — Я принесу еще, когда на следующее лето мы приедем к бабушке.

Пагоды запели. Морис слушал. Он старался уловить мелодию, чтобы запомнить ее и напевать самому, но это оказалось слишком сложно. Тогда эта музыка еще была ему непонятной. Но Ти Ти Тин, кажется, настаивал на чем-то. Морис наклонился, чтобы услышать, о чем он толкует. Ти Ти Тин говорил, что со временем Морис поймет музыку, Морис запишет ее и подарит миру. Они знали это, знали, что Морис станет композитором, который принесет прекрасную музыку миру, которому нужна красота.

Морис сел и засмеялся:

— Надеюсь, так будет! Как это будет чудесно!

Они попрощались, и Морис пошел по дорожке. В тени под деревьями, на краю поляны, он увидел отца. Тот смотрел как-то странно. Морис только улыбнулся и взял отца за руку, они вернулись к остальным.

В следующие годы, когда они приезжали к бабушке, Морис всегда приносил пагодам соль и осколки фарфора. Болезнь больше не возвращалась, и он вырос крепким молодым человеком. В свое время мир узнал имя Мориса Равеля, благодаря прекрасной музыке, которую он сочинял. Он помнил, что ему сказал Ти Ти Тин, и когда наконец она стала ему понятна, он использовал музыку пагод в своей «Сюите Матушки Гусыни» и в балете, написанном до нее, а еще раньше в пьесах для фортепиано. Музыка эта до сих пор приводит в восторг слушателей. Морис надеялся, что она поможет кому-нибудь во время болезни.

Однажды его бабушка прислала письмо. Она писала, что корпорация купила разрушенную гончарню, чтобы на ее месте построить обувную фабрику. Морис помчался в Сибур. Носильщики, грузившие в поезд его багаж, удивлялись, зачем ему столько пустых сундуков, но когда он вернулся, они не были пусты.

Морис купил дом в лесу Рамбуйе, под Парижем, а со временем скупил и земли вокруг. Соседи удивлялись, как часто семья Равеля устраивает в лесу веселые вечеринки с мерцающими фонариками и какой-то китайской музыкой.

Морис всегда жертвовал на помощь детям, больным лейкемией. Порой он разрешал друзьям привозить в его поместье своих детей, если те были больны. Вскоре их увозили домой выздоровевшими.

Потомки Равеля сохранили лесное поместье до сего дня. Это дикое, заросшее кустами ежевики место с таинственными цветочными полянами. На этой земле не строят.

Здесь уже устроились иные существа.

Карлтон Меллик III

Августовское порно

Пер. Е. Коротнян

Карлтон Меллик III, автор множества сюрреалистических, полных абсурда произведений, живет в Портленде, штат Орегон, США.

«Августовское порно» — это первое появление автора в нашем сборнике. Несмотря на банальное название, этот рассказ — изумительная смесь мистики, нелепости и ужаса. За исключением секса и довольно странного отношения к нему, автор своим стилем чем-то напоминает Джина Вулфа. Впервые рассказ был опубликован в антологии «Random Acts of Weirdness».

1

Нас сбросили с вертолета в самом центре Атлантического океана. На нас очень откровенные купальные костюмы. Мы глядим друг на друга и ждем режиссера со съемочной бригадой, а за многие мили вокруг ни единого клочка земли.

— О чем фильм-то?

Забавное зрелище: неподалеку плавает блондинка в детском спасательном круге цвета зебры, пытаясь не намочить свою прическу (это посреди-то Атлантики).

В отличие от остальных, я в акваланге, у меня даже баллоны за спиной. Чтобы ответить, приходится снять маску.

— Ты что, сценарий не читала?

— Я начинала, — говорит она. — Но он мне показался слишком сложным…

— Ну, фильм о том, как… — Тут память меня подводит. — В общем, мы посередине океана, и…

Не помню.

Клянусь, я читал его от корки до корки, прошлой ночью. Я еще сказал тогда: «Классное порно, горжусь тем, что буду сниматься в нем. Вот где новизна, вот где изюминка…» Но я не помню ни одного слова из сценария. Знаю только, что дело происходит посреди океана. Да, клетки мозга не восстанавливаются…

И я смотрю, как идиот, на эту блондинку — Дженна, кажется, так ее зовут. Потом я подплываю к Рэнди — единственному из актеров, которого я могу назвать другом (если в шоу-бизнесе

— Ну и что же? — спрашиваю я.

— Ну, группа людей оказалась в открытом море. Ну, секс. Ну, на острове. И еще много всякой замысловатой ерунды.

— Странной?

— Причудливой?

— Экстравагантной?

— В смысле… ну… просто замысловатый сценарий. Необычный. Как в театре.

— В театре?

Кинг думает с минуту, теребя бороду.

— Не уверен, — в конце концов выдает он, и мы тяжело вздыхаем в ответ. — Я так давно его читал… Может, это все ложная память. Мне даже сны об этом фильме снятся…

— Какая неорганизованность! — стонет Рэнди. — Нам сказали, что очень важно хоть раз прочитать сценарий, а мы все как один не читали.

— Кстати, об организованности, — говорю я. — Кто-нибудь знает, когда съемочная бригада подойдет сюда?

Мы все высматриваем на горизонте режиссерскую лодку, но напрасно. Ничего нет, только бескрайний океан.

— Как же они нас найдут? Они обещали найти меня. Я боюсь океанов! — восклицает Дженна.

Прямо как ребенок, а ведь самая старшая среди нас.

— Они нас найдут, — спокойно говорит Соул.

С этими словами он достает какое-то устройство, похожее на уоки-токи, с мигающим красным огоньком.

— Это радиомаяк. Они знают, где мы. Просто опаздывают, вот и все.

Всем стоит поучиться у Соула. Он всегда спокоен, всегда держит ситуацию под контролем. Говорят, у него высшее образование, но сам он этим никогда не хвастается. А добрая половина из нас даже школу-то не окончила. Да я и сам из школьной программы помню только НОД какое-то. Но Соул не единственный в своем роде. Сколько я знаю Шейди, она тоже занимается искусствоведением.

Пора расслабиться, полежать на воде и дать мышцам отдохнуть. Хорошо, что мы все в отличной форме, даже старина Соул. Наши тела отлично натренированы (особенно ниже пояса). Мы этих фильмов столько сделали…

Поднимается ветер, и одиннадцать человек сбиваются в кучу, чтобы сохранить тепло. Солнце садится, и мы замолкаем.

Рация. Люди вообще могут быть друзьями. Мы оба тащимся от классных тачек.

Рэнди отчаянно хлопает глазами: он совсем не привык к воде, Его нос уже успел сгореть на солнце — видимо, крем от загара не очень-то действует.

— Эй, Рэнди, у тебя случайно нет сценария?

— Да у меня его и не было никогда. Обещали прислать на прошлой неделе, а когда я позвонил и сказал, что так и не получил его, сказали, чтобы я попросил у съемочной бригады в вертолете. Но в вертолете не было никакой бригады.

— Они приплывут на лодке.

— Вот поэтому-то я и не получил сценария. А ты что, свой забыл?

— Оставил дома, все равно ведь редко следуем сценарию, больше импровизируем.

Я смотрю на свои ласты сквозь толщу воды. Глубже уже ничего не видно.

— Меня это бесит. Я его прочитал, но ни черта не помню. Помню только, что он мне очень понравился, ну просто очень-очень… и больше ничего.

Рэнди пожимает мясистыми плечами.

— Я знаю, что это самая дорогая порнолента, которую эта компания когда-либо выпускала, — он задумчиво пососал палец. — И ее целиком будут снимать на этом самом месте.

Рэнди зовет лысую женщину, всю в татуировке. Ей даже не нужно заботиться о купальнике — у нее на теле он и так уже вытатуирован.

— Шейди, у тебя есть сценарий?

— Не-а, — широко улыбается она. — Нам не разрешили брать его в вертолет, чтобы не утопить потом.

Рэнди смотрит на остальных актеров.

— КТО-НИБУДЬ ВООБЩЕ ЗНАЕТ, ЧТО ЗА ФИЛЬМ МЫ ЗДЕСЬ СНИМАЕМ???

Молчание, озадаченные лица. Нет, они не знают.

— Я знаю, — говорит один из них низким голосом.

Да-да, это Кинг Соул, большая знаменитость. У этого чернокожего актера уже более двадцати лет стажа. Настоящий профессионал.

Конечно, он помнит весь сценарий наизусть, дословно, даже те сцены, в которых сам не участвует. Все знают, что он относится к порно как к Высокому Искусству.

Мы подплываем поближе и окружаем Кинга. Ему нравится такое внимание. Лицо расплывается в улыбке, дрожит жидкая козлиная бородка.

Вода колышет наши тела… Мурашки, холодно, пить хочется…

Вода постепенно нагревается, становится уютно, как в постели…

2

Я открываю глаза. Вижу идеально черное небо, а на горизонте темно-голубую полоску — скоро рассвет.

Красота! Я пробую пошевелить ногой, и до меня доходит, где я. По пояс в воде, в чужих плавках и без акваланга. Видимо, поменялся с кем-то.

Нижняя моя часть под водой, а верхняя покоится на чем-то мягком и удобном. Смотрю налево — никого. Направо — никого. Сзади, спереди… я один.

Что-то странное касается меня под водой. Сдавленный крик, брызги — это я посмотрел, кто же меня трогает. Рука. Человеческая. Дженна. Она лежит на воде лицом вниз на своем надувном круге. Получается, это на ней я спал все это время? Получается. Может, я даже ее и утопил. Не помню. Я смотрю на качающееся тело, и мурашки пробегают у меня по спине.

Где же все? нет ответа, только вода тихо шепчется сама с собой.

Я переворачиваю Дженну лицом вверх. Из носа, изо рта, из ушей течет вода. Глаза широко открыты, да только самих глаз нет. Внутри нее вообще ничего нет. Пустая оболочка, наполненная водой. Ее кожа изнутри и снаружи неестественно белая; открытый рот с высунутым языком похож на рыбий.

— Что же, черт возьми, с тобой случилось?

Молчит и смотрит пустыми глазницами. Не отвратительная и обезображенная, а просто пустая. Пустая и унылая. Я освобождаю ее от спасательного круга, и она медленно опускается в сумрачную бездну.

Я влезаю в круг. Он мне маловат, но я, по крайней мере, теперь смогу держаться на воде безо всяких усилий.

Полоса света на горизонте не делается шире. Значит, сволочное солнце не хочет вылезать.

Все что? Утонули? Может, утопились? Это просто — нырнуть поглубже, хлебнуть воды побольше — и все.

Но Дженна… С ней-то что случилось? Ее внутренности… просто исчезли. А может, у нее их и не было? Может… Голос. Где-то вдалеке. Я слышу чей-то голос из темноты.

Снова голос. На этот раз ближе. Нет, точно голос! Несомненно, кто-то меня ищет. Наверное, режиссер со своей командой наконец-то прибыл. Или послал за нами спасателей.

— Я здесь! — раздается мой крик над океаном.

Сволочи. Хренов кинематограф. Слишком поздно. Я один выжил. И я вроде должен радоваться, что меня вдруг спасли, когда все остальные уже мертвы.

— Сюда! Сюда!

Я подплываю ближе. Нет… это не лодка. Просто голос. Я узнал его. Это Рэнди. Он тоже живой.

— Рэнди!

Он все ближе и ближе, и вот уже слышимость отличная, хотя из-за тумана мы пока не видим друг друга.

— Что случилось? — кричит Рэнди. — Я ничего не помню! Вертолет разбился?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы ведь летели на вертолете снимать новый фильм на каком-то острове! И вот я очнулся посреди океана, и совсем один. Я, черт возьми, испугался. Да где ты?

— Здесь, здесь.

Он очень близко, но я ничего не вижу в сгущающемся тумане.

— Ты вообще помнишь вчерашний день? — спрашиваю я, остервенело работая руками.

— Конечно. Мы пошли в бар и заказали «Восемь шаров».

— Это было позавчера.

— Нет, вчера.

— Ты сошел с ума. Вчера нас выбросили с вертолета в океан. Ты что, забыл? В этом была вся соль фильма. Нас должны были снимать прямо в открытом море. Мы ждали режиссера на лодке, но он так и не появился.

— Что за бред ты несешь? — орет Рэнди, и мне кажется, я могу различить его в тумане. — Мы летели снимать тупую третьесортную порнуху на необитаемом острове. Пародию на «Остров Гиллигана».

— Нет. Соул сказал, что это будет авангардный порнофильм, в котором действие происходит…

— Что за бред ты несешь? Во-первых, в Америке никто не делает авангардного кино. Во-вторых, каким раком ты собираешься трахаться посреди океана?

Я совсем запутался. Кто из нас бредит: я или он? Я не думаю, что могу мыслить здраво. Голова болит от обезвоживания.

— Не важно. Мы оба с ума посходили. И у нас серьезные проблемы.

— Кого-нибудь еще видел?

3

Поток воды заливает мои легкие, я откашливаюсь и прихожу в себя.

— Смотрите-ка, проснулся, — говорит Шейди, выливая на меня очередную порцию воды. Я пытаюсь сфокусировать взгляд и снова вижу ее лысую голову в тусклом свете.

— Говорил же, он придет в себя, — слышу я рядом с собой голос Кинга.

Осматриваюсь и вижу пятерых.

— Что случилось? Последнее, что я помню, — это мертвый Рэнди в океане.

— Это все? — спрашивает Шейди. — Ты был в сознании еще два дня после того, как мы нашли тебя. Ты рассказал, как нашел Дженну и Рэнди пустыми.

— Не помню, чтобы видел вас с первого дня. И давно мы здесь?

— Давно, Грим? — спрашивает Шейди у бородатого бритоголового байкера.

— Одиннадцать дней, — отвечает тот женским голосом. Минутку.

— ОДИННАДЦАТЬ??? Разве мы не должны были умереть?

— Медузы не дают нам подохнуть с голоду.

— Это ты их и нашел, — говорит Грим.

— Смотри. — Шейди опускает руку в воду, и вот уже в руке извивается прозрачная медуза величиной с человеческую голову. — В первую же ночь, когда мы были здесь, ты поймал одну.

— В них достаточно питательных веществ, чтобы поддерживать жизнь, — говорит Соул. — Но похоже, что они ядовиты и вызывают потерю памяти.

— Возьми, ты уже давно не ел.

Я впиваюсь зубами в живую тварь. Ее щупальца оплетают мое лицо. Вода. Холодная пресная вода течет по моей глотке, и медуза перестает шевелиться.

— Да это же пресная вода!

— Точно, — отвечает Шейди. — Живые резервуары с водой.

— Резиновая на ощупь оболочка, а внутри — только вода.

— Их тут сотни, но они настолько прозрачные, что мы их не видим.

Пережевав и проглотив медузу, я заглядываю в воду. Точно, как будто ничего нет. Только прозрачная вода.

— Что случилось с остальными?

— Ну, — произносит Кинг Соул. — Ты говоришь, Дженна и Рэнди мертвы. Тоби и Камесис исчезли в первую ночь, как и ты. Норма… в последние дни тут плавает акула, и вчера она утащила ее. Возможно, ты следующий.

— Спасибо, утешил. А что насчет радиомаяка?

— Какого еще маяка? — не поняла Шейди.

— У Соула был маяк.

Изумленные лица. Кинг Соул роется в своей сумке.

— Все, что мне дали, здесь.

Он настолько удивлен, вытащив из сумки радиомаяк, что чуть не роняет его в воду.

— Вот, — говорю я. — Но раньше он мигал.

Соул нажимает на кнопку, и снова загорается красный огонек.

— Ура, мы спасены! — кричит какая-то девушка. — Теперь нас найдут!

— Слава богу, что ты вспомнил, — выдохнула Шейди. Волна облегчения прокатывается по ним, я же слегка удивлен: как они могли такое забыть?

— Я очнулся рядом с Дженной. Она мертва.

— Как ты думаешь, остальные выжили?

— Сомневаюсь. Только у тебя и у нее были спасательные приспособления. Остальным пришлось бы грести все это время, чтобы держаться на плаву.

— Думаешь, нас найдут?

— В этом идиотском тумане я даже тебя не могу найти. Рэнди наконец появляется в поле зрения. Неподвижно лежит на спине.

— Ах, вот ты где! — я тяну его за ногу к себе.

Его глаза закрыты. Я дергаю его за ногу, но он не реагирует. Спит, что ли?

— Кончай придуриваться, мать твою! Я отчаянно трясу его.

Как будто что-то порвалось. Рэнди открывает глаза. Вода хлещет из его рта, ноздрей, отовсюду… Я резко отскакиваю. Окунаю лицо в воду. Успокаиваю дыхание. Две минуты спустя я уже отстегиваю от него надувные нарукавники.

— И ты, Рэнди, — говорю я темному силуэту. — Ты тоже пуст внутри, как и Дженна.

Наверное, у них не было души. Просто пустые, унылые создания. Думаю, большинство в нашем бизнесе такие. Постепенно (как мне однажды сказала Дженна) этот бизнес выдавливает из тебя душу, словно сок выжимает, и потом тебе становится все равно.

— Кстати, а разве в фильме не двенадцать актеров? — спрашивает девчонка, которая должна была работать с Шейди в лесбийских сценах под водой.

— В смысле? — не поняла Шейди.

— Ну, эта компания всегда делает фильмы с участием ровно двенадцати человек.

— Первый раз слышу.

— Точно-точно, — говорит Соул. — У них с этим строго. Но ведь нас вдвенадцатером и выбросили в океан.

— Нет, нас было одиннадцать.

— Виксен, — говорит Шейди. — Кажется, ты права. Давай считать. Здесь нас шестеро, плюс еще Норма, Рэнди, Дженна, Тоби и Камесис. Итого одиннадцать.

— Так кто же остался?

— Давайте рассуждать логически. Мы работаем в паре с тобой. Рэнди и Марк имеют Дженну, Соул — Норму и Камесис. Грим и Тоби тоже в паре. Кого я забыла?

— Меня! — это произносит застенчивая девушка, новичок в нашем деле.

Все смотрят на нее. Кажется, ее зовут Силл. Да, точно, Силл. Тут меня осеняет.

— Наш маленький друг!

— Кто-кто?

— Ну, этот, маленького роста…

— Ах да, — вспоминает Соул. — Лилипут.

— Это чтобы я трахала карлика? — возмущается Силл.

— Не карлика, — уточняю я. — А маленького человека. — Он всегда бесится, когда мы называем его карликом.

— Какая разница. Смысл-то один и тот же.

— И что с ним случилось? — спрашивает Виксен.

— Его не было в вертолете, — отвечает Грим.

— Да нет, он там был, — не согласен Соул. — В этом я уверен, хотя весь вертолет сейчас кажется всего лишь сном.

— А он высадился?

— Ну да. Он еще веселил нас разными кульбитами в воде.

— Ну и где же он тогда?

— Должно быть, пропал, как и остальные.

— Соул, а ты уверен, что тебе он не приснился?

— Не уверен, — Соул, как всегда, честен. — Я часто путаю сон и реальность.

— Вот и замечательно, что его нет. Не хочу трахать карлика, — облегченно вздыхает Силл.

— Стоп, Шейди, а я с кем должен спать? — говорю я.

— Я же сказала. Ты и Рэнди работаете с Дженной.

— Нет. Ты сказала Марк и Рэнди. Все в изумлении смотрят на меня.

— Марк!!!

— Я не…

Минутку. Так как же меня зовут?

— Я не Марк, я…

— Марк, — Шейди ласково обнимает меня. — Всем нам тяжело.

— Меня зовут не Марк! — я стряхиваю ее руку.

— И как же нам тогда тебя называть?

— Никак, — говорю я, отплывая.

4

В одно прекрасное утро я просыпаюсь, снова одетый в акваланг. Не дай бог, чтобы подо мной было еще одно тело.

Осматриваюсь. Кинг Соул спит, Грим поддерживает его на воде. Виксен держит спящую Силл.

Я поворачиваю голову. Шейди держит меня. Значит, я не утонул.

— Спи еще.

— Мне кажется, я спал неделю, — говорю я, протирая воспаленные глаза солеными руками.

— Ты не спал очень долго, а спишь всего час.

— Сколько мы уже здесь?

— Опять забыл? Я киваю головой.

— Мы давно уже бросили считать. Месяц назад, может, два. От ее слов мне хочется плакать, глаза горят.

— Воспоминания приходят и уходят, — слышу я ее голос. — Особенно во время сна. И теперь никто не знает, насколько они верны.

— Я почти ничего не помню.

— А ничего и не произошло. Мы по очереди спим и едим этих чертовых медуз. Иногда кто-нибудь почти все забывает, и ему приходится рассказывать все заново.

— Что насчет радиомаяка?

— Нет никакого маяка. — Ее голос дрожит.

— Что случилось? Утонул? Сломался?

— Нет. Соул открыл его. Внутри было пусто. Просто коробка с красной лампочкой.

— Уверена?

— Реквизит для фильма. Бутафория.

— А как там акула? Шейди удивлена.

— Какая такая акула?

— Ну, та, которая утащила Норму.

— Нет никакой акулы, одни медузы. Норма сама утонула.

— Но вы же говорили! Огромная такая, раз — и перекусила пополам.

— Твоя память тебя обманывает.

Пронзительный крик. Все вскакивают (если можно вскочить в океане). Плавник в воде, сильнейшие брызги вокруг Силл. Виксен пытается оттащить ее.

— Акула! — кричит Грим, и все стараются подобраться ближе друг к другу.

Силл орет что есть сил. Мы держим ее под руки, не даем ей биться.

— Ноги! Что с моими ногами?

Мы втаскиваем ее на спасательный круг. Ног нет. Но нет и крови. Из ран в океан стекает вода. Увидев это, Силл перестает кричать. Как будто ей и не больно. Уставилась на потоки воды1, вытекающие из тела. Молчание.

— Да что же это такое? — не выдерживает Виксен.

Акула нарезает круги около нас, но никто на нее не смотрит.

Силл смущена, поражена, молчит, затаив дыхание. Подносит к глазам ладонь и долго, внимательно ее изучает. Потом ногтем проделывает в руке дырочку и прикладывает губы к вытекающей струйке воды.

— Я как медуза, — сообщает она.

И откидывается назад, изможденная.

— Мне жарко… жарко… вода… воды…

Шейди подплывает к ней, не сводя глаз с того места, где должны быть ноги.

— И правда. Как медуза.

Мы вздыхаем с облегчением, как будто все вдруг прояснилось.

Шейди впивается зубами в руку Силл и отрывает кусок похожего на резину мяса. Силл не кричит. Все остальные присоединяются к Шейди, вгрызаются в тело, подставляя рты под; брызжущую пресную воду.

Я заплываю сзади, и в это время Шейди откусывает Силл полголовы. Да, Силл совсем пустая внутри я вижу изнанку ее лица.

— Перестаньте, — спокойно говорит она, и от вида внутренней стороны ее шевелящихся губ мне становится совсем не по себе.

Ни голосовых связок, ни мозга, ни крови. Какого дьявола она еще жива?

— Она медуза, Марк, — говорит Шейди, засовывая мне в рот одну из оторванных грудей. — Ешь.

5

— Подъем! — кричит кто-то в мегафон.

Я открываю глаза и прямо перед носом вижу маленькую моторную лодку. На меня направлена камера.

Приглядываюсь и вижу в лодке троих: кинооператора, звукооператора и режиссера.

— Пора делать порно, — говорит режиссер. — Хватит спать на работе.

Я его не узнаю. Это не наш режиссер. И операторы тоже не наши. Наших-то я знаю уже много лет, 1 мы вместе выпиваем, ходим смотреть бейсбол. Этот режиссер мне совершенно не знаком, да еще и орет на меня, как старшина на плацу. Я плохо помню, как выглядели члены настоящей съемочной бригады, и вряд ли вспомню их имена, но это точно не те.

— Начинай! — орет режиссер.

Неподалеку Кинг Соул и Грим вдвоем обрабатывают Виксен, все время пытаясь устроиться поудобнее на спасательных кругах.

Я поворачиваюсь к Шейди, которая держала меня, пока я спал.

— И давно они здесь?

— Пару дней, — шепотом отвечает она. — Снимают круглые сутки. Я больше не могу трахаться… Они не пустят нас на борт, пока не отснимут достаточно материала для фильма.

— Ныряйте!

Нас с Шейди буквально засасывает под воду. Мириады медуз вокруг нас: они кружатся, затягивая нас все глубже. Невидимые, они толкают нас друг к другу, и я ощущаю, как ткань моего костюма соприкасается с татуированной кожей. Мы по очереди дышим из моих кислородных баллонов. Медузы открывают ширинку акваланга, скользят по внутренней стороне ее бедер, соединяют нас, как кусочки мозаики.

Через стекло маски я вижу закрытые глаза Шейди. От страха, а может, от удовольствия. Медузы прикасаются к плечам и спине. Е-мое, я же ничего не чувствую! Она пустая внутри, я вхожу в пустое пространство. Нет, я и мой не можем так работать.

Я вижу акулу у Шейди за спиной. Она возвращается и собирается напасть. Я хватаю Шейди и пытаюсь пробиться на поверхность через плотный слой медуз. Хорошо хоть, что пустое тело очень легкое. Мы наконец вырываемся наверх и пытаемся отдышаться.

— Что такое? Ныряйте назад! — командует режиссер.

— Там акула! Акула! — Шейди в панике.

Тут акула выскакивает из воды и пролетает у нас над головами. Наши челюсти отвисают, потому что у акулы кожа нежно-персикового цвета и внушительная женская грудь. Рыба приземляется прямо на спину ничего не подозревающему, сосредоточенно работающему над Виксен Гриму. Акула крутится вокруг его задницы. Святые угодники, да она его трахает! Грим отчаянным криком просит о помощи, но мы все просто оцепенели. Он кричит и кричит, но вот акула откусывает ему пол-лица вместе со ртом.

Вода хлещет из изуродованного лица — голова пуста внутри. Верхняя половина лица безмолвно наблюдает за тем, как тело насилуется акулой.

— Так держать! Великолепно! — подбадривает акулу режиссер. — То, что надо!

Виксен придавлена Гримом, Кинг Соул медленно отдаляется от места действия, даже не пытаясь помочь. Виксен пытается освободиться от Грима, но они прижаты друг к другу тяжестью акулы.

Грим яростно отбивается, но акула не останавливается, а, напротив, двигается все яростнее. И вот она уже отрывает Гриму руки, отъедает голову и грудь.

— Вот это кино! — режиссер в восторге.

Виксен что есть силы пинает акулу, пытаясь вылезти. Акула набрасывается на нее, оторвав все лицо, и продолжает издевательство над нижней половиной Грима. Виксен вслепую отплывает.

— Марк! Пристраивайся к акуле сзади!

— Меня зовут не Марк! — ору я режиссеру, убираясь подальше от озабоченной рыбы.

Уже отплыв на безопасное расстояние, я вижу, что Соул и Шейди потихоньку забрались в лодку. Режиссер кричит, чтоб я возвращался к акуле.

Соул держит в руке что-то острое. Видно, он подобрал в лодке нож или разбитую бутылку. Внезапно звукооператор поворачивается и тут же получает сокрушительный удар. Хлынувшая вода на миг ослепляет Соула. Режиссер и кинооператор поворачиваются.

Виксен (все тело, кроме лица) подплывает ко мне, видимо ориентируясь по звуку поднимаемых мной брызг.

Я смотрю на Шейди. Она абсолютно голая, но это незаметно из-за татуировок, покрывающих ее тело, как чешуя рыбу. Вот она бьет режиссера подставкой от камеры. А ведь красивая женщина, хотя и порноактриса. Но теперь она пуста — вся ее красота только снаружи.

Шейди протыкает режиссера насквозь ножкой подставки, но хот не перестает бить ее своим громкоговорителем. Соул ухитряется отрезать оператору ногу, и вода течет в лодку.

Виксен, безликая тварь, хватает меня сзади и крепко прижимает к себе.

Акула влетает в лодку и разрывает оператора в клочья. Соул уже представляет из себя две аккуратные половинки: одна упала, а другая продолжает стоять, балансируя рукой и ногой.

Раздаются звуки пожираемого мяса. Половинка Соула успевает отрубить голову режиссеру, и полтора человека падают в воду.

Шейди стоит в лодке одна. У нее совершенно потерянное лицо. Она замечает акулу, жрущую и трахающую трупы. Раздается крик: Шейди нашла еще шевелящуюся половину Соула. По очереди она выкидывает тела из лодки. Акула прыгает за ними.

Пытаюсь докричаться до Шейди, но она не слышит меня, она просто в шоке. Виксен, сжав меня ногами, не пускает к лодке. Шейди заводит мотор и дает полный вперед. Акула устремляется за ней.

Я снова один в океане. Наедине с омерзительным чудовищем, бывшим когда-то Виксен.

Она все еще держит меня в объятиях. Я смотрю внутрь ее головы, поскольку лицо отсутствует. Она тянется ко мне, чтобы поцеловать, но мои губы встречаются с внутренней стороной ее затылка. Я закрываю глаза…

6

Я смотрю на яркое солнце. Я на пляже. Рядом плещется вода.

Приподнимаюсь и сажусь на песке.

На мне белый смокинг. В голове пусто, там как будто гуляет ветер.

Холмистый остров покрыт буйной растительностью. Я иду по пляжу, а солнце неотступно следует за мной по небу. Будто следит за мной, как камера. Будто я в телешоу участвую.

Пройдя некоторое расстояние, я натыкаюсь на двухместный столик под белым тентом. На столике ваза с полевыми цветами.

Я сажусь за столик, стряхиваю песок с рук и костюма.

— Чего-нибудь желаете, господин? — слышу я скрипучий голос.

Я поворачиваю голову и вижу человечка ростом три с половиной фута, в таком же, как у меня, смокинге и с книжечкой в руках.

— Простите? — мне трудно сообразить сразу.

— Будете делать заказ, господин?

— Да. Ростбиф, пожалуйста.

— Желаете чего-нибудь выпить?

— Просто воды.

— Хорошо, — говорит он, царапая что-то в блокнотике. — Вы один? Или ждете кого-нибудь?

— Я не знаю.

Вдруг я замечаю быстро шагающую по пляжу женщину. Она видит меня и машет рукой. Я ее что-то не узнаю, зато, кажется, она меня узнала. Она абсолютно голая, но на ее теле вытатуировано белое платье, а на лысой голове шляпка набекрень.

Она садится напротив меня и широко улыбается.

— Привет, Чарли! Какой чудесный день!

— Да уж, — отвечаю я. — И правда чудесный.

Она опускает глаза на мои руки, и вдруг ее улыбка сменяется гневом.

— Боже мой, твое кольцо погнуто!

Она тянет меня за руку и выпрямляет мое обручальное кольцо. На ее руке я вижу такое же, только вытатуированное.

Когда она решает, что теперь кольца совершенно одинаковые, она поднимает глаза и ее лицо снова озаряется ослепительной улыбкой.

— Ваша вода, — говорит карлик и ставит стакан на стол. Потом засовывает большой палец в рот, надкусывает его и наполняет стакан хлынувшей водой.

— А для вас, мадам?

Со вздохом беру стакан и осматриваю пляж в надежде найти еще одну такую же счастливую пару. Женщина без лица хоронит половину черного мужчины, и прилив все наступает и наступает на берег, не спросив разрешения у луны.

Брайан Ходж

Осиное гнездо

[без окончания]

Пер. Е. Коротнян

Брайан Ходж — автор восьми романов, а также примерно восьмидесяти рассказов и новелл, многие из которых он после долгих уговоров включил в три сборника: «Фабрика конвульсий», «Падающие идолы» и «Ложь и уродство». Писатель обрел уединенное убежище на ранчо в Колорадо, где время от времени запирается от всех в студии, среди нагромождения клавишных, синтезаторов и другой производящей шум техники, и работает над вторым своим детищем — альбомом, который он окрестил «Axis Mundi» («Земная ось»).

«Осиное гнездо», пожалуй, самое необычное произведение данной антологии. Написанное в жанре «хоррор», оно в то же время обладает совершенно не присущими этому виду литературы особенностями, позволяющими считать его одним из самых интригующих рассказов года. Впервые опубликован в сборнике Ходжа «Ложь и уродство».

День выдался ничем не примечательный, завтра и вспомнить-то будет нечего — ни плохого, ни хорошего. И вообще, в последнее время он начал тяготиться этой самой непримечательностью, мысленно представляя ее в виде этакого гигантского бежевого мусорного ведра, куда рано или поздно сметается едва ли не все. Непримечательность становится эталоном для сравнения с чем-то выдающимся, а потому выходит, что как бы ты ни старался в течение дня, вся эта суета абсолютно бессмысленна. Клеишь на стену километры обоев для того, чтобы потом глядеть только на одну-единственную фотографию в рамочке или картину.

За четыре квартала до своего дома Майк делится этим умозаключением с Чарис, выбрав, возможно, не лучший момент для серьезного разговора, если учесть скорость, на которой она предпочитает гонять, — просто у него невольно сорвалось с языка.

— Ты, наверное, прав, — бросает Чарис довольно равнодушно. — Но так уж заведено на свете, и ничего тут не попишешь. Нет, правда, он вовсе не пытается испортить ей настроение, ему лишь хочется кое в чем разобраться. У него ведь нет родителей, которые могли бы подсказать что-то дельное; впрочем, если бы они и имелись, все равно пришлось бы притворяться, будто он не нуждается в их поучениях. Разумеется, у него есть

— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? Ты только потому все время увиливаешь, что он никак не становится таким, каким ты его описываешь.

Она по-своему бесстрашна, эта Чарис. Можно подумать, что-то сошло с небес и не оставляющим сомнения голосом заявило, что отныне ей всегда будет сопутствовать везение. Что она будет нравиться, что волосы ее всегда будут без усилий виться, обрамляя личико веселыми кудряшками, что она всегда, в любом тесте будет набирать девяносто очков, а то и выше, что на светофорах зеленый будет гореть чуть дольше специально для нее. Трудно представить, каково это — идти по жизни с такой уверенностью.

Хотя, конечно, Эван не поддается никакому описанию. А потом Майку хотелось бы самому сначала разобраться, что он за тип, прежде чем Чарис возьмется за дело и расщелкает как орехи все его неврозы, благодаря вечерним курсам психологии, куда, кстати, ей предстоит отправиться через несколько часов.

Они целуются, после чего он берет свой рюкзак с книгами, перекладывает на колени и нажимает дверную ручку.

— Ты красавчик, — говорит она ему. Эти слова она обычно произносит вместо «я люблю тебя». Поначалу они его раздражали, он считал, что так она от него отделывается, тонко намекая на свою независимость, — по ее мнению, выходило, будто он по-прежнему будет красив, независимо от того, перестанет она его любить или нет. «Я уезжаю с другим парнем на Таити, буду жить там в тростниковой хижине на пляже… и не забывай, что ты красавчик». В последнее время, однако, ему кажется, что в этой фразе скрыто больше смысла, чем он поначалу думал: все-таки он ни разу не слышал, чтобы она говорила это кому-то другому. Возможно, на самом деле она имеет в виду, что никогда не полюбит то, что считает уродливым, или не откажется от противоположности уродству.

Он выходит из машины, и Чарис уезжает, с ревом несется по улице, пока он смотрит ей вслед. Заворачивая за угол, она высовывает руку из окна и машет ему. Чарис. Некоторые парни в школе уже разобрались, на что они западают. Для одних важны ноги. Для других — попки. Третьи смотрят только на грудь. «Чарис», — в стотысячный раз со вкусом произносит Майк, и у него закрадывается подозрение, не извращенец ли он какой-то, раз запал на имя. Еще не видя девушки, он прошел бы тысячу миль, лишь бы познакомиться с той, которую зовут Чарис.

Подойдя к дому, он замечает несколько колючих темных тварей, лениво жужжащих под свесом крыши. Он задерживается на секунду у двери, чтобы понаблюдать за ними, еще несколько насекомых ползают по серому странному комку, прилепленному

Лидия, но даже если она согласится, что выслушивать подобные рассуждения входит в круг ее домашних обязанностей — а так скорее всего и будет, — она и сама, судя по всему, еще до конца не разобралась. А как раз сейчас ему хотелось бы считать беспросветную обыденность везением, а не скучной нормой.

— Знаешь, что бы нам не помешало? — говорит Майк. — Какая-нибудь добротная неизлечимая болезнь. Или основательная катастрофа. Люди после них не терзаются никакими вопросами. Испытания хорошо прочищают мозги.

— Если не гробят совсем. — Она рассмеялась, а когда Чарис смеется, он всякий раз невольно присоединяется. Да, можно подумать, он не рискует смертельно, позволяя себя подвозить по крайней мере раз в день. — Ты определенно больной, — говорит ему Чарис.

— Наверное. И не в хорошем смысле этого слова.

Еще один перекресток, и через полквартала она подкатывает к обочине перед его домом. Одноэтажная постройка с пологой крышей, на лужайке — два чахлых деревца. Сколько ни старайся, трудно представить себе что-то более непримечательное. Он часто мысленно перебирает варианты жилищ, где бы ему хотелось обосноваться, — лишь бы не видеть перед глазами одну и ту же унылую картину — иногда это дворец, куда он возвращается после школы, в другой раз — тростниковая хижина на Таити или станция нью-йоркского метро, и он спускается глубоко под землю, чтобы стать одним из тамошних обитателей. Потом вдруг, хоть ему и ненавистно в этом признаваться, непримечательность перестает его отталкивать — по крайней мере, она предсказуема, она есть и всегда будет.

— Я могла бы зайти. Хочешь? — произносит Чарис. — У меня есть немного времени до начала работы.

Он качает головой, отчего становится больно. Физически больно.

— Дома Эван. — Правда, он не видит сквозь закрытые гаражные ворота, но входная дверь за москитной сеткой распахнута настежь — значит, дома кто-то есть. И не Лидия: она не возвращается так рано.

— Когда-нибудь мне все равно придется с ним познакомиться, если они с Лидией останутся вместе.

Но на самом деле она хочет сказать, пусть даже сама этого не сознает, «если мы с тобой останемся вместе». Вот такой ужас она подразумевает.

— Но только не сегодня, ладно? Пусть это произойдет в присутствии Лидии. Без нее Эван покажется тебе уж совсем странным. бумагу: рекламные брошюры, каталоги, старые газеты — все, что ему под руку попадется.

— Как в школе? — спрашивает он.

— Клево, — отвечает Майк просто для того, чтобы внести ноту разнообразия. Каждый день он говорит «нормально», нужно же когда-то становиться менее предсказуемым.

Эван, видимо, не замечает отступления от заведенного порядка, целиком погруженный в свое дело. Он не рвет бумагу в мелкие клочки. Он действует методично и тщательно — лишь тонкие длинные полоски, отрываемые медленно, чтобы производить побольше шума. Только после того, как полоска полностью оторвана, она планирует на пол, засыпанный целым ворохом бумаги. Эта новая грань проявилась в цельной натуре Эвана две или три недели тому назад. Видимо, он проснулся однажды днем и решил, что с этой минуты он заменит собой типографскую гильотину.

Майк едва выдерживает всю эту возню с бумагой, тут любому впору свихнуться, впрочем, если хорошенько подумать, нормальный человек вряд ли пристрастится к такому занятию. Насколько ему известно, Лидия не подозревает, чем занимается днем ее дружок.

Возможно, это какое-то таинственное упражнение для ловкости пальцев, известное только джазовым музыкантам. До встречи с Эваном Майк ни разу не видел того, чтобы все тело было подчинено рукам. Все остальное в Эване — и худые ноги, и узкие плечики, и остриженные чуть ли не до корней волосы, и маленькие круглые очочки — служило лишь подспорьем для его рук. При знакомстве с ним, даже без обмена рукопожатиями, все равно через минуту-другую люди начинали глазеть на его руки — удивительно большие для такого тщедушного тельца, но не толстые и напрочь лишенные неуклюжести. Сравнивать руки Эвана с другими руками — все равно что сравнивать лебедей с утками.

Если мужчины западают кто на ножки, кто на попки, то наверняка должны быть женщины, которые западают на руки, и Лидия, наверное, одна из них.

— Давно хочу тебя спросить, но все как-то не получалось, — подняв глаза, говорит Эван. — Ты не против? — Он словно делает паузу в ожидании, что Майк ответит «против», уйдет из комнаты, заткнет себе уши или выкинет какой-нибудь другой номер. — До того как я к вам переехал, Лидия поинтересовалась твоим мнением?

— Да я теперь и не помню точно. — Как давно они встречаются в общей комнате? Пять-шесть месяцев, наверное. Сейчас жара и духота, а когда Эван переехал, был холод и дождь. — Скорее всего, она просто поставила меня в известность, и все к стене под самой крышей: осы и их гнездо. Почему они всегда устраивают себе жилище на самом видном месте, в нескольких! футах от дверей, где и не хочешь, а все равно их заметишь? Нет, чтобы выбрать укромный уголок, например, прилепили бы свое гнездо на стене, выходящей к соседям, и все жили бы себе преспокойненько — и кто ходит, и кто жужжит. Так ведь нет, обязательно нужно гнездиться там, где весь рой обречен.

Теперь ему придется идти покупать какой-нибудь баллончик, плюющийся химической гадостью, и поливать их этим ядом. Вся крошечная цивилизация ос будет истреблена только потому, что они понятия не имеют о компромиссе. Такая работенка скорее подошла бы Эвану, другой на его месте счел бы ее просто своим долгом. Но нет, Эван не убивает насекомых. Точно так, как не выбивает ковров. Пока светит солнце, Эван вообще ничего полезного не делает.

Майк заходит в дом, нарочно громко хлопнув москитной дверной рамой, чтобы Эван наверняка его услышал. Самый большой кошмар для Майка — вернуться однажды домой и застать Эвана за тем, как он играет сам с собой. Лучше быть осой в гнезде в день уничтожения, чем пережить подобное потрясение. Нет, правда, после такого шока ничего другого не останется, как уйти из дома, а если в чем Майк и уверен, то в том, что других домов у него нет.

Он даже не уверен, делают ли такое парни в возрасте Эвана, но безопаснее предположить, что вероятность все-таки существует. Эвану сорок или сорок один, где-то так. Поэтому, с одной стороны, ха-ха, зачем бы им это делать, если у них есть женщины — у Эвана, к примеру, есть Лидия. Но с другой — трудно вообразить, что однажды проснешься и поймешь: к прежним привычкам возврата нет.

Бросив рюкзак на кухне и вынув из холодильника бутылку с соком гуавы, Майк не спеша отправляется в общую комнату, хотя ему всегда казалось, что ее следует называть как-то иначе, придумать запасное имя для тех домов, где ничего «общего» нет. Он идет на звук музыки — это Эван слушает музыкальный центр, как делает всегда во время простоя. Джаз, вечный джаз. Если бы этот тип задумал убить Майка, все, что ему бы потребовалось, — врубить рэп или металл, когда Майк возвращается из школы. Раз — и готово, мгновенный разрыв сердца.

Но на это рассчитывать не приходится, Эван должен погрузиться в джаз, словно пакетик с чаем в стакан кипятка, прежде чем отправляться на окраину города, в какой-то клуб, где он играет почти все вечера. При чем тут разрывание бумаги, Майк понятия не имеет, но Эван просто сидит на краешке кресла и рвет дела. — Через несколько секунд он почувствовал потребность добавить: — Хотя она не стервозничала или другое чего.

На лице Эвана появляется нечто вроде улыбки, но он дарит ее ровненькой полоске бумаги, над которой сейчас трудится.

— Да, конечно… в чем-чем, а в стервозности ее не обвинишь. Нужно иметь доброе сердце, чтобы, как она, принимать участие во всех бродягах.

Майк не собирается с этим спорить и заранее предвидит следующий вопрос: Эвана интересует, каков был бы приговор, если бы Лидия предоставила Майку шанс сказать: «Нет, оставь этого парня, где нашла, пусть себе играет в своем джаз-клубе». Майку хотелось бы честно ответить на его вопрос: «Валяй, Лидия, приведи в дом еще двоих или троих. Кто знает, вдруг они составят бригаду по разрыванию бумаги». Но нельзя так говорить, когда знаешь, что жить под этой крышей у тебя не больше прав, чем у Эвана.

Если честно, отношения Майка с последним парнем Лидии с самого начала отличались беззлобной терпимостью, словно в доме поселился не Эван, а малосимпатичная дворняга. Приласкать такую не хочется, а она в свою очередь не стремится тебя укусить, поэтому большую часть времени они друг друга просто не замечают.

Сейчас он кайфует от музыки, и для большинства обычных людей это приятные минуты, но то, как это делает Эван, дает основания для беспокойства: его восхищение на четверть состоит из неугасаемого негодования, которое то и дело прорывается наружу. Труба выводит сложнейшие пассажи, которые выливаются в одну-единственную ноту, и она тянется невероятно долго, а Эван тащится от нее, и сразу видно, как ему хотелось бы играть в ту далекую, прокуренную, пьяную и рисковую эпоху, вместо того чтобы отправляться каждый вечер в клуб и наигрывать что-то для фона, который едва слышен из-за позвякивания бокалов. Майк как-то раз случайно услышал, что Эван жаловался по этому поводу Лидии.

Эван кивает на музыкальный центр.

— Иной раз послушаешь игру Майлза[7] и понимаешь, что хотя он и находится с публикой в одном зале, на самом деле они в совсем разных местах. Ничего удивительного, что иногда он поворачивался спиной к зрителям и играя, вот как сейчас. — Эван хмуро улыбается и отрывает очередную полоску. — Пианисту такого роскошного фокуса не проделать.

— Пожалуй, тебе следовало бы поменять инструмент на аккордеон.

С виду может показаться, что Эван не понял шутки; больше того, что он всерьез подумал над этим предложением несколько секунд, а затем отверг его, но только из-за хлопотности.

— А тебе следовало бы уйти из школы, — говорит ему Эван. — Брось учебу и узнай, что такое настоящие приключения, пока не поздно.

— На какие шиши?

— С этого и начинаются приключения, я так думаю.

Еще бы он так не думал. Легко ему предлагать такое, не труднее, чем Майку мечтать о том, как он и Чарис отправятся бродить по свету, но это только мечты, не больше. А если Майк такой тупой, что не видит разницы между мечтами и реальностью, что ж, тогда Эвану повезет: он получит и Лидию, и ее дом в полное распоряжение.

Надо отдать Эвану должное, он умеет быть дружелюбным, когда захочет.

— Хотя с другой стороны, — говорит Майк больше для того, чтобы позлить Эвана, заставить его задуматься над перспективой пользоваться гелем для душа из одной бутылки еще долгие годы, — кто сказал, что уже не слишком поздно?

Он предоставляет в распоряжение Эвана и Майлза комнату, где продолжается издевательство над обработанной древесной массой, а сам относит рюкзак в свою спальню — пусть книги там акклиматизируются немного, прежде чем он найдет в себе силы хотя бы подумать о том, что нужно еще позаниматься в этот день. Зайдя к себе, он понимает, что забыл сок гуавы, поставил его на стол на несколько секунд и забыл.

Майк возвращается, но как только подходит к порогу общей комнаты, сразу решает оставить бутылку сладкого нектара на своем месте. Эван его не замечает, Эван думает, что он один в комнате, подносит ко рту полоску бумаги и начинает жевать. Потом еще одну. И еще.

Странное дело, он провел с Лидией больше времени, чем с родной матерью, но ни разу за все эти годы не назвал ее как-то иначе, только по имени. Вероятно, она заслужила большего, но здесь тот же случай, что с «общей комнатой» — никто пока не придумал лучшей альтернативы.

— Ты скучаешь по ней? — Когда-то она часто задавала ему этот вопрос о его матери, и вовсе не потому, что не знала ответа, просто она таким образом поддерживала беседу, когда чувствовала, что нужно преодолеть барьер молчания. Всякий раз она ласково убирала челку с его лба и не торопила, ждала сколько нужно, пока он вновь не обретал голос.

Ты скучаешь по ней?

Он сердито кивает, уткнувшись Лидии в мокрое от его слез плечо.

Ты скучаешь по ней?

Угу… но мне уже не так больно, как раньше.

Наконец наступает день:

Ты скучаешь по ней?

Конечно… только я ее почти забыл.

Странно слышать, как эти слова произносит твой собственный голос. Все равно что войти в комнату, где живет горе, а его там больше нет. Начинаешь лихорадочно искать, но ничего не находишь ни в углу, ни под кроватью, ни в шкафу; извлекаешь на свет лишь несколько фотографий, которые почему-то кажутся блеклыми и размытыми. Собери вместе сопроводительные надписи на снимках, и, может быть, тебе удастся сляпать короткую биографию. Она вышла замуж за отца, у них родился сын, которого они по какой-то непостижимой причине назвали Майком. Она готовила великолепные спагетти и фрикадельки и раз в месяц учиняла скандал. А однажды она споткнулась о ведро с мыльной водой и полетела кубарем с лестницы, после чего прожила в больнице несколько дней, но так и не пришла в сознание, не оправилась от перелома основания черепа. Ужасная история, если подумать, но это была ее история.

Ты скучаешь по ней?

Наверное… только разве можно быть такой неуклюжей?

После того как Лидия за несколько лет вытянула из него все это, она словно точно знала, когда нужно прекратить расспросы. Она ни разу не попросила называть ее мамой, наоборот, пресекла поползновения, когда спустя год или два (ему было лет восемь-девять) он начал проявлять готовность к этому. Но, видимо, она не сочла это хорошей идеей.

Он смог найти только одно объяснение: для нее было достаточно сознавать, что она ему нужна.

— Я хочу попросить тебя об одном одолжении, — говорит она в конце недели. — Если выйдешь сегодня в город, купи что-нибудь побрызгать на ос у входной двери, и вообще, займись ими.

— Ладно, — отвечает он, будто впервые слышит о каких-то осах, хотя сам ожидал этой просьбы уже несколько дней. Ожидал со страхом: не хотелось становиться массовым убийцей. Муравейники, разрушенные в детстве, не считаются. Сейчас он достаточно взрослый, чтобы предстать перед судом. — Хочешь, чтобы они помучались?

Лидия прикидывается, будто обдумывает ответ, затем трясет головой.

— Сделай, пожалуйста, все как можно быстрее и гуманнее. Ага, зальем целые семьи нейротоксинами. Это будет очень гуманно.

— И прошу тебя, не вздумай выбрать короткий путь и действовать против них огнем. — Она начинает смеяться. — Помню, однажды у твоего отца был клиент, который выставил на продажу дом. Так вот он решил, что сможет быстро избавиться от осиного гнезда, пока мы не привели покупателей. И за два дня до встречи он спалил всю стену. А потом… Потом у него хватило наглости сбросить сорок тысяч с первоначальной цены, и все, мол, будет в порядке.

Они вместе смеются. Лидия хорошо рассказывает свою историю, очень оживленно. Теперь она только так упоминает о его отце: в качестве затравки для какой-то истории.

Майку легко представить, что именно отец разглядел в этой женщине десять лет назад. Она ведь ему не родная мать, поэтому это нетрудно сделать. Светлые волосы цвета заходящего солнца, овальное лицо, и хотя за последние несколько лет она немного прибавила в весе, это ее не портит. Она работала в том же агентстве недвижимости, что и отец. Вполне понятно, что после смерти жены на отца отовсюду лились потоки сочувствия, но в конце концов они иссякли, как иссякает неглубокий источник во время засухи. Конечно речь не о Лидии. Насколько Майк себе представлял, Лидия оказалась последним плечом, на которое отец смог опереться. Ему понадобилось четыре года, чтобы в конце концов решить, что опора ему больше не нужна, однако в качестве утешительного приза он оставил ей своего малыша.

— Эван рассказал, что вы на днях хорошо поговорили, — произносит затем Лидия.

Майк пытается припомнить хоть одно примечательное слово или ерундовую деталь, связанную с этим разговором, но ничего не получается. Возможно, именно такие разговоры считаются хорошими среди парней, которые сидят день-деньской, рвут бумагу и пожирают ее как картофельные чипсы. Но у Майка, наверное, более высокие стандарты. Когда лежишь на одеяле, расстеленном поверх густой травы, глазеешь на звезды, попивая с Чарис запретное винцо, и говоришь о будущем или о жизни на других планетах — вот это и есть хороший разговор.

~ Да, как будто, — лжет он. По крайней мере, Лидии приятно это слышать.

— Я очень рада. Надеюсь, ты начал потихоньку проникаться к нему теплыми чувствами, — произносит она с такой искренней надеждой, что у него разбивается сердце. — Для меня очень важно, чтобы мои парни ладили между собой.

— Ты его любишь? — Господи, неужели он в самом деле произнес это вслух? — Ой, прости, наверное, это очень личный вопрос?

Судя по ее виду, не очень, но она все равно уклоняется от ответа по давнишней привычке, приобретенной за годы демонстраций пустых домов, когда всех клиентов интересует одно — сухо ли в подвале.

— Ему нужен кто-то рядом, — говорит она. — Эвану нелегко пришлось в жизни.

Лидия, видимо, догадывается, о чем он думает после таких слов.

— И тебе тоже было нелегко, я знаю. Как и мне. Так или иначе, нам всем пришлось нелегко, договорились?

Он кивает. Раз уж об этом зашла речь, труднее всех придется глупым осам, что прилепились под крышей.

— Трудные, ужасные судьбы, и просто чудо, что мы до сих пор не повесились. — Она начинает улыбаться, как бы показывая, что шутит, хотя он еще много лет тому назад раскусил ее, поняв, что она любит прибегать к преувеличению в неловких ситуациях. Затем Лидия становится серьезной. — Такова жизнь, Майк. Жить всегда трудно. Мне самой неприятно, что приходится быть резкой, но такова горькая правда. Единственный способ не ожесточиться — это бескорыстие.

Он уже отдал обоих родителей — разве этого не достаточно? Наверное, нет, раз взамен даже не получил квитанции.

— Отдавай все, пока не станет больно. Особенно пока не станет больно, — говорит она так, что становится ясно: у нее большой в этом опыт. — Только тогда будет хорошо.

Он не сомневается, что она знает, о чем говорит. Но так ли важны эти ее наставления, если жизнь не успела закалить тебя, даже еще не начала закалять?

И хотя Лидия не ответила на его вопрос, все равно он понял: нет, она не любит Эвана, просто его пустоты и нужды заполняют ее собственные пустоты.

На следующий день Майк решает, что дальше откладывать нечего, одалживает у Лидии машину и берет несколько долларов из продуктовых денег для покупки смертельного аэрозоля в ближайшем магазине. Этикетка на баллончике предупреждает, что с содержимым шутки плохи — особенно для шершней, ос и шмелей.

Но искусство не заходит так далеко, чтобы показать их мертвыми, лежащими на спинах, лапки кверху. Нет, насекомые нарисованы в виде этаких омерзительных, злобных пришельцев — видимо, художник стремился, чтобы покупатель ринулся расхватывать баллончики, бросив на них лишь один взгляд — такие твари заслуживают смерти.

Майк стоит у цоколя, потряхивает баллончиком и примеряется к цели, а сам думает, что бы они сказали, если бы умели говорить. Что, если вся их безумная осиная ярость оказалась бы одной игрой, и они начали бы молить о пощаде, или гордость помешала бы им это сделать, и они сказали: «Давай валяй». Или совершили бы что-нибудь совсем неожиданное: например, выслали бы своих лучших дипломатов, из тех, что не жалят сначала, а задают вопросы, — вдруг им удалось бы договориться?

Но вместо этого осы только гудят на жаре. Ничего не подозревают, надо полагать. Из гнезда доносится глухое жужжание, и Майк воображает, что, наверное, это осиная колыбельная следующему поколению.

— Знаю, — говорит Майк. — Я все знаю, что бы вы со мной сделали.

Он снимает колпачок, поднимает баллончик и после нескольких фальстартов выдает залп. Ничего личного, просто исполняет приказ. Из баллончика вырывается тонкая струйка и окатывает гнездо, ос и часть стены. Несколько отрядов он перехватывает в воздухе, и они входят в смертельный штопор, пытаясь держаться вместе, но теряют контроль и врезаются в дом по пути к земле. Часть обитателей гнезда выползает из своего жилища и кувырком летит вниз, присоединяясь к более ранним потерям, замусорившим землю, — полудохлым тельцам с дергающимися лапками, трепещущими крылышками и пульсирующими брюшками; гул тем временем нарастает. Майк не говорит на их языке, но разве и так не понятно? Вероятно, они просто задыхаются и кашляют, а может быть, даже кричат ему что-то вроде: «Ты спятил, урод? Не понимаешь, что здесь личинки?»

Интересно, думает он, которые среди них отцы — так удрали бы они, если бы заранее знали?

— Ты скучаешь по нему? — Когда-то она часто задавала ему этот вопрос, и вовсе не потому, что не знала ответа, просто она таким образом поддерживала беседу, когда чувствовала, что нужно преодолеть барьер молчания. Всякий раз она пыталась убрать ему челку со лба, как делала, когда он был младше, во время их разговоров о его матери, но теперь он повзрослел, ему исполнилось двенадцать, и он не желал, чтобы она разрушала то, чего он с таким трудом добился с помощью щетки.

Ты скучаешь по нему?

Отрицательно качает головой, сердито уставившись в пол.

Ты скучаешь по нему?

Наверное, больше, чем он по мне.

Наконец наступает день.

Ты ненавидишь его?

Да, черт возьми, и будь он сейчас здесь, я бы так и сказал ему, глядя в глаза.

Странно слышать, как эти слова произносит твой собственный голос. Не менее странно наблюдать реакцию Лидии: он было решил, что она задала этот вопрос для затравки, чтобы прочитать ему проповедь о всепрощении, — ан нет, похоже, она не только поняла его ответ, но и одобрила. И впервые он подумал, не случалось ли с ней такого раньше, не носит ли она в своей душе ворох фотографий, ярких и живых от частого рассматривания.

Что касается сопроводительных надписей и их историй, он мог быть уверен только в тех, что относились к последним годам. Она работала вместе с отцом и сочувствовала его потере, затем по какой-то непостижимой причине, вероятно решив, что любит его, приняла в свой дом вместе с сыном Майком, заботилась о них много лет, пока однажды не разразился невероятный скандал (Майк впервые слышал, чтобы так орали), несколько раз прозвучало имя какой-то женщины, а через несколько дней папочка, не сказав ни слова, исчез, хотя оставил на кухонном столе чек для ухода за ребенком или, как сказала Лидия, «для успокоения совести». В конце концов она вновь начала ходить на свидания, почему-то постоянно выбирая унылого вида парней, несмотря на их попытки улыбаться. Жалкая история, если подумать, но это была ее история.

Тебе хотелось бы, чтобы он умер?

Майк не мог припомнить, нашелся ли у него ответ.

Майк наклоняется к миниатюрному полю брани, благодаря его стараниям усеянному трупиками: сопротивление ничтожно — то лапка где дернется, то крылышко, а одна особенно непокорная жертва медленно тащится по кругу. В баллончике осталось еще много вещества, но Майк и без того терзается за учиненный геноцид и не знает, будет ли следующая струя яда актом милосердия или лишним оскорблением погибшим. Странно, почему не продаются баллончики с антидотом на тот случай, если кому взбредет в голову передумать. Хотя трудно представить, чтобы осы весело вышли из подобной переделки: «Отлично, Майк, ты действительно одурачил нас на несколько минут».

— Наверное, из всего этого стоит извлечь урок, — слышит он за своей спиной.

Он даже не подозревал, что Эван вышел из дома, а тем более стоит в нескольких футах. Он всегда считал музыкантов шумными людьми, которых за версту слышно.

— Вот как? — Сегодня выходной, и он не обязан учить какие-то уроки. Майк выпрямляется. Может, с высоты покажется, будто осы всего лишь заснули. — Какой еще урок?

Несколько секунд Эван стоит, засунув свои огромные руки в карманы, и рассматривает обработанное ядом гнездо.

— Им казалось, они знают свое место. Они все просчитали… решили, что нашли свою нишу. А теперь смотри, что с ними стало.

Майк ничего не говорит, только жалеет, что у него нет смелости сказать Эвану, чтобы тот шел подкрепился журналом или еще чем-нибудь. Весь этот разговор о своем месте и найденной нише… похож на угрозу, очень тонкую угрозу.

— Не знаю, думал ли ты об этом раньше, — говорит затем Эван, почему-то запинаясь, чего с ним никогда не бывало, — но если бы ты заинтересовался уроками на фортепьяно, вероятно, я мог бы тебе помочь. В прошлом году во время развода мне пришлось продать свой инструмент, но сейчас я подумываю о том, чтобы купить хорошее электронное пианино. «Каваи» выпускает довольно неплохие штуки, звучание от настоящих почти не отличить. Ты бы мог практиковаться в любое время.

— А гитара тебе случайно не знакома?

— К сожалению, нет.

— Я так и думал. Да ладно, не страшно, — отвечает Майк и, сам не зная почему, вдруг выпаливает: — Все равно сейчас уже никто не занимается настоящей музыкой. Просто компилируют из того, что уже сделано другими. Если начать заниматься чем-то, требующим практики, вместо того чтобы просто нажимать кнопки, то, пожалуй, примут за чурбана.

Эван моргает, глядя на него из-под маленьких кругленьких очочков. Майк вдруг понимает, что таких чистюль ему видеть еще не приходилось. Ни пятнышка на нем, ни лишней ниточки. Может, все дело в прическе, такой короткой, что даже ветру ее не растрепать.

— За чурбана, — тихо, почти шепотом повторяет Эван. Ну вот, опять чувство вины.

— Я просто… подумал о себе. Не имел в виду тебя. Ведь таких технологий в твое время не существовало.

Но Эван говорит, что все в порядке, Майк не сказал ничего дурного, и потом, ему не впервые приходится думать, будто это слово относится к нему самому. Вид у него при этом становится такой, словно ему хочется оказаться где-то в другом месте. Или это просто голодный взгляд — видно, парню пришло время подкрепиться вкусным фантиком.

Уроки фортепьяно. Более дурацкой идеи не придумать.

— У тебя когда-нибудь были дети?

— Те, которые выжили? — говорит Эван. — Нет.

Майк вдруг ясно осознает, что в руке у него аэрозольный баллончик, но своими руками обыкновенного размера он владеет, видимо, лучше, чем голосовыми связками, потому что не может не подумать, что бы вышло, если бы он обрызгал Эвана. И опять та же мысль: было бы это актом жестокости или милосердия?

Через несколько дней он достает из гаража лопату для очистки снега и соскребает опустевшее гнездо со стены дома. Оно падает на землю с глухим стуком, от него отлетают чешуйки, но оно остается почти целым и по-прежнему выглядит как нечто из другого мира или по крайней мере нечто, что не принадлежит этому миру. Майк наступает на гнездо, и оно хрустит под подошвой кроссовки, а когда он убирает ногу, то видит, как в обломках поблескивают раздавленные оболочки личинок.

Он, конечно, идиот, раз жалеет кучку насекомых, которые, если этикетка на баллончике верна, существуют только для того, чтобы жалить тебя без устали. И хватит с него развития личности, о котором проповедует Лидия. Если жертвенность помогает тебе не озлобиться, то по логике вещей противоположное действие должно способствовать обратному эффекту. Что ж, в случае с осами он взял свое сполна, даже слишком, а результат нулевой. Внутри у него до сих пор сидит жалость, какой он раньше не испытывал, хотя, быть может, он не туда ее направляет — наверное, следовало бы излить какую-то часть и на Эвана.

Но это не тот парень, которого легко пожалеть.

Может быть и так, что парень не нуждается ни в какой жалости. В целом, похоже, Эван отлично преуспевает во всем, что касается Лидии. Эти двое, должно быть, думают, что он не слышит, чем они занимаются в своей спальне, и возможно, они были бы правы, если бы с недавних пор у него не появилась привычка потихоньку удирать из окна посреди ночи, чтобы провести часок-другой, сколько удастся выкроить, с Чарис. После он так же тихо возвращается к себе, ложится на кровать и бодрствует, словно сон полагается кому угодно, только не ему. Так вот, почти каждую ночь Майк невольно убеждается, что Эвану везет куда больше по части активности, чем ему. Майку остается только надеяться, что он еще свое наверстает.

Самое странное, он никогда не подозревал, что Эван окажется таким динамитом страсти. А после того, как Майк застал его за поеданием бумажных ленточек, он даже стал подумывать, не предпочитает ли Эван в действительности бумажных женщин: может, для такого, как он, съесть разворот журнала гораздо привлекательнее, чем переспать с моделью, напечатанной в нем?

Но, видимо, Эван знает свое дело за дверьми спальни. Либо это, либо Лидии невероятно хорошо удается притворяться, но разумно ли, чтобы она притворялась с таким энтузиазмом каждую ночь? Майку так не кажется. Ибо если не испытывать в полной мере то, о чем громогласно возвещается на весь дом, даже Лидии не захотелось бы в такой степени поощрять мужчину. Живи они в многоэтажном доме с тонкими стенами, обеспокоенные соседи постоянно вызывали бы полицию.

Почти каждую ночь Майку кажется, что Лидия находится при смерти минуту или две, прежде чем раствориться в странном довольном постанывании.

Сейчас больше, чем раньше, он рад, что не утратил скудных воспоминаний о родной матери, но их вполне достаточно, чтобы убедиться — между нею и Лидией нет ничего общего. Это различие осталось незыблемым, и вероятно, оно и послужило причиной того, что по настоянию Лидии они так и не стали кем-то друг другу. И хотя последние десять лет Лидия была ему все равно что матерью, она все же сохранила за собой привилегию превращаться в необузданную женщину, и у него при этом не сносило крышу.

Чарис только подтверждает его мысль, когда однажды ночью он делится своими соображениями, желая выяснить, что она обо всем этом думает.

— Молодец Лидия, — говорит Чарис, словно не видит в его рассказе ничего странного.

— Значит, ты не считаешь, что это извращение? — Ему действительно необходимо знать.

— Какое извращение? Что они не боятся хорошо проводить время?

— Ну как же, — отвечает Майк, произнося вслух то, о чем сам пока не имеет твердого мнения, — все-таки она уже в возрасте.

— Позволь открыть тебе секрет, — говорит Чарис под звездами, со вкусом ягодного вина на губах. — Мне хотелось бы, чтобы моя мать все еще помнила, каково это — идти вразнос и так ловить кайф. Думаю, нам с сестрами тогда жилось бы гораздо легче и веселее. А то она почти всегда смотрит на нас так, будто мы украли у нее все это.

Подобные замечания заставляют его осознать прежде всего одно: ему никогда не научиться понимать, как мыслят женщины.

Даже в самые благоприятные минуты они кажутся ему такими же чужеродными созданиями, как те, что выползли из уничтоженного им гнезда.

— И куда же вы припрятали украденное? — спрашивает он. Чарис смотрит на небо, обхватив руками колени, будто ей в самом деле необходимо обдумать ответ.

— Наверное, оставили у себя. Выпили из нее все соки и теперь веселимся, словно имеем на это право.

Опять перед ним возникает картина, навеянная насекомыми, — он ничего не может с собой поделать. Наверное, виновата по-летнему липкая духота и ожидание того, что она вскоре с собой принесет. Он представляет Чарис и ее четырех сестер, знакомых ему в основном по фотографиям, в виде комаров, облепивших их мать и высасывающих из нее способность отрываться на полную катушку. Куда бы она ни повернулась, ей не избежать острых полых хоботков, которые они всаживают в нее, чтобы вытянуть еще немного joie de vivre.[8] Она бессильно вскрикивает, смиряясь с поражением: «Как теперь я смогу жить, как смогу любить, вы, неблагодарные шлюшки?» В устах женщины такое слово кажется ему невероятным… что, возможно, является частью проблемы.

— Выходит, вся эта накопленная энергия теперь находится внутри тебя, — поясняет Майк с таким пылом, что хоть спички о него зажигай.

— Нечего придавать каждому слову собственный смысл. Я имела в виду совсем другое.

Вот опять. В который раз подстрелен на лету. Его страстное желание — абсолютная необходимость оказаться внутри нее — разгорается, как пожар.

— Ты красавчик, — весело говорит она ему, словно этого достаточно, чтобы охладить его пыл.

Может быть, для Лидии это на пользу, в конце концов решает он — столько внимания, столько желания, столько удовлетворения.

Шумные ночные битвы между ней и Эваном длятся недели три, когда Майк приходит к выводу, что ему это вовсе не кажется: она в самом деле худеет. Потеряны не только те несколько лишних фунтов, которые она набрала после ухода отца. Поначалу так и было, будто Лидия пролистала в обратном порядке страницы нескольких календарей, восстановив в себе ту женщину, которая, как он помнил, впервые приняла его в свой дом. Но Лидия на этом не остановилась, он никогда не видел ее такой худой: теперь она отбрасывает тень, которая с каждым днем становится все уже; в результате Лидия превращается в такую же худышку, как любая из подруг Чарис, за весь день проглотившая не больше двух кусочков. Разница в том, что у Лидии по-прежнему висит второй подбородок.

— Ты здорова? — спрашивает он ее в один прекрасный день. Обязан спросить. Так поступают сыновья, хотя он больше никому не приходится сыном. Ну и что, неужели он должен не обращать внимания, если с ней не все ладно?

— На все сто! — весело отвечает она.

Она пытается успокоить его той же самой уверенной улыбкой, к которой, должно быть, прибегает всякий раз, когда покупатели говорят: «Мы берем, что подписать?» Только дело в том, что, оказывается, он никак не может ей поверить. Наконец между ними встала тайна. Тайна и ложь. Так поступают все матери, даже те, что не рожали: лгут, чтобы их малыши не беспокоились. Но с чего вдруг они решили, будто эта ложь срабатывает?

До этой минуты он и Лидия всегда были открыты друг для друга, потому что, не имея ни одной общей хромосомы, они могли себе это позволить. Что в конце концов могло случиться такого ужасного, о чем она отказывается ему рассказать? Наверняка здесь замешан Эван. Он принес в дом какую-нибудь жуткую болезнь, что нередко среди музыкантов. Или другой вариант: как-то вечером она отправилась в клуб послушать его игру и увидела, что на нем виснет какая-то баба — этакая палка с сосками, — после чего Лидия решила вступить с ней в соревнование.

Несправедливо, думает Майк. Лидия превращает его в детектива в собственном доме, выбрав для этого самое дрянное время. Как можно так грузить его теперь, когда близится к концу учебный год и пора бы начать беспокоиться об экзаменах?

Взвалив на себя роль детектива, он тем не менее не имеет права заставить кого-то отвечать на вопросы; в таких условиях он вынужден полагаться только на собственную наблюдательность, из-за которой возникает еще больше вопросов. Лучше бы ему не обращать внимания, что Лидия в последнее время, даже в самую жару, носит длинные рукава. Уже много недель он не видел ее локтей.

Как и колен. Она пристрастилась носить брюки. Не то чтобы она была большой любительницей шорт — ей не хотелось открывать венозные сеточки выше колен, — но все-таки когда-то она ведь носила шорты. В иные дни соображения удобства брали перевес над гордостью. Однако теперь, он уверен, она не станет носить не только шорты, но даже юбки и платья. Позже ему удастся поспать. Субботнее утро — время вывоза мусора, вспоминает он, услышав лязг грузовика и грохот опустошаемых баков, доносящийся с конца квартала.

Мусор за всю неделю выставляется позади дома на обочину дороги и ждет, что его увезут и обезличат. Если Майк хочет добраться до сути всех этих тайн, лучшего времени ему не найти.

Майк хватает джинсы, с трудом напяливает их и застегивает уже на ходу, минуя запертую надежную дверь, за которой Лидия и Эван беззвучно охраняют свои тайны. Он не тратит время на обувь и сам беззвучно покидает дом через черный ход. Пересекает мокрую от росы лужайку быстрым легким шагом.

Грузовик с командой из четырех мусорщиков остановился за четыре дома от них, так что времени у него не так много, если он хочет основательно покопаться и найти хоть что-то. Утренний воздух прохладен и влажен, к голым ступням сразу налипла корка грязи и мелкой гальки, когда он останавливается у двух объемистых зеленых пластиковых баков и начинает отмахиваться от мух, привлеченных мусором. Над одним из баков их особенно много.

Поначалу Майку кажется, что они слетелись на кухонные отходы, но почти сразу он отбрасывает эту версию. У них в доме принято питаться полуфабрикатами. Какие уж тут отходы, если почти никто не готовит?

Он хватается за ручку и рывком открывает крышку бака.

Мух стало еще больше — они взметнулись вверх густым облаком и загудели так громко, что почти не слышно, как работает гидравлический пресс приближающегося грузовика. Майк отмахивается от мух крышкой, словно это щит, и чувствует, как о пластмассу градом стучат твердые маленькие тельца насекомых. Его начинает мутить от мысли, что здесь собралось так много этих безмозглых жадных существ.

Кое-как развеяв тучу насекомых, Майк запускает свободную руку в мусорный бак, хотя не представляет, что хочет найти. Если это использованные иглы, то, наверное, он поступает глупо, так как рискует проткнуть ладонь одной из них.

Зловоние ударяет ему в нос только после того, как он вспоминает, что следует дышать. Что ж, знавал он запахи и погаже — тухлятины, например, или мусорных урн возле дешевых забегаловок жарким днем. Здесь же был какой-то непонятный запах чего-то, что пока не достигло полного разложения, но уже отдает распадом. Мусорные баки обычно так не пахнут.

Он быстро отыскивает источник смрада — большой белый пластиковый мешок, засунутый на самое дно и небрежно присыпанный сверху другим мусором, — видно, действовал какой-то

Как-то вечером его бдительность приносит плоды благодаря минутной беспечности Лидии. На его глазах она тянется за почтой, вернее, за тем, что от нее осталось после того, как Эван поработал с макулатурой, и Майк подмечает расстегнутый рукав, который задирается и открывает несколько дюймов бинта, обернутого вокруг руки, а также краешек желтоватого пятна на нем. Майк смотрит на это секунды две, не больше, не успевая даже удостовериться, что ему ничего не померещилось, как она тут же прижимает руку к исхудалому телу. Он притворяется, что ничего не заметил, а Лидия тем временем торопливо застегивает рукав и притворяется, что не смотрит на него исподтишка, желая знать, увидел ли он что-нибудь.

Майк решает, что эти двое стали задрипанными наркоманами: Эван нашел поставщика наркотиков и теперь пытается самым дебильным способом вернуть великую и опасную эпоху джаза, которая, по нелепому недоразумению, закончилась еще до его рождения. Только дело в том, что они оба пока не научились все делать правильно, зато успели сотворить черте что со своими конечностями, перепортив одну вену за другой.

Так, может быть, в этом и причина тех звуков, что издает Лидия по ночам. Она ненавидит иглы, зато любит то, что они ей дарят.

Несправедливо, думает Майк. Лидия превращает его в извращенца в собственном доме, потому что теперь он нарочно прислушивается, стараясь уловить все ее стоны, крики, вздохи. Он занимается именно тем, над чем когда-то подтрунивали его друзья, начавшие вдруг замечать, что Лидия хорошенькая — чего, конечно, они никогда бы себе не позволили, будь она его родной матерью. Все эти парни любили высказать ему в лицо, как бы им хотелось оказаться на его месте; по их логике выходило, что раз она воспитывает его только последние несколько лет, то, скорее всего, ей и быть той первой, кто его трахнет.

Вот и получается, что Майк прислушивается к звукам из ее спальни и сам себя оправдывает тем, что представляет, будто это звуковое сопровождение его собственной жизни. Те же звуки, только другой источник, а он сам является их вдохновителем. Редкая форма чревовещания, при которой все эти мучительные и восхищенные крики летят через весь город, чтобы вырваться из горла Чарис.

Правда, тут есть одно «но»…

Если он прав насчет того, что они колются, почему тогда Эван тоже не начал худеть? Майк, проведя ночь без сна, несколько раз прокручивает эту мысль, а сам наблюдает, как ползущий рассвет осветляет его окно. Хорошо, что сегодня суббота — возможно, плоти ее, то не пользуется в полной мере биллем о правах. Ему остается лишь стоять в коридоре и глазеть на дверь, словно собачонке, выставленной из комнаты.

— Дело в том, — говорит он, — по голосу непохоже, чтобы у нее была депрессия.

— В таком случае она, скорее всего, делает вид, что с ней ничего не происходит. Если с моей мамой сейчас заговорить о том времени, то она недоуменно посмотрит на тебя: «О чем это ты?» — Чарис широко разводит руками, делая вид, что кого-то представляет. — Дамы и господа… наши образцы для подражания! — Она смеется, и Майку впервые не хочется присоединиться к ее смеху. Наверное, оттого, что на этот раз она и сама сомневается, сумеет ли не поддаться всем плохим примерам, которые ей подают. — А что говорит Эван?

— Эван ничего не говорит. — Майк устремляет неподвижный взгляд на стакан в своей руке. Взбитый коктейль начал расслаиваться. Он поглощал их всю жизнь, сколько себя помнил, но почему-то именно сейчас напиток вдруг показался ему искусственным и тошнотворным. Теперь эти смеси даже не называются молочным коктейлем, потому что молока в них нет и в помине. Майк слышал, будто их готовят из газированной химической пены. — Если он не у нее в комнате, то просто улыбается и играет на своем новом пианино.

Похоже, Эван заполучил все, что хотел, думает Майк, но не произносит вслух: ему не хочется снова признаться в поражении, так как, чтобы получить от жизни все, Эван, по крайней мере, должен был знать, что именно хочет.

Наступает третий день, и Майк решает, что с него хватит. Пора добиться каких-то ответов. А то ему никак не отделаться от досадного ощущения, что за прошедшую неделю испытаний он дал множество неправильных ответов.

Кроме того, сегодня самый подходящий день и потому, что наступил тот редкий случай, когда машины Эвана нет в гараже. Наверное, он уехал в свой джаз-клуб, чтобы забрать чек, пока банки не закрылись.

Странно, до чего же длинным оказывается коридор, когда не очень стремишься пройти его до конца. Знай Чарис о том, что он собирается сейчас сделать, она бы пожелала ему удачи, заверила бы его, что он справится, сказала бы, что он красавчик.

Майк стучится в закрытые двери спальни. Стучится легонько — вдруг она спит.

— Лидия, — зовет он. — Можно мне войти на минуту, чтобы поговорить с тобой?

Придурок. Мешок туго набит, словно колбаса, грязными бинтами, очень похожими на тот, который он подглядел на руке у Лидии, и все они скатаны в бессчетное количество валиков — можно подумать, мусорный бак стоял позади больницы.

Майк снова набрасывает сверху обычный мусор, как будто самое важное теперь — сохранить домашние тайны, и с грохотом закрывает крышку.

Не стоило и возиться. Грузовик уже успел подъехать, чтобы все увезти с собой. Земля под ногами подрагивает, а Майк до этой секунды никогда не думал, что будет так радоваться запаху дизельного выхлопа.

— Можно забирать? — спрашивает один из мусорщиков. Еще нет и шести, но у него уже такой вид, словно он весь сделан из грязи. Мусорщик показывает на бак, над которым кружат мухи. — Или ищешь чего?

Майк не знает даже приблизительно, как ответить.

Оглядываясь на прошлое, понимаешь, что Лидия неизбежно должна была перестать ходить на работу. Становится ясно, что однажды утром он проснется, а ее дверь в конце коридора по-прежнему будет закрыта. Что из кухни не донесется запах кофе, а Лидия не будет носиться по дому с ежедневником в руке, пытаясь припомнить, куда она задевала свой мобильник. Что Чарис подвезет его после школы, но машина Лидии так и будет стоять на месте, не сдвинувшись ни на дюйм.

Наверное, она взяла больничный, только и всего. Если кто и имеет на него право, то это Лидия, судя по тому, что он нашел в мусоре. А потом что же, второй день на больничном? Ладно, пускай так, но он не может отделаться от мысли, не следует ли ей в самом деле полежать в больнице, вместо того чтобы копировать больничный мусор.

И разве ему не следует повидать ее?

— Вероятно, у нее депрессия, — высказывает предположение Чарис. — Однажды с моей мамой было такое, несколько лет назад. Она заперлась в своей комнате, задернула занавески и не выходила оттуда целых три недели.

У них большая перемена, но оказывается, меньше всего его сейчас интересует жирная котлета, зажатая в руке. Учиться осталось всего два дня, однако сидеть дома ему тоже не хочется.

— Но вам ведь все равно удалось видеть ее? — спрашивает он.

— Конечно. Мы взломали дверь в ее комнату.

В этом-то и разница между ними. Он никогда бы не решился на такое. Еще один побочный эффект отсутствия родственных связей с женщиной. Раз он не кость от кости ее и не плоть от плоти.

— Майк? — откликается она. Кто же еще? — Нет… нет, мне бы не хотелось. Не сейчас.

Он внимательно прислушивается, стараясь уловить шелест простыней или какое-то другое движение вялого, разбитого депрессией тела, но ничего не слышит. Просто голос звучит как-то необычно, словно издалека, из-за двух или даже трех дверей.

— Ладно… а когда?

— Не знаю, Майк. Наверное, когда я почувствую себя лучше. Голос у нее начинает звучать раздраженно и колюче, затем смягчается, когда Майк говорит, что ему нужно только поболтать, как бывало раньше, когда они жили вдвоем и нуждались друг в друге, чтобы перенести те первые дни. Это ее действительно трогает — теперь он говорит на родном языке Лидии; Она прекрасно понимает, какие дни он имеет в виду: оба они ненавидят одного и того же мужчину, но уже давно не решаются открыто в этом признаться.

— Мы можем поговорить и через дверь, — отвечает она. — Я слушаю.

— Но так я ведь тебя даже не вижу.

Она издает звук, немного похожий на ее самый беззаботный смех.

— Неужели ты успел забыть, как я выгляжу?

Стараясь действовать бесшумно, Майк крепко обхватывает дверную ручку и медленно поворачивает. Заперто. Майк прислоняется к косяку, стараясь придумать, как теперь быть. Говорит, что сегодня последний день школьных занятий — она знала об том?

— Ты шутишь. — Похоже, она искренне удивлена. — А я думала, будто неделю или две тому назад начались весенние каникулы.

Ага, думает он, ощущение времени всякий раз ускользает от женщины, когда она начинает растворяться не в том парне. Приходится сомневаться, найдется ли вообще для Лидии подходящий парень.

— Значит, теперь у тебя летние каникулы? — спрашивает она. — И чем ты собираешься заняться?

— Скорее всего, найду где-нибудь паршивую работенку.

— Нет… нет, это плохая мысль. Не лучше ли тебе сняться с места и попутешествовать… когда-нибудь думал об этом? — доносится откуда-то издалека, словно из пещеры. — В твоей жизни не хватает приключений…

От того, что она почти дословно повторяет, как эхо, слова Эвана, Майка чуть не стошнило. А она тем временем рассуждает, как чудесно для него было бы совершить путешествие, насколько бы это расширило его горизонты. Однако он слышит то, что она па самом деле говорит: что он здесь чужой и, наверное, всегда был чужим.

Заявить такое и при этом даже не взглянуть ему в глаза?

Он смотрит на дверную ручку. Насколько прочна эта защелка? Замки на внутренних дверях предназначены только для тех, кто живет с тобой бок о бок, чтобы ты не мог случайно войти в комнату в тот момент, когда кто-то решает, что пора тебя возненавидеть. Такие замки не предназначены для защиты от воров. Если уж воры оказались внутри дома — а некоторые даже попадают туда по приглашению, — тогда поздно от них закрываться.

Он достает из кармана бумажник, откуда вытягивает удостоверение школьника. Оно плотное, вроде кредитки, за последний год ни разу ему не пригодилось. Разве что в качестве инструмента для взламывания замков. Он вставляет удостоверение между дверью и косяком, подводит к язычку замка, и тот вскоре поддается с тихим щелчком — вот тебе и надежная домашняя охрана. За весь учебный год Майк не узнал ничего другого, что хотя бы наполовину оказалось таким полезным.

В спальне его встречает тот же самый, хотя и не такой сильный, запах, который он прекрасно помнит с того утра, когда заглянул в мусорный бак. Только теперь этот запах кажется ему более чистым и связанным не столько с болезнью, сколько просто с биологией.

Чего он никак не ожидал, так это что Лидии в комнате не окажется. Ее нет на кровати, более того, похоже, здесь вообще никто не спал, даже не присаживался на перину. Кровать стоит гладко заправленная, словно койка в казарме.

Шторы и жалюзи наполовину приспущены, отчего в комнате приятный полумрак, но света вполне достаточно, чтобы Майк обошел спальню и убедился, насколько никчемны все версии, которые они с Чарис придумали. Никаких атрибутов наркомании. Никакого барахла, которое по идее должно накапливаться в берлоге у больного депрессией: объедки, журналы, таблетки снотворного, бутылки спиртного или что там еще. И уж конечно, чего тут нет, так это какой-нибудь вакуумной воронки, в которой она могла исчезнуть.

Майк проверяет под кроватью — только чемоданы и коробки со старьем.

Осталось проверить шкаф, хотя сама идея довольно странная, учитывая его небольшие размеры и глубину. Шкаф-купе, какие часто встречаются в мотелях, правда, вид у него не такой дешевый. Майк толкает одну дверцу на роликах, откатывает справа налево, и в шкаф проникает свет, на пол, но прежде слышит до странности звучный голос Лидии, которая кричит: «Не бей его, не бей!» — только Майк не понимает, к кому обращен этот крик.

Он лежит на полу лицом вниз, чувствует, как Эван переступает через него, после чего слышит, что шаги удаляются в спальню. Оттуда доносится неразборчивое бормотание; кажется, кто-то плачет, а потом вроде кто-то раздевается.

Несколько секунд Майк борется сам с собой, но это не умственная борьба, скорее, борьба инстинктов. Наконец одна сторона одерживает верх, и он ползет, извиваясь, по полу до дверей спальни и протискивается по плечи. Как раз настолько, чтобы видеть, что происходит у шкафа, где Эван исчезает полностью в ячейке, которую они соорудили из Лидии.

Неужели еще несколько минут назад Майк, вспоминая о многочисленных неудачах Лидии со всеми ее парнями, сомневался, есть ли вообще на свете подходящий для нее парень?

Слушая, какие звуки эти двое издают, он понимает, что не следовало делать такой поспешный вывод.

Сейчас, по крайней мере в эту самую секунду, они идеально подходят друг другу.

Когда Майк бросает взгляд вниз, то с испугом пятится и, вероятно, громко кричит, после чего он еще смотрит туда несколько мгновений, просто для того, чтобы переварить увиденное. Что там говорят насчет глаз… иногда они могут тебя подвести, разве нет? Поначалу ему не верится, что все это хотя бы отдаленно связано с Лидией. Это какой-то научный проект. Или несчастный случай на производстве. Парочка могла принести нечто из анатомической лаборатории и пристроить в углу шкафа.

Майк припоминает из школьного курса, что кожа — самый большой человеческий орган, и действительно, наверное, только из нее и можно было сотворить то, что он сейчас видит — мясистую полость диаметром чуть ли не с бочонок. Внутренние стенки удивительно толстые и розовые, как мускулы. Края сооружения приклеены к полу и стенкам шкафа с виду каким-то природным липким материалом.

А самое худшее? То, что из затененной глубины на него смотрят два огромных знакомых глаза… чего или кого? В них словно отражается только одной ей присущее выражение стыда и вины, совсем как тогда, несколько лет назад, когда она одолжила денег своему парню, а тот сразу слинял из города на новой машине, не оставив адреса.

У Майка не укладывается в голове, как такое возможно и каким образом она еще жива. То, во что ее превратили, кажется таким мучительным и уязвимым, как вскрытая рана; а если судить по ее крикам в ночное время, то так оно и есть. Но Лидия, должно быть, сама этого хотела, потому что сотворить такое нельзя за один раз. Майк представляет, что Эван наверняка потрудился зубами. А еще ему понадобилось много терпения и строительных идей, подсмотренных… где? При изучении странных серых сооружений, прилепленных к наружным стенам домов?

Внутренний голос велит ему бежать. То, что Майк видит, слишком большой для него груз, и если промедлить здесь чуть дольше, то случится нечто ужасное. Ему вдруг начинает казаться, будто его самого сжевали и переработали, как тело Лидии.

Разве то, что он видит, не единственное доказательство бескорыстной самоотдачи тому, кого любишь, чтобы он не перестал тебя любить?

И когда Майк все-таки бежит, далеко удрать ему не удается: в коридоре он прямехонько наталкивается на Эвана. Тот сразу смекает, что к чему, — мимо Эвана ничто не проскользнет, — и для парня, который в остальное время производит впечатление амебы, он разъяряется не на шутку. Не успел Майк прийти в себя после столкновения, как Эван хватает его за плечи своими огромными ручищами и швыряет об стену. Майк соскальзывает […]

Конрад Уильямс

Машина

Пер. А. Белозерова

Конрад Уильямс (род. 1969) — автор романов «Тяжелые травмы» и «Почти люди», а также более чем восьмидесяти рассказов.

Рассказ «Машина» был написан при следующих обстоятельствах. Однажды Конрад Уильяме с женой, писательницей Рондой Кэриер, посетил Дангенесс, где находится, наверное, один из самых таинственных пляжей на свете. Гуляя среди рыбьих голов и ржавых обломков, они договорились, что каждый напишет рассказ, действие которого будет разворачиваться на этом побережье. Ронда в рекордные сроки написала рассказ «Двойник», а Конрад застрял на третьей странице. «Я снова взялся за рассказ только через полгода, — признается писатель, — но не особенно расстраиваюсь из-за такой задержки. Знаете, иногда нужно время, чтобы привести мысли в порядок. Даже когда не думаешь непосредственно над рассказом, ты все равно пишешь его на подсознательном уровне».

Это была машина? Или автобус?

Уголок ее рта был запачкан майонезом, а волосы сзади (она не в силах была расчесать их) торчали, словно лапки дохлого паука. Грэм припарковал машину около паба «Британия», из окон которого открывался унылый вид на плоский, грязный берег. Он заказал два горьких пива. Девушка за стойкой была настолько поглощена своими мыслями, что даже не подняла головы, принимая заказ. В баре было безлюдно, только за одним из столиков какая-то парочка внимательно изучала свой фотоаппарат.

— Помнишь, мы ехали в машине? Я держал руку на передаче, а ты положила свою руку на мою…

Джулия посмотрела на него так, словно он попросил ее сделать что-то непристойное. Может быть, и попросил вспомнить. Грэм смотрел, как она двигает стакан, покрывая влажными кружками рассохшийся полированный стол. Он ощущал запах жареного мяса, луковых чипсов, запах дыма маленького поезда, что курсирует между Хиссом и Дангенессом, и примешивающийся ко всему слабый запах моря.

— Ты… — начал было он, но замолчал. Уже не важно, что она скажет в ответ. Он не знал, сколько им еще сидеть за этим столиком, не знал, сколько времени займет ожидание.

Три месяца назад еще не приходилось растирать для нее пищу в пюре и помогать ей спускаться и подниматься по лестнице. И она не стала бы подзывать его слабым голосом или разглядывать туманным взором.

— А где мы? — спросила она однажды воскресным утром, когда он входил в спальню с тостами и чаем на подносе.

— Я не знаю, — ответил он.

Грэм хлебнул пива. Оно было кислым — видимо, стакан плохо вымыли. Симптомы рака мозга, или blastoma multiforme (как ему с неуместным пафосом поведал врач, будто бы рекомендуя необычное блюдо в меню), — это частые мигрени, слабость, апатия, нарушение координации движений и речи, изменения в поведении и мышлении. Эта форма рака, сказал специалист, особенно агрессивна. Если сравнивать разные виды рака с породами собак, рак мозга был бы тоса ину.[9]

— Я больше не хочу, — пробормотала Джулия, отодвигая стакан.

Он взял ее за тонкие белые руки и попытался улыбнуться.

— Все в порядке, — сказал он. — Пошли.

Выйдя из бара, они направились к берегу — обоим этого хотелось. Она не знала, что он уже бывал здесь много лет назад. Она просто хотела увидеть море — пока могла еще что-то видеть. Она опиралась на него. Грэм и Джулия шли по крупной гальке, очень медленно, но это было не важно. Время вообще потеряло значение. Время стало всего лишь промежутком между этой и следующей секундой. Такие слова, как «на следующей неделе» стали непонятны, словно сказанные на незнакомом языке.

Был отлив; море казалось тонкой бледно-серой полоской между свинцовым небом и серо-коричневым пляжем. Рыбацкие лодки стояли на песке, обращенные носами к воде. Казалось, им не терпится вернуться в родную стихию. Вспышки статического электричества над местной радиостанцией, Джулия пошла на их свет. Воздух был очень пыльным; он как будто накрывал пляж осязаемым толстым слоем. Треск осыпающейся гальки под ее ног? ми отдавался у него в мозгу, и, глядя на ее неверные шаги, он понимал, что конец близок.

Полоса неба над самым морем была окрашена в охристый цвет. Останавливаясь, чтобы передохнуть, Джулия смотрела на нее так, словно там были написаны слова, которые непременно следует прочесть и понять. А тем временем пляж медленно хоронил свои секреты. Огромные, спутанные куски стального троса.

— Где он?

Он улыбнулся.

— Ты, как всегда, нетерпелива. Я же сказал, что до темноты он не появится. У нас еще целый час. Как минимум.

— Хочу идти дальше, — произнесла она, озираясь.

— Ты уверена, что не слишком устала? — спросил он. — Ладно, тогда пошли.

Они с трудом потащились по берегу. Странная чахлая растительность, похожая на высохшие губки или испачканную промокательную бумагу, пробивалась между камнями: морская капуста или что-то вроде того. Поворачивая в сторону коттеджей у Дангенесс-роуд, он обернулся, чтобы посмотреть на громадные реакторы электростанции. Наверное, это из-за них в воздухе здесь как будто что-то потрескивает. А может, это просто рыбаки то и дело забрасывают удочки: угрей ловят совсем недалеко от берега.

Он рассказал Джулии, что на водозаборниках установлены специальные решетки, чтобы в трубы не заплывали тюлени. Она кивнула и покачала головой. Один глаз плотно закрыт, длинные тонкие волосы обрамляют осунувшееся лицо. Жилки на ее висках напоминали плесень на дорогом французском сыре. Цвет гниения. Организм, пожирающий сам себя. Тоса ину. Он протянул руку, но Джулия резко отдернула свою, будто обожглась.

Они прошли мимо садика на Коттедж-авеню, где он однажды сфотографировал ее на фоне каменной кладки, украшенной кусочками разноцветного стекла и идеально белой клешней краба.

Хотя день был на исходе, воздух был сух и обжигающе горяч, оставляя во рту неприятный металлический привкус.

В прошлый и единственный раз он был здесь со своим классом на двухдневной экскурсии. У мистера Уилсона, их учителя географии, был своеобразный выговор, который Фаджи, лучший друг Грэма, называл «иксобразной шепелявостью». Шипящие географа были чересчур мягкими и невнятными, и казалось, что он все время слегка навеселе. Хотя ученики и подозревали, что так оно и есть, никто ни разу не подловил педагога на «выхлопе»: присутствовал лишь затхлый запах его прокуренного твидового костюма.

— Это потому, что у него нет двух верхних зубов, — объяснил один бравировавший своей либеральностью учитель, когда случайно застал Фаджи за передразниванием уилсоновской дикции. — Видели бы вы его, когда он пытался съесть банан. Мне пришлось выскочить из учительской!

Мистеру Уилсону явно больше нравилось наблюдать за птицами, а не изучать рельеф и структуру почв. Однажды после ланча он запихнул в свой бежевый «ровер» несколько любознательных мальчишек и отвез их в Дангенесский заповедник, где проржавевший, потерявший форму якорь, обломки металла — все это медленно погружалось в бездонный песок.

«Нас тоже затянет, — подумал он, — если остановимся».

— Его здеесь нет, — протянула она со страхом.

— Придет, — твердо сказал он. — Обязательно придет. Он всегда приходит.

— Ты скаазал, он будет здесь.

Она не собиралась успокаиваться. Обессиленный, Грэм сел, привалившись спиной к куче гальки. Он смотрел, как призрак в черных одеждах, которые ему, призраку, теперь велики, с причитаниями удаляется. На мгновение он потерял Джулию из виду на фоне черных флагов на лодках, но вскоре увидел, что она 1 изнеможении упала на камни. Он понадеялся, что она хотя бы ненадолго заснет. >

Поднимался ветер, покрывая море белыми барашками. Маленькие рыбацкие лодки качались на волнах — крошечные яркие точки на фоне огромных масс темно-фиолетовой воды. За спиной настойчиво шумели репродукторы: голоса, которые некому слушать. А несколько брошенных на берегу лодок были так изъедены солью и ветром, что уже никогда бы не смогли поднять паруса и выйти в море.

По пляжу прогуливалась пожилая пара — наверное, искала морские губки или какие-нибудь другие дары моря. Сам он находил здесь только гнилые рыбьи головы, рваные хирургические перчатки и еще плоские, бесформенные создания, выброшенные приливом на берег и колыхающиеся в камнях. Эти двое, поравнявшись с Джулией, обошли ее стороной.

Он поднялся на ноги. Тонкий слой песка и мелких камешков уже покрыл носы его ботинок. Пляж вечно был занят засасыванием, поглощением. Грэм подумал, зачем люди здесь что-то строят. Вдобавок все эти бараки и бунгало на берегу были непривлекательными, бесцветными и мрачными.

Он подошел к Джулии. Ее тело стало почти прозрачным. Серая кожа обтягивала кости и светилась в тех местах, где те выступали. Соль обвела рот белым кругом, галька облепила ноги. Он осторожно поднял ее и откинул с лица прядь. Кожа черепа просвечивала сквозь редкие волосы, которые когда-то были густыми, черными и шелковистыми. Но когда она открыла глаза, все остальное показалось ему не важным. Грэм чувствовал, что этот взгляд сжигает его дотла, как и двадцать лет назад. Хотя ее тело и разрушается с каждым днем, она все равно будет оставаться прекрасной, если у нее хватит сил открыть глаза.

— Хочешь есть? Джулия покачала головой. Дал им бинокль (пахнувший так же, как и его владелец) и показал стрижей и зимородков. Потом он разрешил ученикам погулять по берегу, а сам отправился отправлять какие-то письма и куда-то звонить.

— Можете снять галстуки, но останьтесь в пиджаках. Сейчас не каникулы, и вы представляете свою школу.

— Предссссставляете сссссвою шшшшшколу, — нараспев произнес Фаджи. — Зззззасссссунь сссссвою шшшшшколу сссссебе…

Они шатались по пляжу и кидались камнями в какие-то полузасыпанные песком ржавые механизмы. Решили, что так будет выглядеть Земля, когда США и СССР обменяются водородными бомбами. Мерс нашел рыбью голову, насадил ее на палку и стал дразнить Беббо: «Целуй ее! Целуй ее, Беббо! Целуй рыбу, ты, рыбоголовый засранец!», пока не довел того до слез. Фаджи и Грэм отделились от остальных и направились к воде. Узкая каменистая коса вела к крутому галечному склону, с края которого было видно все побережье.

Женщина стояла на коленях, ее куртка и блуза валялись рядом. Даже бюстгальтер некоторое время был не виден — так ослепительно сияло тело. Она рыдала, пыталась разрезать руку камнем. Справа, спиной к ней, в шезлонге, закинув ногу на ногу, сидел мужчина в панаме, курил и смотрел на горизонт. Мальчики видели только его жирный, гладко выбритый загривок, нависавший на воротник.

— Восхитительный вид, — поморщился Фаджи. — Вернемся-ка к машине.

— Погоди, — сказал Грэм, но не смог объяснить, чего именно им следует ждать. Фаджи настойчиво тянул его за локоть, и через некоторое время Грэм поддался на уговоры.

На следующий день (последний в Дангенессе) мистер Уилсон снова отпустил их. Фаджи хотел играть в футбол, но Грэм отказался, сославшись на головную боль, и ушел гулять один. Он вернулся на пляж, на то место, где они накануне видели женщину. Шезлонг был все еще там. На том месте, где стояла женщина, Грэхэм обнаружил гладкий блестящий стальной предмет. Он начал отгребать камни, пока не откопал диск размером с колесо поезда. Нечто, похожее на только что смазанную гусеницу трактора, змеилось рядом с диском, уходя под землю. Сколько Грэхэм ни тянул, он не смог даже сдвинуть ее с места. Утомившись и тяжело дыша, он уселся на камни и только тогда заметил, что они покрыты темными пятнами крови.

На обратном пути он остановился у фургончика купить колы и чипсов. Уже расплачиваясь с продавщицей, он узнал ее.

— Здравствуйте, — его голос сломался на последнем слоге, как запись на испорченной пленке. — Я видел вас вчера на пляже. Вы…

— Не надо мне рассказывать, я сама знаю, что я… — прошипела она, торопливо озираясь.

Сделав пару шагов к краю своего фургона, она схватила Грэма за воротник. Пока она втаскивала его внутрь, рукав сполз на запястье и Грэхэм увидел порозовевшую от крови повязку на плече. Женщина захлопнула дверь и заперла на засов окошко для покупателей. Внутри было очень жарко и душно от запаха прогорклого масла и сырого лука. Грэм методично поедал чипсы, стараясь не выдать испуга.

— Хотите колы? — предложил он женщине закрытую банку Она выбила колу у него из рук. Грэм перестал есть и аккуратно загнул верх пачки.

— Прости меня, — голос вырывался из ее рта, как жар яз печи.

Она взъерошила ему волосы и опустилась на табуретку, сжал пальцами переносицу.

— Он сказал, что я должна дать ответ до темноты. Сказал, что колеса уже смазаны. Еще сказал, что технология, хотя и старая, но совершеннее любой другой. Древняя технология. Непонятно даже, люди ее придумали или нет.

Она фыркнула. Этот внезапный, резкий звук был лишен к тени той усмешки, которую, она, по-видимому, хотела в него вложить.

— Мне все равно. Только бы она вернула мне его, — она сосредоточенно уставилась на Грэма. — Моего мужа, — произнесла она, как будто это было очевидно. — Милый, милый, он бы любому помог. Наивный, прекрасный человек.

Левой рукой она поправила повязку на плече. Грэм поднял свою колу и открыл ее. Коричневая пена с шипением потекла по руке. Женщина не обращала на него никакого внимания, словно воспоминания о том, что случилось с мужем, сделали ее нечувствительной к внешним воздействиям.

— На шоссе стояла машина. Шоссе «А-двенадцать» на север, на Ипсвич. Ветер. Дождь. Машина потеряла управление. Остановилась на середине дороги. Мы с Эдди были ярдов за сто. Он накинул что-то, включил аварийные огни и побежал помогать. Я осталась — не хотела, чтобы волосы промокли. Мы ехали на вечеринку.

— Его сбил «форд мондео» на скорости девяносто миль в час. Знаешь… силой удара его выбило из ботинок. На шнуровке. Они ему немного жали, эти ботинки, он все говорил, что надо бы купить новые.

Грэм вытер рот тыльной стороной ладони. От соленых чипсов щипало губы.

— А что случилось на пляже? — спросил он.

Женщина закрыла глаза и зажмурила их еще крепче, будто бы наступившая темнота была недостаточно темной.

— Тебе не нужно этого знать. Мне очень жаль, что ты видел. Я не хочу тебя расстраивать.

— Кто этот человек?

Постепенно она успокоилась. Открыла глаза и открыла дверь.

— Можешь идти, — теперь ее голос звучал мягко и приятно.

— Он ваш любовник?

Улыбка на лице. Она покачала головой и ухмыльнулась.

— Да, пожалуй. В некотором роде.

Они сидели на скамейке и смотрели на солнце, заходящее за старую электростанцию. Джулия вся покрылась мурашками от холода, но отказалась от куртки Грэма.

— Я вспомнил, — сказал он. — Как в первый раз был здесь. С классом.

— А где была я?

— Я тебя тогда еще не знал. Мы познакомились через пятнадцать лет.

— Ты встречался с другой?

Грэм смотрел, как солнце окончательно скрывается за реакторами. Местами небо стало зеленым. Закаты здесь всегда особенные.

— Нет, Джули. Мне было всего четырнадцать. Она хихикнула.

— Тебе никогда не было четырнадцаать.

Последние посетители паба в Дангенессе, приехавшие посмотреть на сюрреалистический пейзаж, выехали на своем «форде» с автостоянки. Проезжая мимо скамейки, они высунулись из окон. Их лица были наполовину скрыты маслянистыми отблесками тусклых фонарей на машинном стекле.

— Как ты себя чувствуешь?

— Могло быть хуже, слава Богу, у меня не опухоль мозга. Он помог Джулии встать и поцеловал ее в затылок. Прежде, когда она спала, он зарывался лицом в ее волосы, наслаждаясь чистым, теплым запахом. Его вдруг охватил страх, когда он осознал, что этот запах ушел в небытие с той, прежней Джулией. Он не сможет воскресить в памяти этот аромат так же, как не сможет воскресить ее жесты, ее голос.

— Нам пора, — сказал Грэм. — Он, наверное, уже здесь. Странный гул продолжался. Теперь он чувствовал его не столько ушами, сколько внутренностями так на рок-концерте грудью ощущаешь звук ударных. Сами камни будто бы вибрировали, и когда Грэм напрягал зрение, глядя на дрожащее море, казалось, что они корчились от боли в далеко отступившей полосе прибоя.

Он делает вещи совершенными, сказала она тогда, много лет назад. Грэм повстречал ее еще раз, в утро отъезда. Она сидела на автобусной остановке, и запах джина окутывал ее едким облаком. Так глубоководная рыба прячется от внимания хищников.

Дело не в нем, а в пляже, в том, что находится под песком. Даже до него, даже до графства Кент, до этих камней и этого моря, было что-то, что двигалось, поворачивалось, отсчитывало секунды. И все это время оно ржавело, погружалось в песок, старело. Старело.

Когда она снова взглянула на него, ее глаза были огромными, застланными слезами.

Но оно не умрет. Мой муж вернулся прошлой ночью. Раны на его теле исчезли, как будто он взял и застегнул их. Он… он совершенен. Я боюсь этого совершенства.

Грэм вернулся к автобусу, в мозгу горели ее слова. Она рассказала, что видела однажды, еще ребенком. Две девочки резвились в прибое, и вдруг одну из них смыло большой волной. А другая закричала, но умудрилась ухватить ее за руку и вытащить из воды. Они долго лежали на камнях. Одна плакала, а другая была недвижна, как старая рыбацкая лодка с треснувшим носом.

Она смотрела и смотрела не мигая, пока все вокруг девочек не стало расплываться. А потом они вдруг встали и пошли с пляжа, смеясь, смеясь и держась за руки, с мокрыми волосами и белыми следами от камней на руках и ногах. Там, где они лежали, она нашла торчащий из песка гладко отполированный рычаг. Когда она попыталась пошевелить его, то услышала треск под ногами и рычаг ушел под землю.

На пляже уже стоял шезлонг. Белые полосы на его раздувавшейся материи были похожи на ребра, торчащие из-под земли. Грэм почувствовал сигаретный дым, и ему показалось, что он даже видит тлеющий окурок неподалеку от шезлонга.

— Я устала, Грэм, — сказала Джулия.

Он уложил ее на гальку, подложив ей под голову свою куртку. Оранжевые окна паба слабо освещали пляж. Над камнями возвышался огромный ржавый стальной рычаг. Соль и время уже давно точили его. Может, это был кран или экскаватор (с игрушечным экскаватором Грэм часто играл в детстве). Он увидел поодаль на берегу еще один громадный агрегат, угодивший в каменную ловушку, словно мамонт в асфальтовую яму. Все было неподвижно, но в то же время постоянно менялось. Грэм подошел к темной фигуре.

— Вы смотритель пляжа?

Человек совсем не изменился, несмотря на прошедшие годы. Когда он повернулся, Грэм не сумел взглянуть ему в глаза. Человек расплылся в улыбке и кивком указал на шезлонг. Грэм собрался было сесть, но сообразил, что человек хочет другого. Он взял лежащий в шезлонге камень и отошел. За спиной он услышал скрип и звук чиркнувшей спички.

— Здесь? Здесь, правильно?

Нет ответа. Море слабо шумело в отдалении. Грэм как будто слышал тихий шепот, но это было только его собственное торопливое дыхание. Он закатал рукав, и пляж как будто бы побелел, словно темные от влаги камни мгновенно высохли.

Камень, зажатый в руке, казался теплым и знакомым. С одной стороны он был заточен, и Грэхэм провел им по коже. Земля у него под ногами задрожала. Камни зашевелились, словно живые. Когда выступила кровь, Грэхэм уставился в ночное небо и стал ждать. Несмотря на легкий ветерок, овевавший плечи, он задыхался. Кровь тонкими струйками стекала по руке и капала с пальцев на камни под ногами. Откуда-то появилось нечто похожее на зажигательные свечи и на зубья какой-то гигантской шестерни. Они слабо мерцали в неярком свете, смазанные, готовые к работе. Он услышал, как заворочалась Джулия, но мог различить лишь темное пятно на камнях.

Он вспомнил о той женщине. В отличие от девочки на пляже, ее муж был уже далеко от мира живых. Его раны закрылись, тело достигло того максимума, который можно выжать из несовершенной человеческой плоти — но и все.

Совершенство, как Грэм теперь понял, это не всегда хорошо.

Человек в шезлонге пропал. Галька снова зашевелилась, ноги утопали в ней. Он почувствовал, будто что-то держит его за ботинки. Во рту опять появился металлический привкус. Выросшая из-под земли цепь обвилась вокруг руки. По ее звеньям текла кровь, черная в неверном свете. В чем разница между железом и плотью? Железо твердое, рука мягкая, но в конце концов и то и другое лишь механизмы. Машинам нужны люди, чтобы правильно функционировать. Тело сковали усталость и внимание машины.

Прошел час, два, и Грэм, мало-помалу, испытал чувство освобождения. А он-то думал, что этот механизм будет постепенно погребен в камнях. Звуки, издаваемые машиной, он приписывал чему-то другому.

В своей жизни он часто ошибался, и ошибиться здесь тоже было нетрудно. Грэм добрел до жены и прижал ее к себе, чувствуя кости сквозь ткань куртки. Когда он услышал, что она перестает дышать, это его не удивило. Он смотрел, как небо на востоке медленно наполняется огнем. Солнце скоро встанет, но сейчас, чтобы видеть пульсирующий механизм, опутавший весь пляж, свет не нужен. Несколько мгновений берег казался обновленным, камни снова зашевелились, и от новой машины остались только фрагменты каких-то деталей. Пляж стал выглядеть как в первый раз, много лет назад.

Как и Джулия, пляж стремился к совершенству. Но в отличие от нее, ему еще предстояло достичь этого. Она же была более чем реальна для Грэма, и даже красива в лучах восходящего солнца. Ее аромат был глубоко в нем, был частью его самого. И по крайней мере часть ее теперь совершенна.

Том Диш

Гензель

Поучительный мемуар, или Кое-что касательно угрозы детского ожирения

Пер. В.Полищук

Том Диш больше известен как автор таких научно-фантастических романов, как «Концентрационный лагерь, 334» и «На крыльях песни». Тем не менее из-под пера Т. Диша вышло также немалое количество книжек для детей, критических эссе и стихов. В числе его последних публикаций — сборник «Детский сад грамматики», «После прочтения сжечь и другие критические эссе». Нижеследующее стихотворение, в котором остроумно обыгрывается хорошо известная сказка про Гензеля, Гретель и старуху-ведьму[10] впервые увидело свет в альманахе «The Antioch Review», изданном в Огайо осенью 2002 года.

Когда беззаботен и строен я был…

Я что-то хотел рассказать, но забыл.

Когда я был юным и стройным… Пардон.

Гудит в голове склеротический звон,

И сосредоточиться мне не дает

Огромный и толстый живот.

Так вот.

О, вспомнил! Я мальчиком был,

Но волею рока диету забыл:

Мы с Гензель, сестричкой, гуляли в лесу,

Не чуя беды на носу.

Увы! В лапы ведьме попалися мы,

А это, поверьте, похуже тюрьмы.

Старуха та в пряничном доме жила —

А там леденцы в окнах вместо стекла,

Зефирная мебель, на кровле — бисквит.

Старушку от сладкого, ясно, тошнит —

Живя в той дремучей чащобе одна,

Мясца возжелала она

И нас изловила.

Критический взгляд:

«А что-то ты, миленький мой, худоват.

Сестренка что спичка, как щепка ты сам.

Нет, кости себе я на стол не подам!

Я постное кушать совсем не люблю.

Ну что ж, не беда. Потерплю».

И бабушка рьяно за дело взялась —

Откармливать нас на убой принялась.

Посадила нас в клетки

И молвила: «Детки!

Ваша новая жизнь началась!»

Решила, видать, не жалея затрат,

Впихнуть в нас и пряничный домик, и сад

Несет нам зефир, шоколад, мармелад,

Пирожные и лимонад,

Печенье, варенье, к нему леденцы,

И все повторяет: «Ням-ням, молодцы,

Ах, какой аппетит!»

И в рот нам глядит,

Будто мы ей родные птенцы.

Уж сладкое комом мне в горле встает,

Живот на глазах все растет да растет,

А бабушка рядом лежит в гамаке

С поваренной книгой в руке.

Какое терпенье! Какое смиренье!

Внушает оно уваженье.

Старуха порой покидает насест

И мне сообщает: «А Гретель не ест!

Ну что за дела!

Я ей пышку дала!

Я б сожрала в единый присест!

А эта нахалка всего-то за день

Конфетку склюет — ну совсем дребедень,

Вот и сала в ней мало,

Ах, ждать я устала!

Неужели покушать ей лень?!»

Сестрица во тьме

Придвигалась ко мне —

Положение дел обсудить.

Говорю: «Нет проблем,

Я лучше поем,

Растолстею, но буду жить!

Ты послушай, сестра…»

На язык остра:

«Жирный боров!» — вскричала она.

«Погоди! — говорю. —

Нетерпеньем горю!

Ты напрасно худа и бледна.

Если мы растолстеем,

То спастись сумеем,

Потому что не влезем в печь.

Так что лопай, сестренка,

И чавкай звонко,

Чтобы старухе нас не испечь.

У меня есть идея —

Поправляйся скорее.

Мы обманем ведьму вдвоем:

Попросим беспечно

Показать, как в печку

Залезать, на примере ее».

О женщины! «Ложь!»

(Их разве поймешь?)

«А фигура?» — рыдала она.

«Не глупи, сестрица,

Не то томиться

Ты в духовке будешь одна!»

И старуха кормила-поила нас

И твердила, что прирастанье мяс

Утешенье для старческих глаз.

Прерывала кормежкой нам сладкие сны

По ночам, при свете звезд и луны

Говорила: «Дружочек,

Вот этот кусочек

Вы с Гретель скушать должны».

Я лелеял свой план,

Жевал марципан,

Был готов пойти на обман —

И пришлось сестрице

Со мной согласиться,

Чтоб покинуть сей ресторан.

Читатель, ты знаешь, что было потом:

Мы, ведьму изжарив, покинули дом,

Точней, что осталось,

Ибо самую малость

Мы не съели в порыве своем.

Но, прежде чем, гордо пыхтя, удалиться,

Подвал обыскать предложила сестрица.

И о чудо! О чудо!

Сокровищ три пуда

Мы нашли, рискнув там порыться.

Читатель, мораль мемуара проста:

Я бодр и, поди, доживу лет до ста,

И сестрица при мне,

Довольна вполне,

Как и я, здорова, толста.

Мелисса Харди

Акеро

Пер. Н. Вашкевич

Мелисса Харди является на сегодняшний день одним из лучших мастеров рассказа. Она одинаково свободно работает в жанрах современного реализма, магического реализма и чистого фэнтези. Рассказы Харди публиковались во многих журналах, у нее есть несколько авторских сборников («A Cry of Bees», «Constant Fire», «The Uncharted Heart»). Писательница живет в Лондоне, штат Онтарио.

«Акеро» — это прекрасно написанный увлекательный рассказ, который представляет собой нечто среднее между историческим фэнтези и магическим реализмом. Впервые опубликован в декабрьском выпуске «The Atlantic Monthly».

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

Мать Мария-Тереза Возу, некогда начальница послушниц в монастыре Сен-Жильдар, а ныне настоятельница ордена, осторожно опустилась в то самое кресло, в котором много лет назад скончалась ее прежняя подопечная Бернадетта Субиру. Монах-бенедиктинец, приехавший записать свидетельство матери Марии, наблюдал за тем, как монашки устраивали в кресле тучное тело старой абатиссы, защищенное, словно носорог броней, многочисленными одеждами. Наконец, приняв удобное положение и сложив на коленях покрытые темными пятнами руки, настоятельница приготовилась слушать посетителя. Лицо пожилой женщины было неподвижно. Правая щека ее изредка подергивалась.

— Стало быть, папа собирается канонизировать эту девчонку Субиру? — в вопросе матери-настоятельницы звучала явная неприязнь.

— Совершенно верно, — подтвердил бенедиктинец. Настоятельница повернула голову и взглянула на монаха. Ее большое лицо в накрахмаленных складках апостольника парило над черной рясой, словно полная луна. Длинный острый нос нависал надо ртом, подобно клюву хищной птицы, круглые, выцветшие глаза казались стеклянными.

— Не вижу к тому никаких оснований, — процедила она сквозь зубы.

Первая идентификация тела

22 сентября 1909 года

Тридцать лет прошло с погребения Бернадетты Субиру, лурдской пастушки, которой в гроте Масабьелль восемнадцать раз являлась Богородица, когда епископ Неверский монсиньор Гот-ти направил доктору Давиду и доктору Журдану письмо с просьбой присутствовать при эксгумации тела в монастыре Сен-Жильдар.

«Многолетняя работа епископальной комиссии по каноническому дознанию подошла к завершению, и святость Бернадетты Субиру не подлежит сомнению, — писал монсиньор Готти. — Теперь комиссия должна идентифицировать тело и оценить состояние святых мощей. На мою канцелярию возложено обязательство проследить за соблюдением законов гражданского и церковного права. Посему я нуждаюсь в вашем содействии и прошу вас присутствовать при эксгумации тела».

В соответствии с договоренностью оба врача и монсиньор Готти встретились в половине девятого означенного дня в часовне Святого Иосифа монастыря Сен-Жильдар, где покоилось тело Бернадетты Субиру. Вскоре к ним присоединились еще пятеро: аббат Перро, мать-настоятельница Мари-Жозефина Форестье с помощницей, сестра Александрина, а также мэр и вице-мэр Невера. Тут же присутствовали два каменщика и два плотника, которые и должны были провести извлечение тела.

Следуя инструкциям епископа, каменщики сняли плиту с гробницы и извлекли на поверхность деревянный гроб.

— Увесистая монашка, — пробормотал один из каменщиков, берясь за гроб.

— Внутри деревянного гроба еще один, цинковый, — пояснил другой. — Обычное дело. Зачем, думаешь, я взял с собой консервный нож? Эй, вы! — крикнул он плотникам. — Помогите, что ли!

Четверо мужчин с трудом перенесли гроб в смежное помещение, где предполагалось проводить освидетельствование. Рабочие поставили гроб на скамью, сняли доски и стали вскрывать цинковую крышку. Пока каменщики орудовали резцами, присутствующие замерли, ожидая, что вот-вот раздастся ужасное зловоние: монашки потихоньку поднесли к носам платки и слегка отвернулись, лица джентльменов напряглись так, что от губ и ноздрей остались лишь тонкие щелки.

Первым заговорил доктор Давид.

— Только посмотрите, Журдан! — воскликнул он. — На трупный запах и намека нет.

Монашки опустили платки и опасливо потянули воздух.

— И правда! — подтвердила мать-настоятельница. — Удивительно!

Тем временем каменщики сняли металлическую крышку, и все осторожно приблизились к гробу и заглянули вовнутрь.

— Только взгляните, монсиньор! — шепнул епископу вице-мэр. — Тело необыкновенно хорошо сохранилось! И если бы не бледность…

— Не удивительно, раз речь идет о нашей лурдской святой! — прокомментировал мэр, склонившись к настоятельнице.

— Мне кажется, пахнет… — сестра Александрина сделала глубокий вдох, — лилиями!

— Вот именно, кажется, сестра Александрина! — мать Форестье строго отдернула монахиню. — Вы слишком возбуждены.

Рабочие, застыв в изумлении, не отрывали взгляда от прекрасной Бернадетты. Один перекрестился, и остальные тотчас последовали его примеру.

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

— Я действую на основании решения епископальной комиссии, госпожа настоятельница, — сухо проинформировал мать Марию бенедиктинец. — Ваше мнение, бесспорно, очень ценно, однако, уверяю вас, чудесные и, кстати сказать, прекрасно задокументированные исцеления не оставляют сомнений в святости сестры Мари-Бернарды. Мы не можем игнорировать столь явные проявления благодати Пресвятой Девы.

— Проявления благодати! — презрительно фыркнула мать-настоятельница. — Стало быть, из всего, что я сделала за свою жизнь, из всех моих трудов и достижений, внимания епископальной комиссии удостоилась лишь жалкая крестьянская девчонка. Что ж, очень жаль. Прошу вас, брат, продолжайте.

Монах заглянул в свои бумаги и задал первый вопрос:

— При каких обстоятельствах к вам попала Бернадетта Субиру?

— Сестра Мари-Бернарда поступила к нам в двадцать два года, спустя восемь лет после того, как ей впервые явилась Богородица, — отвечала абатисса. — Нам не говорили, почему ее поместили в Сен-Жильдар, так далеко от ее родного Бигора. Очевидно, церковь боялась скандала. Ее склонности действительно внушали опасения.

— Что вы имеете в виду? — спросил бенедиктинец.

— Она была по-женски тщеславна, — холодно отвечала мать Возу. — Можете представить себе отчаяние бедной сестры, обнаружившей, что Мари-Бернарда расставляла нижние юбки наподобие кринолина и набивала в корсет деревянные щепы для жесткости. Многие тогда сочли это происками дьявола.

— Понимаю. — Монах занес слова игуменьи в протокол.

— Однажды, — продолжала мать Мария, — Мари-Бернарда призналась другой послушнице, что выбрала наш орден сестер милосердия, потому что у нас красивые апостольники и рясы, тогда как головные уборы сестер Креста Господня, по ее словам, больше похожи на дымоход, а рясы сестер святого Венсана де Поля слишком простоваты! В этом, конечно, я с ней полностью согласна, но все-таки нельзя не порицать подобное легкомыслие! И это еще не все!

— Прошу вас, продолжайте.

— Представьте себе, что в нее влюбился студент-медик из Нанта. Он написал епископу Тарбскому письмо, в котором просил ее руки! — с возмущением повествовала настоятельница. — «Если мне не разрешат жениться на Мари-Бернарде, — писал несчастный помутившийся разумом юноша, — я покину этот мир», что, вероятно, он и сделал. Трудно себе вообразить, чтобы избраннице Пресвятой Девы, пусть даже и низкого происхождения, позволили плодиться и размножаться.

— Об этом не может быть и речи, — убежденно кивнул монах.

Вторая идентификация тела

3 апреля 1919 года

Тринадцатого августа тысяча девятьсот тринадцатого года, тридцать четыре года спустя смерти лурдской пастушки, папа Пий X подписал Декрет о кодификации канонического права, в соответствии с которым Бернадетта Субиру могла быть причислена к лику блаженных, а затем, в случае признания ее добродетелей, канонизирована Святой римской католической церковью. Мировая война приостановила дело Бернадетты Субиру. И лишь по окончании войны, третьего апреля тысяча девятьсот девятнадцатого года, тело ее было эксгумировано повторно. На этот раз эксгумацию проводили доктор Талон и доктор Конт. В качестве свидетелей при процедуре присутствовали приемник монсиньора Готти монсиньор Шателу, мать-настоятельница Форестье и ее помощница сестра Александрина, а также комиссар полиции, представители муниципалитета и члены церковного суда.

По завершении эксгумации врачи удалились для составления отчета. Их разместили в разных комнатах, чтобы заключения одного ни в коей мере не повлияли на заключения другого.

Тело Бернадетты поместили в новый гроб и перезахоронили в часовне Святого Иосифа. На следующий день епископ пригласил обоих врачей в кабинет матери-настоятельницы, чтобы за чаем обсудить их заключения.

— Должен сказать, что ваши отчеты не только полностью совпадают между собой, но и ничем не отличаются от заключений доктора Журдана и доктора Давида, проводивших первое освидетельствование двадцать второго сентября тысяча девятьсот девятого года, — начал монсиньор Шателу. — За исключением, разумеется, тех незначительных изменений, о которых вы упоминали. Сестра Александрина, не принесете ли вы нам еще немного этого восхитительного печенья?

— Конечно, монсиньор!

— Вы правы, — подтвердил доктор Конт, — тело претерпело совсем незначительные изменения. Мы констатировали появление пятен плесени и солей на кожных покровах.

— Солей кальция, как мы полагаем, — пояснил доктор Талон.

— Возможно, кальций стал выделяться после обмывания, произведенного при первой эксгумации, — продолжал свои размышления господин Конт. — В этот раз, госпожа Форестье, я посоветовал бы воздержаться от проведения подобной процедуры.

— Разумеется, доктор Конт, — настоятельницу несколько смутило замечание врача. — Должно быть, в прошлый раз мы переусердствовали.

— Помню; как мы были обрадованы, — подхватила сестра Александрина, — когда увидели нашу дорогую сестру в таком хорошем состоянии! Подлить вам чаю, доктор?

— Да, будьте любезны, — доктор Талон протянул сестре свою чашку.

— И скелет абсолютно цел, — сообщал свои наблюдения доктор Конт. — В противном случае мы не смогли бы перенести тело на стол. Оно распалось бы у нас в руках.

— И, простите мою неделикатность, обычный в таких случаях трупный запах совершенно отсутствует. — Доктор Талон обвел глазами собравшихся. — Надеюсь, ни в ком процедура не вызвала неприятных ощущений?

Все отрицательно замотали головами.

— Напротив, — с воодушевлением ответила сестра Александрина, — ощущения были исключительно приятные. Позвольте предложить вам птифуры? Сестра Казимир готовит восхитительные птифуры.

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

— Ее семья совершенно опустилась, — рассказывала игуменья бенедиктинцу. — Они жили, как в хлеву. Все вместе в одной комнатенке.

— Отцу, как я понимаю, не очень везло. Дважды попадал под арест. Один раз за кражу мешка муки, а второй раз за то, что выломал доску из мостовой. Они жили в крайней нищете. Приходилось ли вам слышать, что однажды крестьяне видели, как брат Бернадетты Жан-Мари ел свечной воск в приходской церкви?

— Они сами виноваты, — мрачно ответила настоятельница. — Отсутствие веры, характера, дисциплины. По-своему это были неплохие люди, но совершенно ни на что не годные! Знаете, что делала Мари-Бернарда, когда ей впервые явилась Богородица? Рылась в лавке старьевщика в поисках костей!

— Блаженны нищие… — начал было бенедиктинец, но абатисса оборвала его:

— Ах, не надо!

Третья идентификация тела

18 апреля 1925 года

Восемнадцатого ноября тысяча девятьсот двадцать третьего года Его Святейшество признал подлинность добродетелей Бернадетты Субиру, и вскоре она должна была быть причислена к лику блаженных.

— Отныне мы сможем называть нашу возлюбленную сестру Блаженной Мари-Бернардой, — сообщила мать-настоятельница сестрам и тотчас занялась необходимыми приготовлениями к третьей идентификации тела.

«Монастырь снова прибегает к вашим услугам», — писала она доктору Талону. А в письме к хирургу доктору Конту добавила: «Мы хотим просить вас об извлечении нескольких реликвий для Ватикана, Лурда и, конечно, для Сен-Жильдара и других монастырей ордена».

«Ваше доверие делает мне честь», — отвечал в письме доктор

Конт.

Восемнадцатого апреля тысяча девятьсот двадцать пятого года епископ, старший викарий, члены церковного суда и монахини монастыря собрались в часовне Святого Иосифа, чтобы присутствовать при эксгумации. Здесь же были представители муниципалитета, комиссар полиции и некто мсье Брюнтон.

Пока каменщики и плотники приносили клятву: «Мы, ныне присутствующие, клянемся добросовестно выполнить возложенное на нас задание в меру наших сил и возможностей!», Брюнтон шепнул комиссару полиции:

— Третья эксгумация! Это не святая, а ванька-встанька какой-то!

— Тише! — недовольно одернул его комиссар, который, в отличие от вольнодумца Брюнтона, не был чужд религиозности. К тому же он не присутствовал на предыдущей эксгумации, поскольку получил назначение лишь накануне, и теперь ему не терпелось собственными глазами увидеть, во что превратилось тело монашки, столько лет пролежавшее в могиле.

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

— В своем письме вы выражали несогласие с решением комиссии, — продолжал бенедиктинец. — Не могли бы вы пояснить, с чем именно вы не согласны?

Мать Мария выпрямилась в кресле, на губах ее появилась презрительная усмешка.

— Церковные власти заставили Мари-Бернарду принять постриг, потому что не могли оставить ее в миру, не подвергая опасности авторитет церкви. И, надо сказать, опасения их не были необоснованными, учитывая характер и воспитание сестры Бернарды. Как правило, пройдя послушание и приняв постриг в Сен-Жильдаре, сестры милосердия получают направление в один из монастырей ордена. Но Бернадетту пришлось оставить в Сен-Жильдаре. Слухи о явлениях Богородицы сделали из нее местную достопримечательность, балаганную потеху, и куда бы она ни шла, вокруг нее собирались толпы зевак.

— В этом нет ее вины, — возразил монах. — Мари-Бернарда, как говорится, оказалась заложницей собственной славы.

— Славы, в высшей степени незаслуженной! — почти выкрикнула игуменья. — Мари-Бернарда Субиру была обычной монахиней-стряпухой, мсье. Кроме чистки овощей да мытья полов, она ни на что не годилась. Тщеславная, упрямая и хитрая!

— Тем не менее, Господь избрал ее… — начал бенедиктинец, но настоятельница не дала ему договорить:

— Глупости! Да, Мари-Бернарда видела нечто. Но неизвестно, что именно.

— Но епископы поверили ей, — заметил клирик. — Папская курия…

— Я и не отрицаю, что ей поверили, — госпожа Возу продолжала. — Ей многих удалость провести вокруг пальца. Даже сейчас трудно убедить людей в том, как сильно они ошибались. Но, что касается меня, я не верю ни единому ее слову!

Третья идентификация тела

18 апреля 1925 года

— Итак, что вам угодно? — спросил доктор Конт у епископа Неверского, словно потчуя гостей за столом.

— Все, что вам удастся извлечь, не портя внешнего вида, — отвечал епископ. — В таких ситуациях выбирать не приходится. Может, пару ребер, матушка?

— Мы хотим, чтобы сердце блаженной осталось в ее теле, — сказала настоятельница хирургу. — Монастырь же согласен принять любую реликвию. Главное, чтобы повреждения можно было прикрыть одеждой. — Она обернулась к епископу. — Мы решили выставить тело нашей сестры в соборе.

— В стеклянной раке? — поинтересовался епископ.

— В хрустальном реликварии с позолотой, — похвасталась настоятельница. — Уже сделан заказ у Армана Кайа Катлана в Лионе.

— Прекрасная мысль! — Епископ одобрительно кивнул.

— Посмотрите, коллега, слева нам не подобраться из-за руки, — доктор Конт обратился к доктору Талону. — Есть опасность повредить скелет.

— Пожалуй, вы правы, — ответил врач. — Начнем справа. Будьте любезны скальпель, сестра Клеманс!

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

— Если мне позволено будет заметить, матушка, упорствуя в своем мнении относительно сестры Мари-Бернарды и критикуя стольких выдающихся отцов, более компетентных в данной области, вы проявляете признаки непомерной гордыни. — Старая карга начала испытывать терпение бенедиктинца. — Каноническое дознание признало святость Бернадетты. Не говоря уже о тысячах благочестивых католиков, преданных делу Блаженной!

— Благочестивые католики! — фыркнула мать Мария. — Надо полагать, вы говорите о нескончаемых епископах и кардиналах, да о состоятельных сударынях, которые что ни день приезжали в монастырь послушать россказни Мари-Бернарды, а потом якобы невзначай роняли платочки, чтобы монашка своим прикосновением превратила их в бесценные реликвии! — Настоятельница расхохоталась. — Впрочем, Мари-Бернарда не любила говорить о явлениях. «Ах, как мне надоело пересказывать одно и то же!» — то и дело жаловалась она. А то, бывало, заупрямится: «Простите, матушка, я позабыла!» Как будто такое можно забыть! Вот почему я не верю в ее видения.

— Стало быть, она не хвасталась милостью Пресвятой Девы? — спросил монах, делая пометки в своих бумагах. — Многие на ее месте стремились бы заполучить как можно больше слушателей.

— Только не Мари-Бернарда! — Настоятельница покачала головой. — Она была очень скрытной. Считается, что Пресвятая Дева передала сестре Мари-Бернарде некое послание…

— О да, я помню.

— Так вот, упрямица так и не захотела сказать мне, в чем оно состояло, — негодовала мать Возу. — «Ты обязана передать мне послание Богородицы», — говорила я ей. А она лишь качала головой: «Не могу, это тайна». «Я твоя наставница в благочестии, — напомнила я ей, — У тебя не должно быть от меня тайн!» «Акеро сказала никому не говорить», — был ее ответ. Она называла Пресвятую Деву «Акеро» — «та самая» на языке ее родного Лангедока. В ней не было почтения даже к Богородице! «Ну а как же папа? — спрашивала я. — Ты, что же, и Его Первосвятейшеству ничего не скажешь?» — «Разумеется нет! — отвечала та. — Его это не касается!» Можете представить себе подобную дерзость? Теперь, я думаю, вы не упрекнете меня в моих действиях.

Третья идентификация тела

18 апреля 1925 года

Хирург произвел надрез с правой стороны грудной клетки, извлек пятое и шестое ребра и передал их сестре Клеманс, начальнице монастырского лазарета. Вдруг сестра Клеманс вскрикнула и выронила извлеченные ребра на каменные плиты.

— Пресвятая Дева! — сдавленным голосом проговорила она.

— Что такое? — спросил доктор Конт.

— Они теплые!

— Это невозможно, — компетентно возразил хирург.

— Сестра Клеманс! — поспешила вмешаться настоятельница. — Возьмите себя в руки! — Она нагнулась, подняла ребра и опустила их в чашу со святой водой. — Вы переволновались, — сказала она монахине. — Святые мощи холодны как лед. — Госпожа Форестье дала сестре Клеманс полотенце. — А теперь вытрите их и положите на серебряный поднос.

Но сестру Клеманс было не успокоить.

— Уверяю вас, матушка, они были теплые! — шумно всхлипывала та. — От них исходила теплота живого тела! Хвала Пресвятой Деве! Великую милость ниспослал Господь нашей Бернадетте!

Рыдающую монахиню пришлось увести из часовни. Ее место, впрочем, без особой радости заняла сестра Филомена.

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

— В каких действиях, матушка? — монах сделал вид, что не понял, о чем идет речь.

— Только не говорите, что до вас не дошли все эти сплетни! — усмехнулась игуменья. — А нет, так почитайте старые газеты. Монастырский врач сказал репортерам, что за долгие годы, что Мари-Бернарда провела на коленях, скобля пол, на ноге у нее образовалась страшная опухоль, что способствовало ее безвременной кончине. Из его слов выходило, что это я вогнала ее в могилу, что, несмотря на слабое здоровье сестры, я заставляла ее трудиться сверх меры. Разумеется, тогдашняя настоятельница тотчас уволила его, но сплетни сделали свое дело.

— Позвольте уверить вас, что… — хотел было вставить слово клирик, но настоятельница прервала его и продолжала:

— Впрочем, я этого не отрицаю. Я была строга с Мари-Бернардой. И если она умерла от непосильной работы, стало быть, виновата я.

— Я не сомневаюсь, что вы не хотели… — запинаясь, начал монах.

— И все же, — уверенно продолжала старуха, — я должна напомнить епископальной комиссии, что моим долгом было наставлять послушниц в смирении. Сделав Мари-Бернарду своей избранницей, Богородица ниспослала нашей сестре великую милость. Не удивительно, что Мари-Бернарда возгордилась. А гордыня, как вы знаете, смертный грех. Кроме того, на моем попечении были и другие послушницы. И я не могла допустить, чтобы они почитали в ней святую и тем самым погубили свои души.

— Она была очень больна, не так ли? — Монах сверился с бумагами. — Хроническая астма, грудные боли, одышка. Потом аневризм и размягчение костей.

— Вы правы, — отвечала абатисса. — Каких только хворей у нее не было! Она харкала кровью. Таз за тазом. Откуда в ней! столько и бралось! Ее четыре раза соборовали. Даже для блаженной это многовато!

Третья идентификация тела

18 апреля 1925 года

— Так, посмотрим, что тут у нас… — Доктор Конт запустил пальцы в грудную клетку Бернадетты.

— Вы позволите, коллега? — Доктор Талон в свою очередь с интересом склонился над телом. — Так, похоже, мы подобрались к печени.

— Замечательно! — с энтузиазмом подхватил хирург. — Думаю, нам удастся извлечь небольшой участок! — Но едва скальпель коснулся печени блаженной, как господин Конт отдернул руку. — Боже мой!

— Что такое? — спросил епископ.

— Печень еще… абсолютно жива! — отвечал тот. — Взгляните! — Доктор выпрямился, держа щипцами извлеченную долю органа. — Дело в том, что печень, как всякая мягкая ткань, обыкновенно ссыхается и очень быстро рассыпается в прах или окаменевает, — пояснил он. — Но чтобы орган сохранился в таком виде… Это сверхъестественно. Что вы думаете по этому поводу, мсье Талон?

— Да, да, очень необычно! — закивал тот.

— Живая печень! Поистине великая милость выпала нашей дорогой Бернадетте! — прослезился епископ.

Монахини оживленно защебетали, словно пташки под летним дождиком.

Свидетельство матери-настоятельницы Марии-Терезы Возу

2 февраля 1899 года

— Итак, матушка-настоятельница, вы полагаете, что Мари-Бернарда не обладала должными добродетелями, чтобы быть причисленной к лику святых. И, если я правильно вас понял, вы не верите ее рассказам о видениях Богородицы.

— Вы правильно меня поняли, — подтвердила абатисса.

— Благодарю вас, матушка, вы оказали неоценимую помощь каноническому дознанию. — Монах поднялся, чтобы уходить.

— Впрочем, у нее был один дар, — вдруг торопливо заговорила настоятельница, словно желая задержать епископского посланника.

— Дар? — переспросил бенедиктинец.

— Дар притягивать людей, — объяснила мать Мария-Тереза. — Своего рода харизма.

— Харизма?

— Очарование… да, очарование.

— Боюсь, я вас не понимаю. — Монах с удивлением смотрел на настоятельницу.

— Она была очень красива, — сказала та.

— Да, я видел фотографии, — кивнул бенедиктинец.

— На фотографиях этого не видно, — задумчиво проговорила старая монахиня. — Во всем ее образе было что-то неземное, и это нарастало с каждым годом, — продолжала она с неожиданной мягкостью в голосе. — Даже когда она только поступила к нам круглолицей толстушкой, в глазах ее было что-то, что не оставляло равнодушным. — Абатисса замолчала, припоминая, потом подняла глаза на бенедиктинца и сказала: — Долгая болезнь изуродовала ее тело, но и придала ее чертам некоторую утонченность. В конце жизни она была просто красавицей. Страдания преобразили ее.

— Оказывается, вы все-таки были привязаны к сестре Бернадетте, — заметил монах.

— Я любила ее как никого на свете, — сказала в ответ абатисса сдавленным голосом. — К моему стыду, я любила ее больше, чем Спасителя! Подумать только, она видела Бога!

По лицу старой абатиссы, сквозь лабиринт глубоких морщин, скатилась слеза. Правая щека старухи дрожала, словно струна.

Беатификация Бернадетты Субиру

Весна 1925-го

Процедура извлечения реликвий закончилась, и свидетели разошлись. В часовне остались лишь монахини ордена сестер милосердия, которым выпала честь подготовить блаженную к церемонии беатификации. Настоятельница распорядилась, чтобы тело Мари-Бернарды обмотали бинтами, оставив открытыми лишь лицо и руки, и положили обратно в гроб. Затем она послала сестру Клеманс пригласить в часовню господина Буржо. Господин Буржо был представителем фирмы «Пьер Иманс», парижского производителя манекенов, и уже давно дожидался в приемной.

— Хотя тело Мари-Бернарды находится в превосходном состоянии, — объясняла ему настоятельница, — на лице и руках заметны черноватые пятна, а нос и глаза несколько ввалились. Мы хотели бы устранить эти досадные недостатки, чтобы они не травмировали прихожан, которые придут поклониться блаженной.

— Вы приняли правильное решение, матушка, — отвечал мсье Буржо. — Это итальянцы выставляют своих святых в неприглядном виде. Вы видели святую Клару в Ассизи? Черна, словно эфиопка!

С этими словами агент приступил к снятию слепка с лица и рук блаженной, по которому впоследствии должны были быть изготовлены восковая маска и парафиновые перчатки.

— Я приготовила для вас фотографии. — Мать-настоятельница передала агенту конверт. — Надеюсь, они помогут вам достичь максимального сходства.

— Положитесь на «Пьер Иманс», мадам! — заверил мсье Буржо. — Блаженная Бернадетта будет как живая. И никто ничего не заметит.

Гроб перенесли в часовню Святой Елены, чтобы скрыть тело блаженной от посторонних глаз и от монашек, которые в религиозном рвении забывали о своих прямых обязанностях. Там оно оставалось до прибытия золотой раки. Ризничему было приказано опечатать двери часовни.

«Никто не должен входить сюда, пока папа официально не беатифицирует нашу сестру». — объявила игуменья.

Последующие три месяца туго обмотанное бинтами тело Бернадетты пролежало во мраке часовни, тишину которой нарушал лишь шепот монашек, коленопреклоненно молившихся снаружи у опечатанных дверей.

Бернадетта Субиру

Весна 1925-го

— Они ушли, Акеро? Сколько от них шуму и суеты! А эта Форестье? Она была еще послушницей, когда доктор в последний раз отправил меня в лазарет. Лазарет с белой часовней! Ты помнишь, Акеро? Как там было красиво! Все белое, на окнах занавески! Надо сказать, Форестье ужасно подурнела. Какой длиннющий подбородок! Впрочем, она никогда не была такой красивой, как я, или как ты, Акеро.

А этот бородатый хирург! «Вяленое мясо», сказал он про меня тому полному мсье в пенсне. Попробовал бы пролежать сорок шесть лет в могиле! А у самого изо рта пахнет виски и чесноком.

Вот, значит, что ты имела в виду, когда обещала мне бессмертие. Лежать у всех на виду в стеклянном ящике, как Звезда Индии или Белоснежка. По крайней мере, меня загримируют! А как злилась эта противная мать Мария, когда я отказалась поверить ей мою тайну! Да разве я могла? Ты сама запретила мне. А ты гораздо могущественнее, чем мать Мария. Да если бы я и рассказала, она бы непременно побила меня за гордыню. Странная она была. Иногда она так смотрела на меня! Как на дорогую вещь в магазине, которая ей не по карману.

Интересно, жив ли еще бедняжка Рауль? Как он хотел жениться на мне! Должно быть, он уже очень стар… не меньше восьмидесяти пяти. Вот бы он приехал повидать меня!

Акеро! Акеро! Ты еще здесь? О боже! Как я рада! Как я скучала одна в склепе! Там было так темно, холодно и тоскливо! Я думала, ты никогда не придешь! Не то чтобы я сомневалась в тебе. Нет, Акеро, я ни капельки не сомневалась!

Подойди поближе! Я не могу пошевелить головой. Сколько лет прошло с грота Масабьелль! Мне тебя так не хватало!

Вот и ты! Такая же прекрасная, как всегда. Они и не подозревают, как ты прекрасна. Представляю, как ты была разочарована, увидев эту статую в Лурде. Скульптор сделал тебя похожей на Марию. А на самом деле ты гораздо красивее! Они все твердили: «Это была Богородица! Ты видела Богородицу!» А я ничего подобного не говорила, Акеро! Даже имени ее не называла. Я была верна тебе все эти годы. Несмотря ни на что!

Теперь меня причислят к лику блаженных, будут мне молиться. У меня будет такая же рака, как те каменные, что мы строили для тебя каждый год в мае. Только моя будет гораздо богаче. Будут приписывать мне чудесные исцеления и просить о заступничестве перед Богом. Они и не догадываются, чья я наперсница, Акеро! Грозная богиня Акеро!

Помещение в раку мощей блаженной Бернадетты

Июль 1925-го

Четырнадцатого июня тысяча девятьсот двадцать пятого года папа Пий XI подписал официальный эдикт. Мари-Бернарда Субиру прошла первый этап канонизации и была причислена к лику блаженных.

Мастерская «Арман Кайа Катлан» задержалась с работами, и позолоченную раку доставили лишь в начале июля. Монахини монастыря Сен-Жильдар с благоговением распаковали ее и натерли стекла.

Восемнадцатого июля тело Бернадетты Субиру в новом облачении и восковой маске и перчатках, изготовленных для нее в Париже фирмой «Пьер Иманс», перенесли в главный зал монастыря. В сопровождении обедни во славу Пречистой Девы тело было помещено в раку. Третьего августа раку доставили в главную часовню монастыря Сен-Жильдар, где она и находится по сей день.

В тысяча девятьсот тридцать третьем году Бернадетта Субиру была причислена к лику святых.

Примечания

БЕРНАДЕТТА СУБИРУ (Bernadette Soubirous), в крещении Мария Бернарда (1844–1879), святая Католической церкви, дочь мельника из Лурда (Франция), ставшего местом международного паломничества после явления ей в 1858-м Девы Марии в пещере возле Лурда (общекатолическое празднование с 1907-го). Память в Католической церкви 16 апреля.

ПИЙ X, святой Пий X (1903–1914). Папа Пий X вошел в историю папства благодаря ряду других своих инициатив, направленных на укрепление церкви. Одной из них стала кодификация канонического права. Предписания соборов и пап были до тех пор разбросаны в различных трудах и сборниках, так что трудно было неспециалисту разбираться в них. Это приводило к немалым осложнениям в управлении епархиями и приходами, в распределении обязанностей, в сношениях между разными учреждениями или монашескими орденами и т. д. Декретом от 19 марта 1904 года Пий X велел особой, им самим выбранной комиссии свести все действующие церковные законы в один «кодекс», или «свод», устранив неясности, кажущиеся или реальные противоречия, лишние повторения. В числе прочего кодификация канонического права устанавливала порядок канонизации, состоящий из двух ступеней: беатификации (причисления к лику блаженных) и собственно канонизации (причисления к лику святых). Кодификация канонического права была закончена только после смерти Пия X — «Свод канонического права» был обнародован папой Венедиктом XV.

Благочестие Пия X было проникнуто усердным почитанием Пресвятой Богородицы. Когда в 1904 году истекло 50 лет со дня провозглашения догмата о Непорочном Зачатии, он обнародовал энциклику Ad diem illam, «К тому дню», в которой он устанавливает основные начала подлинного почитания Богородицы и указывает на глубокие таинственные взаимоотношения между Богоматерью и Вселенской церковью Христовою. «К Иисусу Христу нет пути более легкого и более верного, чем через Пресвятую Богородицу». Там же он высказал мысль, что в Богородице вся его надежда для исполнения столь трудного первосвятительского служения.

По желанию Пия X в садах Ватикана была воздвигнута Лурдская пещера по точному образцу настоящей пещеры в Лурде, где 11 февраля 1858 года около половины второго часа дня 14-летней Бернадетте, неграмотной пастушке, ничего не знавшей о провозглашении догмата Непорочного Зачатия, явилась Пречистая и сказала ей: «Я — Непорочное Зачатие». Пий X часто молился перед этой пещерой и искал там благодатного света.

Джоэль Лейн

Скупщики краденого

Пер. Н. Вашкевич

Джоэлъ Лейн — автор сборника рассказов «Earth Wire», сборника стихов «The Edge of the Screen» и двух романов — «From Blue to Black» и «The Blue Mask». Он собрал антологию xoppopa «Beneath The Ground» и принимал участие в подготовке антологии детективного и приключенческого рассказа «Birmingham Noir». Рассказы Леша публиковались во многих сборниках и журналах.

«Скупщики краденого» — один из серии рассказов Леша о сверхъестественных преступлениях, в сюжеты которых вплетается география и культура центральной Англии. Этот рассказ обладает всеми качествами хоррора, приправленного некоей двусмысленностью, благодаря которой производит гораздо более сильное впечатление, чем просто страшная история. «Скупщики краденого» были впервые опубликованы в «Dark Terrors 6», под редакцией Стивена Джонса и Дэвида Саттона.

Сейчас в городе уже не вспоминают о случившемся. Все забыли или делают вид, что забыли эту неприятную историю. Многие переехали, сменились владельцы магазинов. Ущерб возмещен. А что касается страха — вряд ли от него есть лекарство. Тот, кто видел, на что способны люди, охваченные страхом, теряет веру в человеческую природу.

Сначала не было ничего особо необычного. Местная сеть супермаркетов «Сейфуэй» сообщила о резко возросшем числе краж. Поймать никого не удалось. На той же неделе уорикширская строительная компания сделала заявление о пропаже грузовика с кирпичом. Но чем обычнее украденные предметы, тем труднее их разыскать. Кирпич так и не нашли.

Однако вскоре мы столкнулись с гораздо более странной пропажей. В городской больнице от заражения крови, последовавшего за разрывом кишки, скончался бывший член местного совета, на которого в полиции давно было заведено дело о коррупции. Не думаю, что на него когда-нибудь собрали бы достаточно улик. Мы уже закрывали дело, когда за три дня до похорон пришло известие об исчезновении тела советника. Охранник в морге клялся, что ничего не видел и не слышал. Однако во взломе не оставалось сомнений: в помещении отсутствовало оконное стекло. Его не разбили. Оно просто-напросто исчезло.

Я не стану называть имени покойного. В Бирмингеме оно повсюду: на мемориальных досках, в названиях улиц, дорог и торговых центров. Ни одна консервная банка не открывалась без его участия. Не помню, от какой он был партии. Да сейчас это уже и не имеет значения. Помню только, что у него имелись какие-то связи с той самой строительной компанией, у которой пропал грузовик. Именно это обстоятельство и помогло мне связать все воедино.

Октябрь в тот год выдался дождливый и пасмурный. Плотная пелена тумана висела над городом днем и ночью. Дома тоже было неладно. Джулии только что исполнилось восемнадцать, и Элейн разрывалась между желанием удержать ее дома и разрешить ей съехаться с дружком. Джулия уже выросла, и дома ей было тесно. Я, как всегда, старался не вмешиваться, ссылаясь на сложный рабочий график и усталость. Я люблю, когда дома тишина и покой, но сам никогда не представлял, как много это требует сил.

Лишь некоторое время спустя, когда полицейские участки в Тизли, Экокс Грин и Ярдли сверили статистику по кражам, мы поняли, что имеем дело с настоящей эпидемией. Мы не задержали ни одного преступника, не нашли ни одной похищенной вещи. Впрочем, воровали в основном такие мелочи, которые вряд ли можно было продать. Пропадали ботинки, рабочие инструменты, продукты, порнографические журналы, кухонная утварь, пиво из холодильников. Даже если за кражами стояла какая-либо организация, совершенно непонятно, что она пыталась этим доказать. У нас, конечно, были некоторые версии. Слухи о грабителях-невидимках могли быть на руку подворовывавшим продавцам или владельцам магазинов, решившим надуть страховую компанию. Для теневого бизнеса настали теплые деньки.

Мы заставили владельцев магазинов усилить охрану. Многие молодые охранники получали увольнение, а на их место брали профессионалов и даже каких-то полукриминальных субъектов. Те, кто подозревался в краже, гораздо чаще оказывались в поликлинике, чем в участке. Полиция усилила патрули. Но кражи продолжались. В пабах среди белого дня из касс пропадала дневная выручка. У компании, торговавшей мороженым, украли два контейнера. В лавке старьевщика пропала целая полка хрусталя. Все это было какой-то бессмыслицей.

Мои ежевечерние прогулки от участка до дома стали весьма малоприятными. К вечеру улицы пустели. Повсюду тревожно лаяли собаки. Неубираемые опавшие листья лежали на мокром тротуаре, словно разодранный ковер. На витринах магазинов появились решетки. На стенах там и тут попадались призывы:

«ВЗДЕРНУТЬ НЕГОДЯЕВ!», «В ТЮРЬМУ ПРОКЛЯТЫХ КАРМАННИКОВ!» И, признаться, я не мог удержаться от смеха, когда увидел надпись, сделанную кисточкой на стене автостоянки: «КТО УКРАЛ МОЙ БАЛЛОНЧИК С КРАСКОЙ?»

В участок постоянно доставляли подозреваемых, но следствие продолжало топтаться на месте. Ничего не найдя у задержанных, мы отпускали их домой. Многие из звонивших в участок считали, что улики вообще дело второстепенное. Достаточно, чтобы человек был узкоглазым, или черным, или просто не англичанином, очень бедным или очень богатым, чтобы соседи позвонили в полицию и потребовали отправить его за решетку. Напряжение в городе возрастало. Мы стали получать письма, в которых нас обвиняли в том, что мы защищаем преступников. Некоторые требовали, чтобы дома подозреваемых регулярно подвергались обыску. Если у них ничего нет, то им нечего и бояться. Мы допрашивали множество людей. Порой задерживали случайного воришку, но на загадочную банду так и не выходили.

Однажды во время одного из ставших редкими семейных ужинов Джулия сказала:

— Это словно дети, которые тащат из дома все, что находят, а потом, спрятавшись в укромном месте, наряжаются, курят и изображают взрослых.

Джулия стала очень печальной. Ее обычная веселость пропала. Я подумал, что, возможно, она права. Может быть, это действительно какая-нибудь странная игра, в которую играют дети или члены очередной безумной секты. Но в таком случае они зашли слишком далеко. Люди стали всерьез бояться.

Я прекрасно помню тот день в конце октября, когда я осознал, насколько серьезным стало положение в городе. Я допрашивал участников неприятного инцидента в супермаркете «Олди» на Уорик-стрит. Покупатели избили женщину-турчанку, делавшую покупки в магазине со своими двумя детьми. Женщине сломали руку, а у ее четырехлетней дочки были серьезные ушибы. Ни в ее сумке, ни в карманах запачканной кровью одежды мы не нашли краденого. Турчанка рассказала, что, когда она с детьми стояла в отделе парфюмерии, на нее с криками «Держи воровку!» налетела молодая женщина. Вокруг тотчас столпились покупатели. Какой-то мужчина схватил ее за руку, а молодая женщина стала кидать в нее флаконы с гелем. Кто-то ударом в спину повалил женщину на пол. Очнулась она в госпитале, где чуть не сошла с ума от беспокойства, пока ее наконец не уверили, что с ее детьми все в порядке.

Потом я допрашивал девушку, которая была инициатором инцидента. Это была девятнадцатилетняя судейская дочка с резкими чертами, фарфоровой кожей и забранными назад волосами. Она: курила сигарету за сигаретой, стряхивая пепел на стол и на пол; На все мои вопросы девушка отвечала односложно, время от времени разражаясь внезапными вспышками:

— Она специально прикрывалась своей малолетней дочкой! Сделала из детей сообщников!

Или:

— Вы полицейский или затраханный социальный работник? Очнитесь и посмотрите вокруг!

Вряд ли она слышала хотя бы слово из того, что я ей говорил.

Несколько дней спустя в участок на Экокс Грин пришел толстый конверт с одорантом для бытового газа. Запах держался в помещении неделю. Группа неофашистов взялась патрулировать улицы. По ночам они расхаживали по улицам в полувоенной форме и с овчарками на поводках. Но кражи продолжались. С отчаяния полиция предприняла массовый обыск домов подозреваемых. Безрезультатно. Зато местные расисты воспользовались тем, что полиция была занята обысками, и устроили свою хрустальную ночь. Они разнесли в округе китайские магазины и подожгли несколько домов. Мы не смогли предотвратить погромы, и я до сих пор считаю, что наше руководство было прекрасно осведомлено о готовящейся акции и просто предпочло закрыть глаза.

Наступивший ноябрь был очень холодным. Солнце почти не показывалось из-за облаков. На улицах был гололед. От выхлопных газов в воздухе постоянно висела удушливая дымка. Дни и ночи я носился по городу с одного места преступления на другое. Мои руки и лицо каменели от холода и подавленности. Жизнь словно утратила смысл.

Дружок Джулии переехал в Ковентри, где нашел работу. Джулия начала постепенно перевозить туда вещи. Странно было обнаруживать исчезновение привычных предметов — картин, книг, безделушек, которые я считал неотъемлемой частью дома. Должно быть, во избежание ссоры Элейн разрешила Джулии увезти часть вещей, ей и не принадлежавших. Я же чувствовал себя слишком усталым, чтобы вмешиваться в их дела. Я приходил домой, валясь с ног от усталости. Без Джулии, наполнявшей дом запахом своих духов и музыкой, все напоминало о прежних временах, когда Джулия еще не родилась и мы с Элейн только купили дом. Может, думал я, нам удастся вернуть что-нибудь из той жизни.

Сентиментальная погоня за прошлым заставила меня забрести на пустырь в Тизли, недалеко от улочки, на которой я жил в детстве. Пустырь тянулся между фабрикой и запасными путями, на которые отгоняли товарные составы. На этом поросшем травой и заваленном ржавеющим хламом пятачке в возрасте десяти-одиннадцати лет я проводил вечера, ввязывался в драки и шпионил за парочками. Помню, в детстве это место казалось мне весьма таинственным, но за долгие годы здесь так и не произошло ничего необычного.

У меня в этот день — понедельник или вторник, точно не помню, — был выходной. Было холодно и пасмурно. Пытаясь разобраться в собственных мыслях, я пробродил по Тизли весь день. Я думал о том, как легко страх подчинил себе жизнь города. Мне самому доставляло большого труда не поддаться общей панике. Я думал о том, как легко винить других и тяжело докопаться до правды. Действия полиции, в сущности, лишь помогали преступникам заметать следы. Когда я дошел до конца пустыря, из-за деревьев показалась красная луна.

Я так задумался, что, когда увидел ребенка, мне показалось, что он часть моих собственных воспоминаний. Луна скрылась за облаками, и я не мог разглядеть его лица. Ребенок появился из дыры в заборе, отделявшем железнодорожное полотно от пустыря. Помню его пальцы: необыкновенно тонкие и бледные, они были как будто слишком длинны для рук. Он посмотрел на меня и тут же отвел взгляд. Большие темные глаза на белом, почти прозрачном лице. Новомодная спортивная куртка делала его крупнее, чем, должно быть, он был на самом деле. При этом что-то в его манере держаться говорило о крайней нищете. Я подумал: зачем он сюда пришел?

Какое-то движение у старой станционной будки привлекло мое внимание. Из-за стены показалась голова другого ребенка. Еще один прятался за забором. Я понял, что окружен, но вместо страха ощутил лишь усталость. В воздухе пахло жженой пластмассой. Должно быть, где-то рядом жгли мусорные баки. Морозный воздух похрустывал, словно старый целлофан. Все краски потонули в тумане. Пытаясь поймать детей, я бегал по пустырю и в бледном свете луны видел повторную экспозицию собственных рук. Дети уворачивались, прятались. Все это напоминало сцену из немого кино. Я думал о том, что довело этих детей до такого нечеловеческого состояния.

Становилось все темнее, и уже ничего нельзя было разглядеть. Кое-как я выбрался к гаражам, тянувшимся вдоль пустыря. Я вспомнил, что однажды видел, как у этих гаражей скинхеды избивали китайчонка. Пахло плесенью и кошачьей мочой. Вокруг ни души. У дверей гаража я снова увидел двух детей. Я бросился в их сторону, но лишь оцарапал руки о ржавые ворота. Один из них коснулся своими тонкими пальцами моего запястья. И лишь в следующее мгновение я осознал, что он снял с меня часы. Что-то было не так и с этими гаражами. Я обвел глазами пустырь, едва освещенный отблеском городских огней. Три гаража. Когда я был ребенком, их было два.

Дома я ни словом не обмолвился о случившемся. Ближе к полуночи я вернулся на пустырь с фонарем и лопатой. Дети уже ушли. Третий гараж оказался декорацией, наспех сложенной из кирпича, того самого, что недавно был украден у строительной компании. При помощи лопаты я взломал дверь и вошел внутрь. Ноги мои ступили на что-то скользкое.

На земле были навалены кучи хлама: одежда, еда, подушки, журналы, — и все уже начало покрываться плесенью. К стене было приставлено оконное стекло. Из-под луча карманного фонаря во все стороны разбегались тараканы. На земле лежали прогрызенные крысами пакеты с кормом для животных, на разбухших от сырости обложках кассет с порнофильмами угадывались очертания обнаженных тел, в контейнере для мороженого догнивала пицца. Вдруг я поскользнулся и, чтобы не упасть, оперся на лопату.

Приходилось ли вам, вынося кошачью плошку, залезть совком в то, что закопано под наполнителем? Лопата погрузилась в почву и сковырнула пласт отвратительной жижи. Я тотчас зажал нос рукой. Фонарь мой выпал и воткнулся в склизкую почву, освещая перед собой небольшое пространство. В его луче на мгновение появилось чье-то лицо и затем исчезло.

Я начал копать. Под слоем слизи оказалась куча купюр: скомканные пятерки и десятки. Затем показались покрытые патиной и слизью монеты. Меня то и дело рвало, хотя я не ел целый день. На улице уже рассвело, когда я наконец добрался до кучи пожелтевших костей, замотанных в темную ткань. От плоти уже ничего не осталось. Я раздробил кости лопатой и завалил склизкой почвой. Фонарь мой, должно быть, утонул в вонючей жиже. Я не стал искать его и вышел наружу.

С бледного утреннего неба на меня смотрела ржавая луна. Я вытер башмаки о траву и подумал о загубленных жизнях детей с пустыря. Я думал о взяточнике, который, питаясь деньгами, словно вампир кровью, восстал из мертвых в образе детей-призраков. Неудивительно, что полиция не могла распутать это дело.

Деньги правят миром. Но как страшно бывает в этом убедиться.

Я брел домой по пустынным улицам. Натриевый свет фонарей окрашивал тротуар в золото. Ни воров, ни патруля, ни детей, ни нищих. Я убил бы любого, кто попался бы мне на пути. Я искал виноватого. Мы всегда ищем виноватых. Но вокруг был лишь холод да запах дерьма.

Николас Ройл

Стандартная ширина колеи

Пер. И.Богданова

Николас Ройл родился в Англии в Манчестере в 1963 году. Он написал четыре романа («Counterparts», «Saxophone Dreams», «The Matter of the Heart» и «The Director's Cut»), опубликовал более сотни рассказов. Кроме этого писатель подготовил к печати одиннадцать антологий. С 2001 года Ройл сделал писательство своей основной профессией.

О рассказе, вошедшем в настоящую антологию, писатель говорит следующее: «„Стандартная ширина колеи" была написана для альбома Марка Аткинса «Тринадцать». Замысел книги состоял в том, чтобы послать тринадцати писателям по фотографии обнаженной женщины из коллекции Аткинса с просьбой написать рассказ, „иллюстрирующий" изображение… Уже давно люди называют Шепердз-буш — довольно грязный район, где происходит действие, — новым Ноттинг-Хиллом, модным районом в полутора милях отсюда. Сделано немало усилий, чтобы приукрасить Шепердз-буш, но пока алкаши и психи будут общаться с представителями Би-би-си (и, возможно, их будут путать), этот район никогда не утратит той противоречивости, которая делает его столь интересным».

Что до агентов недвижимости из лондонского Уэст-Энда, то в двух вещах можете не сомневаться. Первое — цены всегда будут выше по сравнению с теми, которые были в прошлый раз. Второе — среди того, что продается или сдается в аренду, всегда найдется хотя бы один дом на Синклер-роуд.

Синклер-роуд идет за «Олимпией»[11] к вершине Эддисон-гарденз в Шепердз-буш. Это длинная прямая дорога, по сторонам которой стоят большие викторианские дома с террасами, разделенные на квартиры. Ничего необычного в этом нет, возможно, подумаете вы, но на самом деле Синклер-роуд весьма необычна.

Как-то поздним ветреным вечером, ближе к концу минувшего года, я рассматривал объявления в витрине агентства недвижимости близ Шепердз-буш-грин и заметил пару местечек на Синклер-роуд. Я зашел в офис с намерением просмотреть список квартир и как можно быстрее выбраться на улицу — лично против агентов недвижимости я ничего не имею, но лучше бы они все-таки не требовали вашу душу в обмен на список квартир.

Оба агента, мужчина и женщина, были заняты, а другого видимого источника информации не наблюдалось. Мужчина, хорошо: сложенный, темнокожий, тридцати с небольшим лет, разговаривал по телефону и вертел на указательном пальце связку ключей, хвастливо расписывая кому-то на другом конце провода достоинства квартиры-студии на Хаммерсмит-гроув. Женщина, тонкая, как трубочист, и вытянутая, как сигарета, выглядела на десять лет старше его тридцати с чем-то. Она отбивалась от странноватых вопросов, которые ей задавал посетитель. Проигнорировав предложение женщины сесть, вопрошатель стоял, опираясь руками о край стола, за которым сидела женщина. Больше всего ему хотелось знать, делятся ли продаваемые ими дома вертикально или горизонтально. Он и так и этак пытался сформулировать свой вопрос, но женщина, казалось, была не в силах его понять.

— Мы продаем квартиры и дома, — говорила она. — Некоторые дома разделены на квартиры.

— Горизонтально или вертикально? — спрашивал он и при этом рубил рукой воздух. — Так или так?

От напряжения на лбу у женщины выступили глубокие морщины, точно мужчина высек их движениями своей руки.

— Простите, — наконец сказала она, — но кажется, я не могу помочь вам.

Ее коллега продолжал разглагольствовать и крутить ключи, желая, по-видимому, затянуть разговор. Я, однако, не сомневался, что звонивший уже повесил трубку.

Особенно меня заинтересовало то, что, когда я вошел в офис, первые слова, которые услышал от этого ненормального клиента, были «Синклер-роуд».

Неожиданно безумец нахмурился и резко отвернулся от стола, за которым сидела женщина. Я впервые увидел его лицо; глаза его излучали тревогу. Он отворил дверь и вышел. Я заметил, в каком направлении он двинулся, затем повернулся, чтобы выразить женщине сочувствие, но она еще не отошла от напряжения, поэтому я быстро попросил список квартир. Она достала его из ящика и протянула мне, не говоря ни слова. Я вышел из офиса и направился по Гоулдхок-роуд. Небо над мостом между Хаммерсмит и Сити становилось глубоко-розовым. Через полчаса все станет однообразным оранжево-пурпурным, что в Лондоне сходит за ночь. Безумец повернул и вошел в «Весбар». Я остановился снаружи и стал смотреть в окно, как молодые, модные и красивые расступаются, чтобы дать чужаку возможность подойти к стойке, где он проворчал что-то барменам, пока те не уступили и не дали ему то, что мне показалось стаканом воды из-под крана.

Я вошел и спросил два пива, указав на ряд охлажденных бутылок.

— Хотите пива? — спросил я у него. Он сверкнул глазами.

— Я был в агентстве недвижимости, — пояснил я. — Меня заинтересовало это вертикально-горизонтальное деление. Выпейте пива и расскажите мне.

Он отвернулся.

— Мне кажется, я знаю, о чем вы говорите, — солгал я. Он повернулся в мою сторону.

— А вам-то что? — спросил он, беря пиво.

— Просто интересно.

И он рассказал. Обычное деление улицы — один дом, состоящий из первого этажа, второго, а может, и третьего, соседствующий с другим домом, — не отражает действительного соположения этих пространств. Между одним вторым этажом и другим больше однородности, нежели между любым пространством второго этажа и первым этажом под ним или третьим этажом выше.

— Понятно, — сказал я, пожалев о том, что зря потратился на пиво.

— А она, — пробормотал он, снова отворачиваясь, — недостаточно высока.

— Вы это о ком?

— Да об этой женщине, агенте. Не очень высокая.

— А вы-то откуда знаете? Она ведь сидела.

— Я знаю.

Он продолжал коситься в сторону, наблюдая за людьми вокруг, точно от любого из них можно было ждать нападения.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Марко.

— Недостаточно высока для чего, Марко? — спросил я.

— Да просто она шла к югу отсюда.

— О чем это вы?

— Отсюда две минуты пешком.

Я подумал о том, чтобы купить ему еще пива, из жалости, и тем самым облегчить свой карман. Но мне не хотелось оставлять его здесь. Он попал не в то место. Уже скоро после открытия «Весбар» стал ежедневно заполняться с раннего вечера людьми, которых обычно не увидишь в Шепердз-буш. Молодые, стильные, безостановочно курящие: треугольные сумки, узкие пиджаки, прически, какие делают модникам в Хокстоне.[12]

Откуда они взялись? Тут они не живут; никогда не увидишь, чтобы они несли покупки или входили в какие-либо дома. Где тот кастинг, который они прошли? Они не из тех любящих повеселиться девушек и юношей, которые трясутся от холода возле «Уокэбаут»,[13] на западе Грина, и не из той толпы показушных любителей выпить, что оккупировала с севера «Слаг-энд-Летис», как только там открылись. Да и вряд ли от них можно ожидать, что они потащатся в дорогущий «Буш-бар-энд-Грилл», чтобы там поесть, быстренько пропустив перед этим пару стаканчиков. Они тут надолго. (Раньше все было иначе. Во время ланча заведение было почти пустым. Здесь любили собираться продюсеры Би-би-си. Я рассказывал им за минеральной водой о своем фильме, а они все приговаривали: «М-м-м, да. Очень занятно», но никогда не перезванивали.)

— Хочешь посмотреть на нее? — спросил Марко, глядя на меня сквозь грязные пряди волос.

— На что? — спросил я, поглаживая свой бритый череп.

— На старую линию, которой больше не пользуются. То, о чем я все это время говорил, черт возьми.

Я вынужден был признаться, что почти ничего не понял из того, что он сказал, а теперь и тем более, но вышел вместе с ним, потому что мне в общем-то понравилось неуместное выражение эмоций, да и опасным он не казался. Мы свернули с Гоулдхок-роуд на Ричфорд-стрит.

На Ричфорд-стрит чего только нет. Дантисты, психологи, иностранные издатели и частные предприниматели трутся спинами с проститутками, психами, убийцами и всевозможными жертвами будущих жестоких преступлений. Я знал там кое-кого, в основном это были люди из первой группы. Интересно, куда Марко меня повел. У меня не было с собой камеры, которая обычно защищает меня в скользких ситуациях.

Мы дошли до конца Ричфорд-стрит и продолжали идти. У Трассли-роуд Марко остановился.

— Вон там, — сказал он.

Слева от нас виадук уводил линию Хаммерсмит-Сити к югу, к Хаммерсмиту. Пространство под виадуком было оккупировано автомастерскими, специализирующимися, на разных марках автомобилей. Марко указывал на остатки еще одного железнодорожного виадука на той стороне улицы.

— Там.

— И что?

— Это она, линия, которой не пользуются. О ней я и говорил.

Я посмотрел на него.

Со стороны Хаммерсмит-гроув послышались шаги. Мы оба обернулись и увидели приближавшуюся к нам молодую женщину среднего роста. Она перешла на другую сторону дороги, чтобы обойти нас, и направилась к железнодорожному мосту.

— Совсем невысокая, а? — спросил я, когда она повернула за угол.

— Дюймов шесть будет.

Если бы я тогда знал, почему его интересуют высокие женщины, то воздержался бы от замечания.

В последующие несколько дней я был занят собственным проектом, своим фильмом о Синклер-роуд. Я надеялся, что он попадет на один из новых цифровых каналов Би-би-си, которые скоро должны были появиться в эфире. Никто его не увидит, но не в этом дело. Мне заплатят, что-то появится в прессе, и я смогу получить заказ на следующий фильм. Таков был план, не бог весть какой умный, но все-таки план, который у меня возник после продолжавшихся несколько лет попыток наладить контакты с Би-би-си и бесчисленными маленькими компаниями по производству фильмов. Я столько потратил времени на разговоры и встречи, что этого хватило бы на всю жизнь, и все без толку.

Замысел фильма заключался в том, что все в Лондоне живут на Синклер-роуд либо когда-то будут там жить. Мне казалось, что это неплохая находка — сделать небольшой фильм об улице, несколько особенной. Оборот жителей там и правда необычайно высок. Я все время встречаюсь с людьми, которые живут там или, как они сами говорили мне, жили там в прошлом. Ученый, которого я встретил на вечеринке около года назад, его знакомый архитектор, тоже живший там; музыкант, с которым я познакомился через друзей-писателей; парень, которого я подвозил домой после игры в футбол. Дошло до того, что всякий раз, когда я спрашивал у человека, где он живет, то ждал, что мне непременно ответят: «На Синклер-роуд».

Дома я отредактировал несколько кусков своего фильма, одновременно уделяя внимание бутылке водки. Я прокрутил панорамный вид квартир, расположенных на верхних этажах домов на Синклер-роуд, и меня поразило, как это похоже на небольшой фрагмент с поездом, который я снял накануне на линии Хаммерсмит-Сити около Латимер-роуд. Прокручивая оба фрагмента назад и вперед на различных скоростях, я вспомнил, что Марко говорил об улицах, на которых полно домов, разделенных скорее горизонтально, чем вертикально. Кончилось тем, что его теория повлияла на то, как я отредактировал фильм, и кадры с Синклер-роуд стали перемежаться с кадрами поезда.

Усталый и полупьяный, прежде чем рухнуть, я решил полчаса посидеть в сети. Я проверил рассказ Марко о линии, которой не пользуются, и обнаружил, что он говорил правду. Когда-то была линия, тянувшаяся от станции Эддисон-роуд (теперь Кенсингтон Олимпия) до Хаммерсмит и далее до Ричмонда. Она шла к северу вдоль линии Уэст-Лондон, параллельно Синклер-роуд до Эддисон-гарденз, затем сворачивая влево.

Обычно по утрам я дожидался почту, прежде чем выйти из дома, а в это время ждал ее особенно, поскольку поместил объявление в газете «Сцена» о найме актрисы или модели.

«Возможно, придется обнажаться, — особо оговорил я, — без аванса», так что резюме не шли потоком. Однако на следующий день еще и почта не пришла, а я уже отправился с камерой на Синклер-роуд.

Маршрут бывшей линии найти было легко. Поскольку он шел в углублении ниже уровня улицы, были заметны горбы там, где разные дороги перекрыли линию. На западной стороне Шепердз-буш-роуд был даже парапет, с которого можно было увидеть гаражи, где когда-то была станция, обслуживавшая Шепердз-буш. На восточной стороне дороги спустя пятнадцать лет или около того после закрытия линии в 1916 году был выстроен впечатляющий жилой квартал, «Грампиан»,[14] в стиле «арт-деко». Мне пришло в голову, что я сотни раз переходил через этот бывший мост и всякий раз задумывался — зачем он здесь? Если посмотреть на запад, то надеешься увидеть чуть более величественный вид, нежели ряд гаражей и несколько старых машин. Этот пейзаж всегда мне казался неудачно решенным.

Старая линия проходила под линией Хаммерсмит-Сити южнее станции Гоулдхок-роуд, а затем выпрямлялась и взбиралась на собственный виадук, кусок которого Марко и показал мне на Трассли-роуд.

Я пошел к Синклер-роуд через Грин, потом срезал путь возле бензозаправки и тут заметил фигуру, поднимавшуюся по откосу. Вскоре она исчезла на парковке возле одного из высоких домов. Забавно. Иногда кажется, что человека узнаешь на улице, хотя и не уверен в этом, даже если видишь его прямо перед собой, и при этом не знаешь, признаться или нет. Окликнешь, а это не он, тогда выглядишь глупо, так же глупо, как если бы не узнал того, кого знаешь, а еще есть такие, кого узнаешь моментально, на сто процентов, даже со спины, пусть они и растворяются на парковке.

Вместо того чтобы окликнуть Марко, я последовал за ним. Прежде у меня не было причины заходить на эту или другую ближайшую стоянку. Я живу в двухкомнатной квартире, которая стоит больше, чем я могу себе позволить, над супермаркетом «24 часа» на северной стороне Грин, и свою «Мазду» паркую на улице.

Наверху склона был навес. Я подождал, пока Марко дойдет до другого конца, повернет налево и снова окажется при свете дня. Я прошел мимо пары джипов и новейшего «Ягуара». Роскошные машины для дома с муниципальными квартирами. За навесом была открытая площадка для стоянки. На дальнем ее конце низкая стена и забор из железной сетки отделяли припаркованные машины (среди них — два «ровера-мини») от двадцатифутового углубления до задней стороны жилого дома в стиле «деко», до «Грампиан». Я понял, что углубление представляет собой русло линии, которой больше не пользуются. Марко стоял впереди, рядом с забором. Насколько я мог разобраться в ситуации, он пытался заглядывать в квартиры. Каждые несколько секунд он опускал свой взор до уровня, где когда-то, сто лет назад, прошел бы поезд. В этот момент я начал подозревать, что его интерес к старой линии совсем не тот, что у краеведа. Не успев сообразить, что делаю, я приставил камеру к глазу и стал снимать его. Кто бы он ни был — местный сумасшедший или сторонний наблюдатель, — в фильме он будет смотреться хорошо, и неважно, согласился он в нем участвовать или нет. Если бы он захотел, мы могли бы отснять еще кое-что на Синклер-роуд; если нет, то пусть он останется длинноволосым зрителем в грязном пальто, расплывчатая фигура на пыльном пейзаже. Полный контраст с обнаженной женщиной, если только мне удастся ее найти.

Марко увидел меня. Я опустил камеру, но его, похоже, не очень-то волновало, что я делаю. Я подошел к нему.

— Я работаю над фильмом о Синклер-роуд, — сказал я ему, — Поскольку ты рассказал мне о старой линии, я понял, что и она должна попасть в него. Она ведь здесь шла?

— Ты их тоже слышишь? Я удивленно поднял брови.

— Поезда.

— А что, один из них только что прошел? Я пропустил его? Я рассмеялся как бы про себя, пожалуй, даже искренне.

— Из моей квартиры хорошо видно, — сказал он.

— А где это?

— А где ты думаешь?

Мы вместе направились к Синклер-роуд. Подойдя к ее восточной стороне, ближе к Эддисон-гарденз и мосту через железную дорогу, мы поднялись на верхний этаж, где у него была квартира-студия, пропахшая ладаном и сыростью.

— Хорошая квартира, — сказал я.

— Дерьмовая дыра, — пробормотал он.

Я задумался. Мои посещения агентов недвижимости преследовали две цели. Я хотел собрать свидетельства того, что на Синклер-роуд высокий оборот, как я уже говорил, но я также искал дешевую квартиру, которую можно было бы снять, для использования в фильме. Так может, я уже нашел ее, и за аренду платить не надо. Комната квартиры-студии была в общем-то не загромождена: небольшой виниловый диван, переносной телевизор и свободно стоящая книжная полка, полная книг по магии и биографий Алистера Кроули. Я посмотрел в окно. И правда, только с этого угла видно, если смотреть на улицу, какие большие это дома и сколько, должно быть, народу живет там одновременно. То, что случайному прохожему казалось трехэтажными домами, на самом деле состояло из пяти этажей, если считать самый нижний этаж и мансарду, которые, кажется, были во всех этих строениях.

Услышав, как рвут бумагу, я обернулся и посмотрел на Марко. Он открывал письма, открывая верхнюю или нижнюю часть конверта.

— Вы всегда так открываете письма? — спросил я.

— Разумеется, — ответил он.

— Почему «разумеется»?

Он снова рассмеялся как бы про себя и показал мне конверт формата А5.

— Откройте один из таких в затемненной комнате, тогда поймете, — сказал он.

Я по-прежнему непонимающе смотрел на него. Тогда он задвинул портьеры обоих окон, погрузив комнату в полумрак, и кинул мне конверт.

— Открывайте, — сказал он. — Вскрывайте там, где заклеено. Я понял, что он имеет в виду, и тем не менее открыл конверт согласно его указаниям. Как я и ожидал, там, где склеенные части распались на длинные тягучие волокна, появился слабый фосфоресцирующий свет. Я видел его и раньше, но не понимал его природу.

— Так, значит, это вам не нравится? — спросил я. — То, что он фосфоресцирует?

— А что тут может нравиться? Что они задумывают против меня все более и более странные вещи? А ведь я не дурак, и вы это знаете.

— Да-да, знаю, — сказал я. Раздвинув портьеры, я посмотрел на железнодорожную линию. — Значит, это и есть линия Уэст — Лондон? — спросил я.

— Да.

— А линия, которой больше не пользуются, шла рядом с ней?

— Да, на этой стороне. Так как же мне спать по ночам? Она постоянно шумит. Постоянно. Поезда никогда не останавливаются. Никогда.

Марко прижал ко лбу подушечку ладони, словно методист, обучающий актеров, как нужно изображать головную боль.

— Понятно, — сказал я. — А можно спросить — это что такое?

Я указал на небольшую кучу земли на полу близ окна и на непонятные знаки на стене, сделанные мелом.

— Это мое дело, — мрачно произнес он.

— Не хотите — не говорите.

Идя домой, я думал о земле. Я смутно вспомнил, что читал что-то о магии и предсказаниях. Африканские колдуны гадают о будущем по разбросанной земле. Содержимое книжных полок Марко свидетельствовало о том, что у него далеко не праздный интерес к оккультным наукам. Интересно, как далеко они его увлекли.

Я представил себе квартиру и подумал, что надо бы разрезать этот жалкий ковер, чтобы обнажить доски, лежащие под ним. Все, что мне было нужно, это правильное лицо и еще чтобы оно находилось в этой квартире и смотрело из нее на Синклер-роуд.

Придя домой, я нашел это лицо.

На коврике для вытирания ног лежала небольшая груда корреспонденции. Я забрал ее в квартиру. Потом я сделал нечто такое, чего никогда прежде не делал. Сам не знаю, почему я это сделал — может, просто вспомнил о Марко, а может, так, без всякой причины, взял да и решил досадить бедняге, однако я выбрал самый большой конверт и вскрыл его так, как он это делал, разорвав и верхнюю часть, и нижнюю. Слишком поздно я понял, что конверт содержал ответ на мое объявление в «Сцену»: письмо, краткая биография и черно-белое фото восемь на десять.

Я тотчас извлек то, что осталось от фотографии. Корреспондентка обратила внимание на мое предупреждение насчет наготы, да и снялась в чем мать родила. Руки и ноги у нее были темные, что заставило меня подумать, уж не азиатка она или арабка. Грудь и живот светились от соседнего открытого окна. Возможно, это окно в квартире Марко. Между грудями и пупком был проведен ряд горизонтальных линий, которые, как мне показалось, были сделаны хной. Ее левая рука лежала на грудине, чуть ниже горла, что показалось мне до странности уязвимым жестом для женщины, которая добровольно позирует обнаженной.

Я высыпал на пол то, что оставалось в конверте. Голова женщины, которую я столь бесцеремонно оторвал от тела, была повернута кокну, на лице — далекий, задумчивый взгляд. На другом клочке, который я невольно оторвал от фотографии, были ноги модели. Вокруг лодыжек были все те же рисунки, сделанные хной, в виде точечных линий. Только собрав все три куска, я смог сполна оценить ее высокую статную фигуру.

Я взглянул на письмо и краткую биографию. Ее звали Вита Рей. Наверное, сценический псевдоним. По ее словам, она хотела работать, потому что стремилась попасть в кино. Позирование для фото говорило о том, что она легко держится перед камерой. Она сообщила номер своего мобильного телефона и адрес в Пэддингтоне, похоже временный.

Я знал, что лучше бы мне выждать еще несколько дней, пока придут другие биографии, но мне было скверно оттого, что я нехорошо обошелся с фотографией Виты Рей, к тому же она подходила для «Синклер-роуд», и я набрал номер ее телефона.

Наша первая встреча состоялась на самой Синклер-роуд. Вита Рей приехала в такси. Когда она выходила из машины и расплачивалась с шофером, я впервые увидел, какая она высокая. По меньшей мере на два дюйма выше моих пяти футов семи дюймов. Мы прошли всю Синклер-роуд, пока я объяснял ей, о чем фильм. Когда мы дошли до конца улицы, я взглянул на чердачное окно дома номер 148. Занавеска шевельнулась или мне показалось? Трудно сказать наверняка, особенно когда солнце отражается от стекла.

Мне Вита показалась немного нервной, но готова была начать немедленно. Я заставил ее идти в мою сторону, а сам смотрел в окна, мимо которых она проходила.

— Я хочу, чтобы вам было интересно узнать, кто здесь живет и чем занимается, — объяснил я.

Она вела себя естественно. На камеру не обращала внимания, двигалась изящно. Я уже начал было, хотя и преждевременно, поздравлять себя по поводу того, что выбрал ее. Я попросил ее расстегнуть пальто. Когда она это сделала, я увидел еще один замысловатый рисунок, сделанный хной вокруг шеи в виде ожерелья уже после того, как она сфотографировалась. Может, он и раньше там был, и я порвал фотографию именно в этом месте, подумал я.

Дойдя до конца улицы, мы наткнулись на Марко, который шел со стороны «Олимпии», так что либо мне показалось насчет занавески в его квартире, либо он действительно увидел нас и сразу вышел, сделал крюк и вернулся. Я познакомил их друг с другом. Марко тайком посматривал на Биту, когда та отворачивалась, и его взгляд казался мне недобрым и расчетливым. Только потом я понял, насколько расчетливым.

— Значит, и вы снимаетесь в этом фильме? — спросил он у нее, почему-то пытаясь задеть нас обоих одновременно. — Я тоже в нем занят. >

Биту не очень-то вдохновила перспектива сниматься с ним вместе.

— Нам надо идти, — сказал я, беря ее за руку. — Увидимся. Я проводил Виту до «Олимпии» и посадил в черное такси.

Когда машина тронулась, она оглянулась и посмотрела на меня через заднее стекло. Я неловко помахал ей рукой. Больше я ее живой не видел.

Через пару дней я назначил встречу в квартире у Марко. Если бы мне только удалось выставить Марко из его квартиры на полчаса, заставить его сбегать по какому-нибудь надуманному поручению, тогда мы с Витой могли бы кое-что отснять. Много времени мне не требовалось, а инстинкт мне подсказывал, что и она работает быстро.

Мне нужно было попасть туда первым, чтобы она не оставалась наедине с Марко. Однако, как это всегда бывает, один продюсер с Би-би-си позвонил мне утром того дня, когда мы должны были снимать. То была женщина, с которой мы чуть-чуть не договорили в прошлом. Только что появилась возможность кое-что сделать, говорила она, и грех упускать шанс. Что-то можно сделать для Би-би-си-2. Не мог бы я зайти и обсудить несколько идей? Она предложила удобное для нее время. Я спросил, нельзя ли встретиться пораньше или вообще перенести встречу на другой день?

— Эта возможность появилась только что, — повторила она, из чего я заключил, что все может так же быстро и кончиться.

— Хорошо, буду, — сказал я. — Но до трех мне нужно уйти. Надо бы мне было сказать «нет», но тогда я этого не знал.

Теперь-то я это точно знаю, а вот тогда не знал, хотя можно было бы и поспорить, что я часто делаю, а вот тогда не сделал.

Без десяти три я продолжал ходить взад-вперед по вестибюлю Уайт-сити, когда наконец появилась Аманда, быстро направлявшаяся к проходной. Меня подмывало сказать ей, что я должен идти, но подобные встречи засасывают тебя, лишая возможности сопротивляться. Я вошел в здание, мы поднялись наверх и обсудили несколько идей. Она сказала, что даст мне потом знать, но я знал, что она этого не сделает. Или сделает, но через полтора месяца.

Было четыре часа, когда я добрался до Синклер-роуд. Сколько я ни нажимал на звонок Марко и сколько ни колотил в дверь, никто не отзывался.

— Ты сам отдал ее мне, — шепотом скажет потом Марко, когда я приду к нему.

Тело Виты было найдено у гаражей на западной стороне Шепердз-буш-роуд. Она лежала поперек колеи линии, которой больше не пользовались, на асфальте, накрывшем давно не существующую дорогу. Ее ноги, отрезанные чуть выше лодыжек, обнаружили ближе к гаражам. Голова откатилась на несколько дюймов в сторону жилого дома, которому принадлежали гаражи. Было быстро установлено, что, судя по количеству крови, пролитой на месте, Вита, несмотря на обезглавливание и двойную ампутацию, имевшие место средь бела дня, на глазах местных жителей и прохожих, в то время была еще жива.

Марко, всего в крови, взяли возле «Весбара». Он не отрицал того, что отвел Биту к гаражам и присутствовал в момент ее смерти, которую он приписал не своим собственным усилиям и ножовке с кровавыми отпечатками его пальцев, найденной на крыше одного из гаражей, а поезду, который выскочил из туннеля под Шепердз-буш-роуд и так и не смог остановиться.

По мнению суда, Марко не был безумен, он просто из кожи вон лез, чтобы произвести подобное впечатление. Я считал иначе, вплотную пообщавшись с властями. Я не только верил в опасность того, что могу вызвать против себя обвинения, я был бы им рад. Вышло же так, что с меня сняли все подозрения и предоставили свободу судить самого себя. Это было незадолго до того, как стали поступать предложения. На этот раз встречи проходили неформально. Я мог выбирать свои собственные проекты. Устанавливать свой бюджет. Реклама гарантировалась.

Я отверг предложения, несмотря на тот факт, что теперь у меня было еще меньше работы, чем раньше. Домовладелец дал мне понять, что я должен съехать с квартиры.

Всякий раз, когда мне казалось, что я уже довольно пожертвовал и теперь могу вернуться к нормальной жизни, я навещал Марко.

— Ты сам отдал ее мне, — прошептал он.

— Она же высокая, — сказал я. — А почему она должна быть высокой?

— Стандартная ширина колеи — четыре фута восемь с половиной дюймов.

Я посмотрел на него. Его взгляд утратил живость.

— Мне негде жить, — сказал я ему.

— Переезжай в мою квартиру, — ответил он. — Ты ведь всегда хотел жить на Синклер-роуд.

Не так уж сильно я этого и хотел, скорее, я всегда верил в то, что раньше или позже это произойдет. Не много прошло времени после того, как я туда перебрался, и тоже стал слышать шум поездов. Они появлялись посреди ночи, когда на линии Уэст — Лондон прекращалось движение.

Я измерил свою голову в замызганной ванной Марко. Примерно девять дюймов от макушки до адамова яблока. От подошвы до лодыжки четыре дюйма. Девять плюс четыре будет тринадцать. Если отнять тринадцать дюймов от пяти футов и девяти с половиной дюймов — рост Виты, озвученный в суде, — то остается четыре фута восемь с половиной дюймов. Стандартная ширина колеи.

Я лишь немного ниже ростом, так что мне надо еще подрасти.

Грэм Джойс

Мальчик из Ковентри

Пер. А.Александрова

Грэм Джойс — английский писатель, чьи произведения относятся к промежуточному жанру между хоррором, современным фэнтези и традиционной литературой. Его романы, в том числе «Requiem», «Dark Sisters», «Indigo», «The Tooth Fairy», «Smoking Poppy» и «The Facts of Life», получили у критиков высокую оценку. Рассказы Джойса собраны в книгу «Partial Eclipse and Other Stories» (издательство «Subterranean Press»).

Джойс проживает в Англии в Лейстере. Он четырежды становился лауреатом Британской премии фэнтези.

Хотя рассказ «Мальчик из Ковентри» можно воспринимать как отдельное произведение, он входит в роман «The Facts of Life». Джойс поясняет: «Мальчик из Ковентри» описывает ночь 14 ноября 1940 года, когда Ковентри, городок в центре Англии, был сметен с лица земли одним продолжительным, безжалостным фашистским налетом. Кстати говоря, в Ковентри я родился».

«Мальчик из Ковентри» впервые был опубликован в английском журнале «The Third Alternative», выпуск 32.

Все чувствовали, что вот-вот грянет большая буря, но Касси, казалось, знала день и час. С июня по октябрь 1940 года город много раз атаковали с воздуха — бомбы градом сыпались на Ковентри. Дымились искореженные фабрики, магазины, кинотеатры. Несколько раз немцы даже обстреливали с бреющего полета пулеметным огнем мирных людей на улицах. Жертв среди гражданского населения было немало, во время первых налетов полегло около двухсот человек.

Ковентри — самое сердце Англии, и Адольфу Гитлеру хотелось показать, что он хирург, способный оперировать это сердце. Ковентри был красивым городом со средневековой архитектурой, георгианскими окнами-розетками. Он гордился своими великолепными соборами и живописными старинными зданиями, по нему можно было судить об историческом наследии центральных графств. К тому же в Ковентри фирма «Армстронг-Уитворт» сконструировала бомбардировщик «Уитли», первый самолет, проникший в воздушное пространство Германии и ставший орудием пытки для Мюнхена. Нет, это была уже не хирургия. Фюрер хотел обрушить свой кулак на Ковентри и обратить его в прах. Буря уже повисла над городом, но, если бы жители знали, когда она начнется, катастрофа не была бы такой страшной.

А Касси знала. Ей шел всего семнадцатый год, и откуда рождалось ее знание — словами не выразить, он знала это нутром. У нее кровь бежала не так, как у всех. Может быть, с ней говорила луна, тучневшая в ночном небе. Как бы там ни было, ее знание описанию не поддавалось. Она уже успела понять, что, заговори она с кем-нибудь об этом, никто ей не поверит; не дослушав, скажут: малахольная, что с нее взять. И, зная наверняка, она никому не рассказывала. Как мертвые.

— Мертвые нас слышат, — говаривала Марта, — да только сказать ничего не могут.

Началось это однажды ранним утром — она проснулась под мелодию, крутившуюся в голове. Ее сон, и без того нарушенный сиренами и ночами, проведенными в убежище Андерсона в глубине сада за домом, лопнул, как яичный желток, и какая-то часть ее пролилась. Она почувствовала, как что-то мягко потекло внутри нее, и сунула руки между ног. Там было влажно, и в памяти всплыл обрывок сна — ослизлая смазка, оставленная сновидением. Бити и Марта еще спали в своих комнатах. Касси накинула халат и спустилась вниз.

Мотив никак не отставал. Касси не раз слышала эту музыку, было в ней что-то привычное, успокаивающее. Она включила радио, настроенное на волну Би-би-си, и услышала ту же мелодию, нота в ноту подхваченную аппаратом. Касси выключила радио, но музыка продолжала играть — слабее, но не теряя ни единого такта, ни единого перехода. Снова включив приемник, сидя на стуле, она не отводила взгляда от аппарата, пока музыка не кончилась. Смолкнув по радио, мелодия прекратилась и в голове.

Касси поднялась к себе, впопыхах оделась и извлекла из-под кровати жестяную чайную банку с японской лаковой росписью. Там хранились ее сбережения. Высыпав содержимое в кошелек, она опять спустилась, надела пальто и вышла на улицу, с тихим щелчком прикрыв за собой дверь. Утро выдалось холодное, подморозило, на почву сел иней. Касси двинулась в город.

Она поднималась по Тринити-стрит в верхнюю часть города, прямиком в музыкальный магазинчик «Пейнз». Слишком рано — было еще закрыто. Она стала у входа и принялась ждать.

Хозяин магазина появился через полтора часа.

— Охота пуще неволи, — сказал он, доставая блестящую связку ключей. Чтобы Касси дала ему дорогу, ему пришлось жестом отстранить ее.

— Мне нужен патефон, — сказала Касси, как только они вошли в магазин. — Новый.

Хозяин включил свет.

— Позвольте мне снять пальто, — ответил он. — У нас пожар?

«Скоро начнется», — проговорил голос в голове у Касси.

Он показал ей новейшие модели проигрывателей. Касси очаровали волоски, словно выталкиваемые у него из ноздрей и ушей маленькими взрывами.

— Это граммофон «Хиз Мастерз Войс». Он снабжен бакелитовым рычагом звукоснимателя, поставляется в таком вот элегантном буковом корпусе…

— Да.

— В смысле — да?

— Беру.

— Но вы не спросили меня, сколько он стоит. — Хозяин смерил эту девчонку, совсем еще ребенка, подозрительным взглядом. — Сколько ты можешь заплатить?

Касси опорожнила кошелек. Хозяин вздохнул.

— Есть тут у меня несколько бэушных ящиков. Попробуем что-нибудь подобрать.

Нашелся один-единственный граммофон, за который Касси была в состоянии заплатить. Деньги ушли до последнего пенни. Она сказала:

— Мне нужна пластинка. Не знаю, как называется. Но вы узнаете. Вот эта музыка. — И она напела мелодию, звучавшую утром по радио и у нее в голове.

— «Серенада лунного света». Она у меня есть, но как ты собираешься расплачиваться? Хоть я и сбавил тебе несколько шиллингов на этом ящике, у тебя ушло все подчистую, так ведь?

Касси лишь сосредоточила на нем взгляд и, едва заметно покачиваясь, скрестила ноги в лодыжках.

Хозяин магазина насупился, но прошел за прилавок и, порывшись в пластинках, нашел запись Глена Миллера.

— Ладно, бери. Но когда появятся деньги, отдашь. Ясно? Не понимаю, с чего я это делаю.

«Потому как у меня власть над тобой», — подумала Касси.

Проигрыватель оказался тяжелым, ей то и дело приходилось останавливаться, перехватывать ручку, меняя руки, но она мужественно дотащила покупку до дому. По пути перед ней вырос на тротуаре офицер противовоздушной обороны в защитном шлеме, руки в боки.

— Эй, девчуха, ты чего без противогаза? — грозно прикрикнул он.

Она обошла его — он застыл, уставившись ей вслед.

Когда она вернулась, Марта и Бити были уже на ногах. Касси влетела в гостиную и протиснулась мимо них, не промолвив ни слова.

— Ты где была? — обратилась к ней Марта. — Завтракать будешь?

— Что это у тебя? — Бити разглядывала граммофон. Касси лишь молча протопала наверх.

— Ох и с характерцем девица растет, — посетовала Бити.

— Ну уж некоторых ей не переплюнуть, — сказала Марта. Бити уже собиралась произвести ответный выстрел, но не успела — из комнаты Касси поплыли звуки «Серенады лунного света». Музыка наполнила дом, словно росистый туман.

Несколько следующих дней Касси ставила пластинку снова и снова. Она лежала на кровати — иногда голая — и слушала. Сначала Бити и Марте это просто действовало на нервы. Марта пыталась выудить из дочери, зачем она спустила все свои сбережения на граммофон, но ответа так и не добилась. А Бити взяла и купила Касси еще два шлягера Глена Миллера и принесла кипу пластинок от подруги, тоже работавшей на авиазаводе, — они остались от ее погибшего брата, который служил на флоте, и уж больно тяжко было держать их в доме. Но из них Касси не трогала ни одной. Она сидела в своей комнате наверху и крутила «Серенаду лунного света». А когда Марта или Бити начинали злиться не на шутку, она просто уходила из дому и подолгу не возвращалась.

Ночами, когда сна не было ни в одном глазу — что бы там не лишило ее покоя — и когда мать и сестра не потерпели бы ни малейшего звука из ее комнаты, она съеживалась на краю кровати, натянув одеяло, и смотрела, как луна медленно тучнеет, прибывает, питает ее силой, словно через пуповину. Когда начинали выть сирены, она была готова — помогала остальным наскоро собраться, добежать до убежища Андерсона, ставила чайник — наполнить фляжку, пока они ворчали, промаргиваясь; ее помощь была особенно нужна Бити, которая клепала бомбардировщики по десять часов в смену и которой, в отличие от Касси, нужен был сон.

Тогда сирены чаще всего звучали по случаю ложной тревоги, и Касси это знала — знала, что можно было бы спать себе дальше, что в эту ночь бомбить будут Бирмингем или другой город центральных графств. Но даже в убежище ей не удавалось вздремнуть. Как-то перед рассветом Бити встала, чтобы облегчиться в жестяное ведро. Сонная Марта, щурясь, спросила:

— Слышь! Отбой, что ли?

— Да не, мам, это Бити в ведро писает. Иди спи.

Бити хронически недосыпала. Как и многим женщинам Ковентри, ей приходилось работать для фронта по десять, а то и по двенадцать часов в смену. «Не падайте духом, девушки! Разбомбим фрицев!» Призыв находил у нее горячий отклик, платили неплохо, у нее никогда раньше не водилось столько денег. Но с этими сиренами по ночам она чувствовала себя изнуренной и легко могла вспылить.

Однажды вечером до Касси донесся крик сестры снизу:

— Касси, еще раз поставишь эту чертову музыку, хоть разочек, слышишь — мало тебе не покажется! Поняла?

Касси не ответила. Она лежала на кровати в лифчике и трусах. Звучала «Серенада лунного света». Когда мелодия кончилась, Касси лениво потянулась к пластинке и поставила ее снова. Тут же по ступенькам лестницы застучали туфли. Бити распахнула дверь, ринулась прямиком к граммофону, подняла рычаг с иглой, сдернула пластинку с деки и разбила ее об колено. Потом повернулась и посмотрела Касси прямо в глаза.

Касси не отвела взгляда. Бити с воплем, стуча туфлями, ретировалась вниз. Касси это не очень тронуло. Музыка жила внутри нее — целиком, до последней ноты. В любой момент по своему желанию она могла включить ее или выключить.

Мало того, фокус с радио она проделывала снова и снова. Стоило музыке забрезжить у нее в голове, Касси шла, включала Би-би-си и слышала ту же мелодию, звучавшую четко и громко. Никому не говоря ни слова, она проверила свою способность научным методом. Ясно — по неведомо каким причинам она «слышит» радиопередачи прямо из эфира. Ей не нужна была радиоприемная аппаратура. Такой аппаратурой каким-то образом оказывалась она сама.

Но у нее хватило ума никому об этом не рассказывать.

А еще что-то происходило с ее телом. Груди слегка округлились, соски стали нежными и чувствительными. Половые губы тоже набухли, и глубоко внутри что-то зудело, сочилось. Онанизм стал для нее насущной потребностью. Пока Бити не сломала пластинку, Касси часто, лежа на кровати под простыней, ласкала клитор и тискала соски под дразнящие звуки «Серенады лунного света». А на улице можно было убедиться, что все это еще и имеет отклик. Она могла убедиться, какое впечатление производит на мужчин. Солдаты, моряки и летчики в увольнении жаждали ее — это видно было по тому, как они пожирали ее глазами. К тому же она умела заставить их оглядываться на нее — и не в переносном смысле, а в буквальном: ей всего лишь нужно было упереть взгляд в чей-нибудь затылок, например, в автобусе или в очереди на отоваривание карточки, и в ту же секунду объект вынужден был обернуться и взглянуть на нее. Действовало безотказно. Она знала, что притягивает к себе какие-то силы. Что это были за силы, она понятия не имела, но силы были необычные. Она применила их тогда к продавцу пластинок, незаметно для него. Да, впрочем, они никогда этого не замечали. С ними штука легко проходила — с мужчинами.

Но это было еще не все. Больше всего ее взвинчивал сам факт того, что она знает о грядущей атаке. Вселял в нее ужас и взвинчивал.

Вечером 12 ноября она пошла с Бити на танцы. Марту уже давно перестало беспокоить времяпрепровождение девочек. Хотя Касси было всего шестнадцать, она вполне могла сойти за двадцатилетнюю, и Марта больше не пыталась удерживать ее дома. Хотя к старшим дочерям она была строже, к Касси она проявляла больше снисхождения — может быть, из-за притаившейся повсюду смерти. Она рано поняла: запрещай — не запрещай, Касси все равно поступит по-своему. Все-таки ей удалось вытянуть из обеих обещание, что в случае налета они пойдут в убежище, как положено, а не побегут домой.

Они шли в город. Касси была взбудоражена. Луна набирала полноту, напоминая серебристую осеннюю тыкву, и, хотя ночь была довольно морозной и ясной, лучи прожекторов метались по звездному небу, касались трех городских шпилей, прорезывали ночь. Бити пыталась успокоить сестру.

Оказалось, что можно было и не стараться. Как только они вошли в танцзал и Касси услышала оркестр, она устремилась прочь от Бити. Когда Бити ее нашла, та уже отплясывала джайв с каким-то летчиком — его влажные волосы были зачесаны назад, глаза сверкали страстью.

— Не слишком-то поспешай себя подарить, — едва успела шепнуть Бити, но Касси уже закружилась в танце, размахивая руками.

Плясунья.

Не прошло и часа, как Касси уже стояла в тени собора на Бейли-Лейн, прислонившись спиной к холодной сырой средневековой стене, задрав юбку. Из-за затемнения фонари на улице не горели.

— Ух, да тебе не терпится, — сказал летчик. Она возилась с его ремнем.

— Может быть, мы никогда больше не увидимся. — Касси вцепилась в ворсистый воротник его кожаной летной куртки. — Ты только представь себе. Значит, мы можем упустить случай перепихнуться.

«И я так и останусь целкой», — подумала она.

— Слушай, ты прямо как парень рассуждаешь.

— А что, плохо?

— Да нет, нет… просто… м-м-м, здорово пахнет от тебя.

— Хватит болтать. Давай.

Где-то очень близко завыла сирена. Летчик выругался.

— Не обращай внимания, — сказала Касси. — Это еще не оно.

— Что?

Может быть, завтра ночью. Или послезавтра. Но не сегодня.

— Слушай, тебе надо в Блечли работать, раз ты все это знаешь. Ну, в разведке. Извини, я мало на что способен под эту сирену. Сколько тебе годиков-то?

Касси запустила руку летчику в штаны и поглаживала головку его члена ногтем большого пальца. Он вздрогнул и снова отдался ее объятиям.

— На что мало способен? — крикнула Касси. Чтобы перекричать сирену, ей пришлось орать.

Кто-то пробежал мимо них, направляясь в убежище. Тут она лизнула его в ухо.

— Господи!

Касси подняла глаза, увидела шпиль собора и перекрещивающиеся лучи прожекторов, прочесывающие небо. Она знала, что летчику хочется удрать в ближайшее бомбоубежище, но член его набухал в ее руке, и парню было не оторваться.

— Давай, — сказала она.

Он спустил брюки и перекинул ее ногу себе через руку. Пришлось стащить с нее трусы и зайти сбоку — он вошел в нее, почти приподняв ее с земли. Они стояли, сцепившись взглядами, в этом древнем месте, под шпилем, вонзившимся в небо, под скрещенными лучами прожекторов, под тоскливое, дьявольское завывание сирен. Парень отвалился:

— Бесполезно. Не могу я — воет прямо в ушах.

— Что такое?

Летчик замялся. Посмотрел на небо, на лучи прожекторов, шарившие по облакам. И опустил взгляд:

— Просто не идет. Пожалуйста, пойдем в убежище. Задница мерзнет.

Касси подтянула ему штаны. Держась за руки, они медленным шагом пошли к убежищу на Мач-Парк-стрит. Перед входом в убежище стоял патрульный ПВО.

— Не слишком-то торопитесь, смотрю.

— Все нормально, — мрачно сказал летчик. — Сегодня ничего не будет.

— Еще один всезнайка паршивый, — с кислой миной произнес патрульный.

Они спустились в подвал Дрейперс-Холла, летчик на ходу шепнул ей:

— Не обращай внимания. Просто он недо… лся. «Не он один», — произнес голос Касси.

В убежище они вместе просидели с час, потом прозвучал отбой. Парня звали Питер, он был штурман. Ему было двадцать лет, Касси он казался взрослым, видавшим виды. Заметив, что она мерзнет, он вынул из кармана и надел на нее кожаный летный шлем. Он проводил ее до самого дома, в проулке между домами они еще раз поцеловались. Он приложил руку к ее лбу:

— У тебя жар.

— Все хорошо, — сказала Касси. — Правда.

Но момент был упущен. Касси вздохнула, сознавая, что ничего так и не произойдет. Она хотела вернуть ему шлем.

— Оставь себе, — сказал он.

— А у тебя не будет неприятностей — скажут, потерял?

— Да ладно. Спокойной ночи, Касси. Ты красавица. Настоящая красавица.

И он пошел обратно, на свою войну.

На следующий день Касси допоздна не вставала с постели, щупала себя, думала о своем летчике и других красавцах, сон ее то и дело прерывался. Теперь кроме музыки ее внутренний слух был наполнен другими звуками: высокочастотными свистами, прерывистыми сигналами морзянки, обрывками разговоров на чужом языке. Когда она встала, дома никого не было. Бити ушла на работу, а Марта оставила на кухонном столе записку, что выскочила за покупками.

Грызя остатки холодного тоста, не доеденного Бити, Касси включила радио и заскользила по шкале настройки. Раздался свист, нарастая и падая, пульсируя, переходя в гудение. Что-то передавали по азбуке Морзе. Звучала гортанная речь. Касси не нужен был переводчик. Сомнений нет, все начнется предстоящей ночью. Прошлой ночью была почти полная луна. Нынче она прибудет до конца. Касси дрожала от возбуждения. Все было ясно. Ночью Адольф Гитлер пошлет свои самолеты бомбить Ковентри. Вот что он сделает.

— А, встала, — сказала Марта, входя в дом и снимая шляпу. — Все спишь как убитая. Негоже так все время валяться.

— Сегодня ночью. Сегодня ночью нас будут бомбить.

— А? Чего?

— Сильнее, чем раньше. Сильнее, чем в прошлом месяце. Будет большая атака. Сегодня ночью. Я знаю.

— Знаешь. Откуда ты можешь знать?

— Сегодня полнолуние. И все начнется. У нас в Ковентри будет огненный дождь, мама.

Марта подошла к дочери и пощупала у нее лоб:

— Тебя колотит. И ты вся горишь. Может, пойдешь, снова ляжешь?

Касси даже не знала, что имел в виду летчик, упомянув особняк разведки в Блечли, правительственную школу кодов и шифров. Само ее существование должно было храниться в строжайшей тайне. В день перед встречей Касси и ее летчика на танцплощадке школа Блечли сумела расшифровать одно из последних сообщений немцев. В сообщении излагался план передачи сигналов для операции под кодовым названием не «Серенада лунного света», а «Соната лунного света» — в ночь полнолуния предполагалось начать против одного из городов Британии трехпороговую воздушную атаку. В тот же день удалось подслушать пленного немецкого летчика, который рассказывал сокамернику о предстоящем трехступенчатом налете то ли на Ковентри, то ли на Бирмингем приблизительно 15 ноября.

Немцы изобрели радионавигационную систему «Икс-Герэт» для наведения самолета на цель и автоматического бомбометания по прибытии на место. В «Икс-Герэте» использовались четыре радиопередатчика, посылавших радиолучи из разных мест: один главный луч, направленный на цель, и три пересекающих луча. Пилоты немецких самолетов наведения летели параллельно главному лучу, пока не встречались с первым пересекающим лучом. Это было приказом изменить курс и лететь прямо вдоль главного луча. За двадцать миль до цели они проходили второй пересекающий луч, который служил сигналом для того, чтобы нажать на кнопку, запускающую часовой механизм. За пять миль до цели они пролетали через третий луч — это означало, что нужно нажать еще одну кнопку, которая останавливала первую стрелку часового механизма и включала вторую. Начинался заход на бомбометание. Когда две стрелки встречались, бомбы автоматически сбрасывались. Это была эффективная система массового уничтожения.

Кроме того, в Блечли раскрыли сигналы специальным бомбардировочным подразделениям, каждый из которых начинался кодовым словом «Корн». Декодировали и информацию о том, что в час дня 14 ноября начнут подаваться специальные эталонные сигналы «Люфтваффе».

Среди блестящих математиков, лингвистов, логиков, шахматистов и специалистов по кроссвордам был видный философ и филолог из Оксфорда по имени Перегрин Фик. Правда, не он несет ответственность за грубейшую из ошибок, совершенных Воздушной разведкой, рассчитавшей, что полнолуние придется на ночь с 15 на 16 ноября, а не на предыдущую, в три часа двадцать три минуты. В своем донесении властям Воздушная разведка также сообщала, что возможны налеты и на Лондон.

В час дня 14 ноября был обнаружен эталонный сигнал немцев. Два часа спустя британское командование истребительной авиации уже точно знало, что лучи «Икс-Герэта» нацелены на Ковентри. Министерство военно-воздушных сил предупредило командование ВВС на местах, что особой целью стал Ковентри.

Власти могли бы предупредить и сам город. Эта информация была бы ценной для зенитной артиллерии города и аэростатов заграждения, не говоря уж о пожарных, полиции и местной ПВО. Могли бы дать знак мэру, шепнуть начальству больницы города Ковентри и графства Уорикшира.

Наверху решили этого не делать. Единственным человеком в Ковентри, получившим предупреждение, была Касси.

В час дня Марта и Касси садились обедать. Марта включила радио — послушать новости. Услышав первые же звуки, Касси почувствовала, как что-то щелкнуло у нее в голове, словно перевели железнодорожную стрелку.

— Началось, — сказала она.

— Да-да. — Марта несла к столу чайник и думала, что Касси говорит о последних известиях по радио.

— Я не про новости. Может, нам всем уехать на ферму, как ты думаешь? Это будет лучше всего. Нам надо уехать в Вулви, к Тому с Юной. Там безопасней, мам.

— Мне не до этих игрушек, — сказала Марта. — Если Адольфу охота, пускай приходит — вот она я.

Во время первых налетов в июне они, как и многие другие жители Ковентри, всей семьей уезжали за город. Но оказалось, что из-за небольшого аэродрома, расположенного в Брэмкоте, рядом с фермой, там бомбили кучнее и направленнее, чем в городе, когда они, дрожа, оставались под лестницей еще до постройки убежища Андерсона.

— Ну и хорошо. Не хочу я на ферму ехать. Лучше остаться. Тут остаться. И помогать. Вот. Помогать хочу.

Касси протараторила все это. Такое уже бывало. Марта знала эту бодрую скороговорку с повторениями.

— Но ты и Бити, мам, — вам с Бити лучше пойти в убежище. А я останусь наверху. Помогать буду.

— Что, опять у тебя начинается? — вздохнула Марта.

Этим же вечером, в начале седьмого, Касси сменила платье на брюки, влезла в рабочие ботинки Бити, надела пальто, шарф и вышла из дому, ничего не сказав матери. У парка она остановилась закурить, глядя на ночное небо. До войны такую луну звали «урожайной». Луна и впрямь налилась — в затемнении одно было здорово, подумала Касси: на небо вернулись звезды. Дым сигареты поднимался в бодрящем холодном вечернем воздухе, как очертания белых лошадиных голов, на миг набросанных художником. А стоило ей чуть повернуть голову, как в черноте ночи начинали мчаться цветные бисеринки; она знала, что это радиосигналы — ей было не только слышно их, но и видно, как они прокладывают курс по небу; и никак было не остановить взгляд на этих микроскопических, переливающихся параболах — в мгновение ока они исчезали, и схватить их человеческим взором можно было, лишь осознав огромную скорость, с которой они влетали в видимый спектр и покидали его; и странно было, что столь немногие способны это понять.

Касси очнулась — почувствовала, как что-то жжет ей руку. Так и не тронутая сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами, истлела и превратилась в палочку пепла. Окурок, искрясь, упал на каменные плиты, она затушила его ботинком. Она достала из сумки косметичку и вслепую подкрасила губы. Причесалась, положила расческу в сумочку. Сама не зная к чему, сказала: «Да, ночь», — мысли перескакивали с одной на другую. Спрятавшись от вечернего холода за поднятым воротником, она медленно пошла дальше, к центру Ковентри.

Около семи часов у нее возникло странное ощущение где-то в желудке или, может быть, в кишках. Какая-то вибрация. Она расползлась по телу, дошла до ушей, и Касси стало ясно, что это не внутри у нее дрожит — это завыли привычные сирены, предупреждая о воздушном налете. Каким-то образом она почувствовала их несколькими секундами раньше. Этот угрюмый, почти жалобный вой с трудом подымался, как из бездонной пропасти, густея и переходя в стон отчаяния, карабкался выше, наконец превращаясь в вопль, старался удержаться на самой высокой ноте — и, бессильный, низвергался, потерпев поражение, а потом снова вздымался, желая во всех вселить панику. До Касси донеслись свистки патрулей ПВО. Она знала: скоро все будет по-настоящему. Не прошло и десяти минут, как ее предчувствия подтвердились. Пульсирующее гудение приближающихся самолетов походило на громкий гомон где-то вдалеке, за стоном сирены. Патрульные засвистели бойче, на улицах стали слышны их крики, иные с шуточкой:

— Бегите, кролики, бегите, трусишки!

Зажглись прожектора, их лучи, исходящие из центра города, заметались по небу вдоль и поперек.

Касси не останавливалась. И тут что-то красивое осветило небо. Это была сигнальная ракета — она зависла на парашюте, стронциево-белая, ослепительно яркая. Потом над восточной частью города повисло еще несколько ракет, расположившихся строем; легкий ветерок нес их к западу. Со своих позиций в близлежащих деревнях отозвались зенитки, глухо выпускавшие в небо бесполезные залпы; откуда-то поближе к ним присоединились пушки «Бофорс», они стреляли громче.

В переулке Свон-Лейн из темноты раздался голос:

— А ну-ка, девчушка, давай живее с улицы!

— Привет, Дерек, — сказала Касси. — Что-то тебя не видать в последнее время.

Дерек был старым дружком Бити. Его не взяли на действительную службу из-за того, что у него правая нога была на три дюйма длиннее левой.

— Касси! Ты чего здесь делаешь? Почему не дома? На этот раз будет дело.

— Знаю. Я иду помогать. То есть официально. Дерек искоса посмотрел на нее:

— Официально?

— Иди, тебе еще дежурить. Отдохни. Ночь будет длинная. Дерек фыркнул: шестнадцатилетняя девчонка командует им!

Но она уже убежала. Дерек поднес к губам свисток, да так и застыл, глядя ей вслед.

Касси пошла по Тэколл-стрит вдоль стадиона. За футбольной площадкой проходила узкая сквозная улочка, по которой она надеялась проскользнуть в город, минуя большинство патрульных ПВО. Ступив на эту улочку, по пути в Хиллфилдс Касси видела, как люди семьями прячутся в убежища Андерсона. Ей показалось, что кто-то хихикнул. Потом еще раз и еще, и она поняла, что хихиканье раздается над головой. Это были зажигательные бомбы, с жутким звуком закручивавшиеся в воздухе. Они, не взрываясь, глухо падали на землю и сеяли вокруг себя огонь. Вскоре они посыпались градом. Кто-то увидел ее из сада в свете одного из таких огней и закричал, подзывая кивками. С яркой, фосфоресцирующей вспышкой упала «зажигалка» другого типа, но и после этого Касси упорно держалась выбранного маршрута.

«Почему мне не страшно? — спрашивала она себя. — Это же неестественно. Это потому, что мне предназначено быть здесь».

Она шла по Кинг-Уильям-стрит, не теряя надежды дойти до центра города, а вокруг островками вспыхивали пожары. Миновав Хиллфилдс, она оставила позади себя град хихикающих зажигалок. Но тут раздался еще один звук: будто кожаные крылья захлопали. У нее мурашки пошли по коже, но думать, в чем тут дело, было некогда: вслед за зажигательными на город посыпались фугасные бомбы, взрываясь с характерным звуком.

По Примроуз-Хилл мимо нее со звоном промчалась пожарная машина. Касси свернула на Кокс-стрит, направляясь к собору. Вокруг нее, посередине дороги, горело несколько зажигательных бомб, которым не удалось ничего зажечь; от других занимался пожар. Языки пламени принялись за столб ворот одного из домов на Кокс-стрит, и она попыталась сбить огонь ботинком. Из дома выскочил мужчина и потушил не успевшее разгореться пламя одеялом. Он схватил ее за руку и хотел втащить в дом, но она вырвалась.

Гул самолетов в небе усилился, и Касси поняла, что там, в вышине, много, много бомбардировщиков — иначе этот пульсирующий звук уже смолк бы. Она посмотрела вверх и увидела их. Сотни самолетов летели красивым, четким строем. Некоторые так близко, что видно было, как они отражают сияние своих же осветительных ракет; другие крошечными пятнышками выхватывались из темноты перекрещивающимися лучами прожекторов. Ей видны были трассирующие снаряды и короткие оранжевые вспышки зениток, как будто наступали на гриб-дождевик, а вокруг нее по-прежнему хихикало и словно трепетали крылья летучих мышей. И еще она заметила в небе радиоволны, переливавшиеся разными цветами, — они показывались на мгновение и тут же исчезали, искрились, но не отклонялись от своей трассы в небе, и она знала, что бомбардировщики каким-то образом придерживаются курса, указанного этим радужным мостом. Там, где она уже прошла, над переулком Свон-Лейн, опускался еще один парашют. Под ним что-то болталось. Она подумала, что это десантник, что немцы высаживаются. Парашют покачивался из стороны в сторону, идеально в такт «Серенады лунного света». Но тут она увидела, что с парашютом летит цилиндрический контейнер — вскоре он скрылся за домами. Раздался страшный взрыв, земля заколебалась, у Касси зазвенело в ушах. Она опустила руку в карман и нащупала кожаный шлем, подаренный ей ее летчиком две ночи назад. Она надела его и завязала под подбородком ремешок.

Теперь ей было ясно еще и то, что новые каскады зажигательных и фугасных бомб сыпались примерно через каждые тридцать секунд. Наверное, с этим интервалом — в полминуты — летели, строй за строем, самолеты. Вслед за ними и она стала так же размечать свои движения.

Она подошла к собору. Всюду разгорались пожары, команды пожарных тушили их. Едва успевали они погасить один, как в нескольких ярдах падали новые «зажигалки». Касси увидела, как на крыше собора четыре человека пытаются потушить пламя. Она стояла за полицейским, уставившимся на крышу.

Полицейский взглянул на нее и, заметив на ней летный шлем, принял ее за связного.

— Сынок, сбегай-ка в командный пункт, передай — нам тут нужны пожарные, если мы хотим спасти собор.

Она побежала. Она знала, что командный пункт гражданской обороны находится в подвале здания городского совета. У двери ее остановил солдат отряда местной обороны и сказал, что сам передаст ее сообщение.

— Надеяться особенно не на что. Телефонные линии уже не работают. Постарайтесь сами собрать людей.

Касси побежала по Джордон-Уэлл. На Литтл-Парк-стрит работала еще одна пожарная машина — там горела небольшая фабрика. Пожарный привинчивал шланг к водоразборной колонке. В это время упало еще несколько бомб, и три здания вспыхнули, как спички. Перевернулся на нос пустой двухэтажный автобус, он вот-вот должен был рухнуть всей массой скрежещущего, ломающегося металла, вверх брюхом. Пожарный замер, бросив работу и вглядываясь в картину разрушения. Касси пришлось дернуть его за руку.

— Собор, — сказала она. — Вы нужны там.

Лицо пожарного покрывали полоски сажи. На лбу у него выступали глубокие розовые морщины.

— Я не могу уйти, — прокричал он сквозь глухие выстрелы зениток. — Сгорит весь квартал. Скажи им — приду, если смогу.

Касси бросилась обратно по Джордон-Уэлл. На дороге образовалась воронка, в нее попала машина «скорой помощи». Шофер вылезал из кабины. Полицейского у собора уже не было. На крыше все еще возились люди, но с нее, как жирные черви, спасающиеся от пожара, извиваясь, ползли клубы едкого желтого дыма. Люди срывали свинцовое покрытие, пытаясь добраться до зажигательных бомб, застрявших в деревянных перекрытиях. Касси знала, что они даром теряют время. Она снова посмотрела вверх и увидела, что небо все еще заполнено самолетами. «Они идут по секретному лучу, — подумала она. — Только так они и могут лететь».

С хихиканьем упала новая порция «зажигалок», лязгая металлом или глухо ударяясь — смотря на что налетали бомбы; все они опустились на крышу над северным входом. Поблизости раздался сильный удар, вибрирующий взрыв. Люди на крыше оторвались от работы посмотреть, куда угодил последний парашютный фугас. И снова принялись за свою возню — отдирать свинцовые полосы. Но вот свалилась еще одна серия «зажигалок» — на этот раз загорелось.

— Где эти засранцы — пожарные? — заорал кто-то.

— Тушат в других местах, — проорала Касси в ответ. Люди посмотрели на нее с крыши. Один крикнул:

— Мы спускаемся. Помоги нам спасти то, что внутри.

В соборе можно было задохнуться от вьющегося желтого дыма. Они вместе вошли и стали спасать что могли — все, что было в алтаре, кое-что из картин, пару гобеленов. Но собор был собранием бесценных произведений средневекового искусства. Никто не знал, с чего начать. Касси вынесла портрет леди Годивы в золоченой раме. Через полчаса находиться в этом угаре стало нестерпимо. Один из мужчин протянул руку и больше не пустил Касси внутрь.

— Все, — сказал он. — Не хватает нам еще тебя потерять. Другой, молодой парень, залился слезами. Они все вместе стояли у южного входа и смотрели, как пламя карабкается все выше и выше. За стенами собора новые взрывы сотрясали город. Горела история, и плавилась жемчужина города.

Около половины десятого группа пожарных из Солихалла продралась по усыпанным камнями улицам и установила шланги. Когда пожарные направили воду на внутреннюю поверхность горящей крыши, на них обратной тягой со свистом хлынули мощные гейзеры пара. Какая-то надежда еще оставалась, как вдруг вода перестала идти из шлангов, только падали капли. Повредило водопровод. Взрывом зажигательной бомбы ранило полицейского, который все еще спасал убранство собора.

— Конец, — тихо сказал кто-то.

Ей на плечо положил руку другой полицейский.

— Будь наготове, — строго сказал он. — Телефоны накрылись, на центральном нужно все больше связных.

Тут он с подозрением посмотрел на нее. Гигантские языки красного пламени с крыши собора осветили лицо Касси.

— Ты что, девчонка?

— Я — связной, — сказала Касси.

— Ангелочек ты, черт возьми! Она отскочила.

Весь город был объят пламенем. На Литтл-Парк-стрит пожарная бригада бросила попытки тушить и двинулась дальше, оставив улицу огню — ряд трехэтажных фасадных стен с прорехами. Касси видно было, как эффектно горит Бродгейт, городской центр.

На этот раз дежурный солдат в командном пункте городского совета узнал ее и жестом пригласил войти. Она спустилась в подвальный этаж по каменным ступеням. Трое мужчин и с полдесятка женщин что-то писали и чертили мелом на досках, переговариваясь. Телефоны молчали. Люди продолжали работать при тусклом желтом аварийном освещении.

— Это еще что за явление? — посмотрел на нее из-под очков потный мужчина в рубашке с закатанными рукавами. В пальцах V него была сплющена погасшая сигарета.

— Связная Вайн, — сказала Касси.

— Ну что ж, связная Вайн, двигай в пожарную часть, одна нога здесь — другая там, и возьми этот список водоразборных кранов. Вперед!

— Сначала у меня для вас донесение.

— Слушаем.

— Донесение такое: мы выстоим.

Каждый поднял на нее глаза от своего стола. Мужчина снял очки. Лицо его разъехалось, губы дернулись, и рот округлился, как будто он хотел что-то сказать, но не находил слов. Наконец он вымолвил:

— От кого донесение?

— От меня. От связной Вайн.

Мужчина поднес к губам сигарету, попробовал затянуться и вспомнил, что она давно погасла. И тут он захохотал, а через мгновение хохотал уже весь подвальный этаж. Мужчина подошел к ней, сжал ее в медвежьих объятиях и поцеловал в щеку.

— Красавица! — крикнул он ей. — Маленькая красавица! И весь подвал зааплодировал ей.

— Дайте ей кто-нибудь каску! — приказал мужчина.

Одна из женщин нашла ей шлем патрульного ПВО, правда великоватый, и водрузила поверх ее летного шлема. Касси рванулась обратно, вверх по лестнице, сжимая в руке записку, покрасневшая, смущенная аплодисментами. «Люди странные», — подумала она.

Но, добравшись до Бродгейта, она застыла в потрясении от увиденного. Верхняя часть города была в огне. Напрасно боролись пожарные. Универмаги были разрушены пожарами и бомбами. Библейский черный дым, подсвеченный огнем, извергался, как из жерла вулкана. По Бродгейту из-за жары невозможно было пройти. Касси отступила, глядя на пламя, и снова услышала, как мерзко хлопают кожаные крылья. Она в бешенстве рассекла рукой воздух, полный мучивших ее мелких злых духов. Тогда-то она и увидела первый труп.

Он упирался спиной в дверь магазина. Витринное стекло было выбито, оно усеяло улицу перед ней хрустальными осколками, каждый из которых, мигая, отражал красное пламя. Она подошла к телу по хрустящим под ногами сверкающим рубинам — лицо и одежда мертвеца были обсыпаны белой гипсовой пылью, глаза широко открыты, в ушах, у ноздрей и рта блестели червячки крови. Это был мужчина средних лет, в форме, хотя из-за покрывавшей ее пыли она так и не поняла, что это была за форма. Он как будто присел в изнеможении на корточки у двери — отдохнуть. Касси подумала: нужно попробовать закрыть эти устремленные в одну точку глаза — не из уважения и не по церковному обычаю, а просто потому, что так надо. Но веки каждый раз открывались снова. Она сделала еще одну попытку и сказала:

— Теперь можешь уйти.

Веки распахнулись снова. Касси пробрала дрожь, она попятилась от убитого, который пристально смотрел на нее, и повернулась, готовая все-таки рискнуть и бегом прорваться сквозь горящий Бродгейт.

Пламя взбиралось все выше. Казалось, на Бродгейте не осталось ни одного нетронутого здания, а бомбы и «зажигалки» все сыпались на город, и на секунду Касси вдруг утратила свой внутренний стержень, непоколебимую уверенность, которая до сих пор вела ее. Она отступила к ступенькам из белого камня под портиком Национального провинциального банка и посмотрела вниз, на горящий Бродгейт. По-прежнему гудели бомбардировщики, хихикали и свистели бомбы, хлопали кожаные крылья, ревело и трещало пламя. Самолеты в ночном небе превратились в злых духов — они торжествовали, расправив крылья, ловко выставив напоказ свою летную удаль, злорадствовали, веселились. Крыльями они гоняли ветер, и пламя плясало все выше. Может быть, это и есть ад, думалось ей. Если это он, значит, она должна сквозь него пройти. Разве это не единственный способ бросить ему вызов — идти через ад?

Опять хихиканье. Снова падают «зажигалки».

Касси обернулась и увидела красивый шар парашюта, шелк которого играл перламутром и розовым, отражая свет луны и огня, он вальсировал низко над землей в воздушных потоках, увлекаемый вниз корзиной с фугасом. Он опустился на Бродгейт, и Касси ударило взрывной волной по ушам, а вслед за тем в спину ей резко подул черный ветер. Затем послышался хлюпающий жидкий звук, как будто кого-то пронесло в сортире на заднем дворе. Касси подняла голову и увидела, как на улицу падает, рассыпаясь, четырехэтажное здание.

Она встала и пошла прочь от горячего пыльного вихря. Похлопала себя по ушам. Ее не оглушило, но все звуки стали тише. Рев огня превратился в слабый шелест. Новые взрывы бомб доносились до нее, как потрескивание дров в камине.

Кто-то появился у нее из-за плеча. Это был ее отец.

— Папа, ты здесь? — Ее собственный голос звучал приглушенно, как бы издали.

Отец открыл рот, чтобы что-то сказать, но вышла лишь слабая улыбка. Касси не смутило его появление, несмотря на то, что он умер за два года до войны. Однажды она увидела его через две недели после похорон, когда она еще не отошла от горя.

— Какой теплый и горький воздух, папа.

Но он, бурно жестикулируя, показывал на тело, застывшее на корточках в углу портика Национального провинциального банка. Это был еще один труп: паренек, ее ровесник, лет шестнадцати. Он тоже был связным — она увидела знаки отличия на эполете. На этот раз глаза были закрыты, мертвы, лицо было обсыпано слоем белой строительной пыли. Здесь было больше красных червячков крови, запекшихся в пыли у ноздрей и ушей. Касси очень медленно протянула руку, как зонд, сделав вилку из указательного и среднего пальцев, и дотронулась до закрытых глаз парня. Его веки резко поднялись, и на нее уставились пустые, налитые кровью глаза.

Вокруг что-то хихикало. Падала очередная серия бомб. Хлопали кожаные крылья.

Она наклонилась и поднесла губы к его губам.

— Ты не можешь уйти, — сказала она.

Она выдохнула в него поцелуй. «Девственник еще. Как и я». К ее влажным губам прилипли пыль и пепел. Паренек задрожал.

Его глаза широко раскрылись от ужаса; от ее прикосновения он съежился. Она пристально вглядывалась в него. У него застучали зубы. Движения Касси были очень медленными, она села возле него на корточки, положила руку ему на голову.

Он пошевелил губами, что-то сказав; но, почти потеряв слух от последнего взрыва, Касси не разобрала слов. Она вспомнила о списке пожарных кранов, который все сжимала в руке.

— Пойдем со мной, — сказала она. — Поможем друг другу.

Он слегка дернулся, пытаясь пошевелиться; лицо его скривилось. Он снова заговорил, но Касси ничего не расслышала. По движениям его губ она угадала, что он сказал:

— Мне не подняться.

— Папа! — закричала она, оглядываясь в надежде на помощь. — Папа!

Но отца уже не было. Она спросила у парня:

— Ты ранен? — И опять до нее едва донеслись собственные слова.

Вероятно, он сказал что-то вроде:

— Нет. Просто нет сил двигаться.

Когда он пытался говорить, что-то звучало в ее голове — но не в лад с движениями его губ.

— Если ты здесь останешься, то позорно умрешь. Нужно перебороть страх и пойти со мной. Как тебя зовут?

Так-то и так-то. Он снова пошевелил губами, но ничего было не разобрать.

— Не слышу. Мне уши повредило.

— Майкл, — возможно, он сказал, что его зовут Майкл. Касси обхватила его голову руками, наклонилась к его лицу и еще раз крепко поцеловала его, опять втянув в себя пыль и пепел с его губ. Он дрожал, зубы его все стучали, и она поцеловала его еще крепче.

— Мальчик из Ковентри, — наконец сказала она. — Мальчик из Ковентри. Ты идешь со мной?

Парень заплакал и попробовал спрятать от нее глаза. Она встала, как будто собираясь уйти, и он кое-как поднялся.

— Как пройти к пожарной части? — спросила Касси. Он жестом показал, что им придется идти по Бродгейту.

— Срежем по Пеппер-лейн? — Касси надела на него шлем. — Нет, не пройдем. Держи меня за руку — найдем дорогу.

Вместе они вошли в преисподнюю Бродгейта. Собор Святого Михаила сгорел, но церковь Святой Троицы стояла невредимой. Пробравшись по Бродгейту между пылающими магазинами, они выбежали на Трипити-стрит. Когда они добрались до пожарной части, там никого не было. Крыша полностью обрушилась. Они прошли мимо искореженных остовов двухэтажных автобусов и стали продираться через кирпичи, осыпавшуюся штукатурку и расплавившиеся балки. Из машины «скорой помощи» выбросило тела двух женщин, работавших в ПВО. Касси и Майкл остановились над трупами. Шины колес растеклись черными лужами. Из глаз, носа и ушей у женщин от взрывной волны тоже текла кровь. Всюду, где лежали трупы, из них выползали кровавые червяки.

Им удалось найти переехавший штаб пожарной службы и доставить сообщение. Аварийные службы теперь охватил дух оцепенелой решимости. Они работали яростно, но вслепую. Донесения были уже почти не нужны. Никто не прекращал работу, но было ощущение, что планирование, стратегия, координация в этих обстоятельствах бесполезны. Нужно было лишь тушить пожары и переносить раненых. И они пошли обратно, в командный пункт — узнать, могут ли чем помочь.

Они шли, и Касси снова услышала, как хлопают кожаные крылья, а один из воздушных мучителей с лязгом ударил ее по каске.

— У меня мурашки от них по коже, — сказала она.

— От кого? — Сначала она подумала, что к ней вернулся слух, но, кажется, это она просто лучше стала чувствовать Майкла. Он заговорил, и она услышала его слова еще до того, как зашевелились его губы.

— От этих летучих тварей — слышишь, трепыхаются вокруг? Майкл напряг слух. Тридцатифутовое пламя высветило испарину на его лице.

— Вот! Слышал?

Майкл показал на кусок лежавшего на земле дымившегося металла:

— Осколки. Шмякаются на землю. От наших же зениток. А ты думаешь, куда деваются снаряды после того, как разорвутся?

Касси почувствовала себя дурочкой.

Мимо них стрелой пролетел человек, у которого горели волосы и дымились подошвы. Он свернул на боковую улицу.

Всю ночь они вместе бегом разносили донесения для командного пункта. Их угостили чаем и сигаретами, дали десять минут отдыха. Один работник отвел Касси в сторону.

— Как ты?

Его Касси слышала лучше, чем Майкла.

— Мы — нормально.

— Мы?

— Да.

— Ты, кажется, не в себе.

— Ну, мы все не в себе.

— Твоя правда. Но пусть тебя кто-нибудь посмотрит, если будет возможность.

До них дошли известия о потерях. Сотни убитых. Несметное число раненых. Разрушенная библиотека, сгоревшие церкви, уничтоженные магазины, вдребезги разлетевшиеся памятники. У города вырвали историю, как коренные зубы. Через семь часов после начала налет все еще продолжался. Подсчитали, что немецкие самолеты успели вернуться на базы, загрузиться снова и прилететь обратно.

Когда они вышли, было ясно, что делать больше нечего. Дороги были заблокированы, машинам «скорой помощи» было не проехать. Пожарные остались без воды. Автобусы и легковые автомобили разбросало по улицам, как игрушки. На Кросс-Чипинг лежали тела полицейских, на Пеппер-лейн — убитый мальчик-связной. Их пришлось так и оставить. Пожары с двух концов города сходились в центре, как театральный занавес в конце жуткого спектакля. Жар высасывал из воздуха кислород, от этого во рту был привкус золы, строительной пыли и древесного угля. Пахло канализацией, разложением. Среди развороченных камней с писком бегали крысы. Здания все еще горели. Ковентри должны были стереть с лица земли. Даже зенитки почти смолкли.

— Почему пушки не стреляют? — спросила Касси у Майкла.

— Снаряды кончились, — кажется, ответил он ей.

— Собьем один, а, Майкл? Нацистский самолет? Ты и я? Мы сможем!

— Ты с ума сошла, Касси.

— Ты мне веришь?

— Вроде да.

— Тогда держись за руку и пошли.

Она повела его по Куку-лейн на Прайори-роу, в опасной близости от горящего собора. Все попытки потушить пожар были брошены, крыша уже рухнула. Лишь дымился готический остов — рубин бьющегося адского пламени. Там, где полтысячелетия с надеждой возносились молитвы, теперь шипело, пекло и дымилось. Но башня и шпиль не пострадали. Только дверь в башню сгорела. Касси движением головы поманила его внутрь.

Майкл усмехнулся:

— Только не туда.

— Это самое безопасное место в городе, — сказала она. — Потому-то оно и уцелело. Поверь мне, Майкл. Больше всего на свете мне нужно, чтоб ты мне верил.

Она взяла его за руку и потащила к основанию шпиля. Хотя он стоял в стороне от густого дыма и тлеющего огня другой части собора, войти туда было все равно что влезть в печь. Шпиль превратился как бы в дымоход, засасывая жар вверх, но, когда они прошли по нескольким виткам лестницы, из открытых окон световых шахт хлынула восходящая тяга, и стало прохладнее. Вместе они взобрались по ста восьмидесяти отдающимся эхом каменным ступенькам винтовой лестницы.

Они ступили на парапет башни, и ветер распустил у Касси волосы, и тут она поняла, какой же холодный был вечер — это бушевавший внизу пожар превратил город в печь. Небо над их головами накалилось до ржаво-красного цвета. Она просунула голову между зубцами остроконечной готической башенки и посмотрела вниз.

Оттуда до нее не доносилось ни звука, а здесь, наверху, слышен был только ветер, да и то приглушенно, как печальный лепет у ее ушей, как шепот безутешного, сраженного ангела. Город был разбитой чашей, из которой разливался огонь. Такую картину, наверное, можно было бы увидеть, заглянув в сердце Сатаны. Реки пламени, искры, как от шлифовальных кругов, извергающиеся клубы черного дыма. Во всех направлениях на многие мили — охваченная красным пламенем земля. Касси перебежала на другую сторону. Прядь грязного дыма, взвивающаяся кверху, как гигантская змея. Серебристые языки пламени. Жующие багровые челюсти. Внезапные вспышки. Пятна пепелищ. Огни корчились, как будто чрево города наводнили черви. На мгновение Касси показалось, что башня под ее ногами тоже падает; в животе ухнуло, но ее подхватили горячие потоки воздуха, и она взмыла над преисподней, над городом трехсот тысяч горящих душ. Но вот она снова твердо стояла на каменном парапете средневековой башни, в ушах ее шумел ветер. Она снова услышала гул.

С юго-востока опять приближались немецкие самолеты — десять, нет, двадцать, нет, кажется, двадцать пять, они летели идеальным строем. Она вытянула руку за спиной, нащупала руку Майкла, подвинулась к нему. Он не мог сдержать дрожи.

— Господи, да ты замерз, — сказала Касси.

У Майкла зуб на зуб не попадал. Касси расстегнула пальто и накинула его на Майкла:

— Иди сюда. Погрейся со мной.

Майкл попытался что-то сказать, пошевелил губами, но не смог ничего проговорить. Ему было невыносимо холодно, пальцы были как ледышки. Она взяла его руку и положила к себе под блузку, на грудь. Он устремил на нее полный страдания взгляд.

— Посмотри на них, Майкл, — сказала Касси, показывая на надвигающиеся бомбардировщики. — Они думают, что они красивые. Что их моторы держат их в воздухе. Мы-то знаем, что это не так! Правда? Чуешь? Это горючее. Так близко, что запах слышно, да? Глянь! В кабинах вроде даже пилотов видно — вон! Представь, что он поближе к нам — ты бы смог поговорить с ним, Майкл. Которого берем? Выбирай сам. На кого покажешь? Кто из них заплатит? Кто не вернется домой, как мы решим?

Майкл не отвечал. Касси засунула его вторую руку себе под юбку, между бедер, и потерла его заледеневшие пальцы об себя.

— Нельзя ведь умереть девственником, правда, Майкл?

Майкл дрожал. Она расстегнула ему брюки и, массируя, подняла его член, поглаживая головку большим пальцем, шепотом подбадривая его, как опытная.

— Майкл, нужно к нему подлететь. Пугнуть его. Налететь, как демон в ночи.

Она закинула ногу ему через согнутый крюком локоть, как ее научил летчик. Майкл широко раскрыл глаза, он был изумлен, но не сопротивлялся. Она ввела его внутрь себя, и оба тяжело задышали, вцепившись друг в друга, чтобы не упасть от избытка наслаждения. Слов больше не было. Они оба застыли, небо лопнуло в огнедышащем семяизвержении. Касси запрокинула голову, устремив взгляд в залитое лунным светом, пропитавшееся горючим небо. И они полетели вверх, взмыли, сцепившись, ветер струился в их волосах, у Касси они были как смоль черные вьющиеся и развевались позади нее, как у ведьмы, несущей смерть, и они устремились к приближающимся самолетам.

«Ну, Майкл. Давай же кого-нибудь выберем. Выберем за тебя. За тебя и за город. Не бойся, твоей вины тут нет. В конце концов, выбрали они нас. Этот? Вон — летит пониже других. Накажем молодца-смельчака? Как ты думаешь? Он и не узнает, как все было. Ничего не поймет».

И они дугой спикировали на немецкий самолет сквозь ночное небо, зажигая за собой серебряное лунное сияние, налетели на кабину, присосались к стеклянному носу самолета цепкими пальцами и ртами, увидели, как пилот бомбардировщика поднял глаза от панели управления, увидели жуткую гримасу леденящего ужаса и непонимания.

«Ну вот. Вот, Майкл. Лети к нему. Видишь его лицо? Посмотри ему в глаза. Твои глаза к его глазам. Приклеиться. Наши глаза. Приклеим их. Наши зрачки к его зрачкам. Будем ангелами. В его кабине. Или злыми духами. Глянь, как ему страшно. У него страх в глазах, смотри. Вот так. Вот так. Вот так. Все, Майкл, все. Домой он не вернется. Вот этот. Нет ему дороги домой. Конец. Отпускай».

Вернувшись на парапет башенки, Касси смотрела, как самолет-мишень кренится, поворачивается, набирает высоту и берет курс на северо-восток от города. Неподалеку в воздухе взвился дымок от одиночного залпа зенитки, который, впрочем, не достал до самолета. Зенитные орудия ПВО иссякли и теперь изредка стреляли, лишь чтобы не молчать. Самолет благополучно исчез в темноте.

Но она знала, что это не имеет значения. Он был обречен. Она знала это так же, как знала, какая песня играет по радио, еще не включив приемник. Курс самолета был предопределен. Пролетев семь миль от города, он упадет. Только Касси знала, что ему не вернуться домой невредимым. Только Касси и Майкл.

— Майкл, — прошептала Касси. — Майкл? Ты где?

Она дважды обошла парапет, тихо зовя его.

Его нигде не было. В уши дул ветер. Она застегнула пальто и стала спускаться с башни по винтовой лестнице — с каждой ступенькой возвращалась жара. Внизу горячий воздух был будто пропитан резким горьким запахом перца.

Она знала, где искать Майкла. Сквозь падающие капли огня и едкий дымный туман, увертываясь от летящего пепла и низвергающихся каскадом червеобразных искр, она вернулась туда, откуда пришла, — к белым каменным ступеням под портиком Национального провинциального банка. Она нашла Майкла — он сидел на корточках в углу портика. Лицо его было белым от пыли, в носу, ушах и глазницах засохла кровь. Она положила руку ему на шею. Его тело остыло. На этот раз она не дотронулась до его век, и они остались закрытыми.

— Теперь можешь уходить, — прошептала она.

В город входили новые пожарные и спасательные команды, но все было кончено. Отчаянные попытки хоть что-то спасти терпели крах. Мужчины плакали или утешали плачущих. Касси прошла мимо кипы древних рукописей, которые кто-то вытащил из дымящихся руин библиотеки, а потом бросил на тротуаре. Готический шрифт, украшенные цветными рисунками буквы, выведенные в незапамятные времена рукой монаха, остались на растерзание огню и ветру.

Касси плыла по улицам с уверенностью лунатика, оставляя позади себя пожарные команды, механически и безнадежно поливавшие из шлангов огонь. Один пожарный, с почерневшим лицом и безумной ухмылкой, искривившей его рот, кивнул ей, как будто хотел, чтобы от нее не ускользнуло что-то смешное. Все было кончено. Всюду было пламя и гибель. Закапал мелкий холодный дождик, смешиваясь с кружащейся сажей, золой и пылью в теплый смог, касающийся лица, как горячая паутина. Разило сварившимися отбросами, лопнувшими трубами и прорвавшейся канализацией — приправами адской кухни.

На Тринити-стрит она узнала одного из людей с носилками. Это был Гордон. Увидев ее, он остановился.

— Касси, голубушка, что ты здесь делаешь? — Его чудовищное заикание исчезло. Он попытался поправить брезент, чтобы она не увидела, что под ним лежит на носилках.

— Помогаю, — сказала Касси.

Гордон кивнул, как будто все отлично понял. Его товарищ дал знак, что надо идти.

— Благослови тебя Бог, Касси, — сказал Гордон. — Но тебе нужно домой, маленькая моя.

Воздушные атаки прекратились, но только в четверть седьмого дали отбой — глухо и мрачно прозвучал в сером свете его сигнал. От мороси пошел пар, и там, где из развалин не извергался черный дым, в плотную зловещую пелену, окутавшую город, вплетался дым белый. Касси бесцельно брела, сама себя ощущая дымом, рассеивающимся, смутным, не в состоянии вспомнить, зачем идет. Почти привидение.

Да и сам город превратился в призрак. Пар, туман и дым придавали уцелевшим стенам и углам разрушенных зданий вид неясных карандашных эскизов или фотографических негативов, или, может быть, это были лишь не успевшие растаять зрительные образы разгромленных домов. На фантастических ходулях стояли неузнаваемые остовы. На улицах громадными курганами высились миллионы кирпичей, щепок, искореженных балок, кусков штукатурки и осколков стекла. Касси брела по Кросс-Чипинг мимо останков универмага и увидела повисший в окне выряженный манекен. Чугунный фонарный столб среди кучи камней с гордостью сохранил знак: «Остановка автобусов на Киресли». Под ним лежал исковерканный и оплавленный скелет двухэтажного автобуса.

Начали появляться люди. Они молча пробирались через груды кирпича и обломков. Касси смотрела на них и понимала, что они мысленно подводят какие-то итоги, пытаясь сориентироваться. Они бесшумно двигались беспорядочными группами по разоренным улицам и часто подносили руки к лицам.

Появились дельцы и лавочники, они пытались проникнуть в то, что осталось от их контор и магазинов. Вспыхивали короткие перебранки с полицией и патрульными ПВО. Один хозяин табачной лавки, обнаружив, что от нее осталась единственная стена, спас несколько тюков табака. Он нашел кусок картона и написал на нем: «Распродажа. Табак, подкопченный, за полцены». И сел на деревянную балку в ожидании покупателей.

— Я бы покурила, — сказала ему Касси. Табачник поднял на нее взгляд.

— Всю ночь на улицах? — бодро спросил он. — По тебе видно. Угощайся. За счет хренова заведения.

— Не свернете мне цигарку? У меня пальцы занемели.

— Знаешь, что я сделаю? Сверну одну тебе, одну себе. Сядем с тобой рядышком и покурим, и слава богу, что мы живы.

— Звучит неплохо.

— Ну и хорошо.

Табачник устроил целый спектакль, подыскивая для Касси местечко на перекладине возле себя, протирая дерево от пыли.

— Прикурить у нас есть от чего, — сказал он.

Касси улыбнулась. Он аккуратно свернул две цигарки, прикурил обе и одну вручил ей. Они сидели и курили, в честь друг друга, не отводя друг от друга глаз. А Касси тем временем тихо-тихо напевала.

— «Серенада лунного света», — сказал торговец. — Интересно. У меня эта мелодия крутилась в голове, пока ты не села.

Касси усмехнулась, как будто знала какой-то секрет. Люди останавливались посмотреть на них, и никто не мог сдержать улыбки, глядя на его объявление.

— Милая, тебе нужно идти домой, — сказал табачник. — Если у тебя есть дом.

— А я и позабыла об этом.

Касси побрела по улицам, теперь заполнившимся людьми. Как ни странно, большинство из них, очевидно, встали и оделись и теперь шли на работу, как будто думали, что утренний ритуал сборов мог изменить то, что произошло во время налета. Они ехали по развороченным камням на велосипедах, с ранцами, сумками, футлярами для противогазов. За пределами центра многие дома тоже были разрушены или повреждены, и Касси ускорила шаг.

Их дом стоял невредимый. Парадная дверь была приоткрыта. Внутри стояли Марта и Бити. Когда Касси вошла, с почерневшим лицом, в грязной одежде и каске, они вперили в нее глаза. Но вот Марта вскрикнула, подбежала к ней, обняла — и завыла, колотя дочку по спине и голове кулаками, да так сильно, что Бити пришлось оттаскивать ее, прежде чем их мать снова смогла сжать Касси в объятиях.

— Касси, — причитала Марта. — Что ты за человек, Касси? Что нам с тобой делать? Где тебя носило?

— Я мертвым помогала, — сказала Касси. — Бити, возьми себе мой граммофон.

И она села и заснула.

Хельга М. Новак

Охота

[первые два абзаца]

Пер. В. Мещей

Хельга М. Новак родилась в 1935 году в Германии, и взрослеть ей пришлось в Германской Демократической Республике, откуда она была выслана в 1966 году. После нескольких лет, проведенных в Югославии, Чехословакии и Португалии, Новак осела в Польше, где и проживает по настоящее время. Она завоевала ряд литературных премий (среди них «Bremen Literature Prize», «Kranichstein Literature Prize» и «Brandenburg Literature Prize»).

Необходимости цепь оборвавший в странствиях на пути в Хайтхабу снежно-белый красноглазый празверь, не знающий ни потомства, ни стада, косуля-отшельница, приметная издали, как ранний снег на зелени пастбищ, быть альбиносом не маскировка — проклятие вечного необладанья: образец для поэта в его скитаньях.

Быть альбиносом, говорит Артемида, несчастье, горе, но не измена, и дно морское будет могилой снежно-белому красноглазому зверю. А мудрость древних, говорит Артемида, всего лишь стариковские бредни: лишь тот ничего не уступит смерти, кто самим собой остается.

[…]

Джефри Форд

Зеленое слово

Пер. М. Куренной

Джефри Форд быстро сделал себе имя и на сегодняшний день признан одним из ведущих авторов в жанре фэнтези. Первый его роман, «The Physiognomy», в 1998 году был удостоен Всемирной премии фэнтези, последующие также были отмечены наградами. Рассказы Джефри Форда публиковались в различных журналах, антологиях и авторских сборниках.

Писатель живет в Нью-Джерси вместе с женой и двумя сыновьями, преподает в колледже.

«Зеленое слово» — богатый мифологическими аллюзиями рассказ, вдохновленный древней легендой о зеленом человеке. Впервые был опубликован в антологии «Зеленый человек: Сказки волшебного леса».

Незадолго до казни за решетчатым окном камеры Морена Каирна появился ворон. Узник лежал, свернувшись калачиком, на ворохе прелой соломы в углу, сплошь покрытый синяками и ранами от пыток, проводившихся по приказу короля. Они хотели, чтобы он молился их Богу, но Морен презрительно сплевывал на пол всякий раз, когда к нему подступали с подобным требованием. Его жгли каленым железом, резали ножом, били дубинкой, и он ругался последними словами от нестерпимой боли. Его не убили до сих пор только потому, что он должен был дожить до дня своей казни.

При виде ворона узник, болезненно морщась, растянул разбитые губы в улыбке, ибо знал, что это посланница лесной ведьмы. Черная птица просунула голову между прутьями решетки и уронила на каменный пол какой-то маленький шарик, принесенный в клюве.

«Съешь это», — сказала она. Потом хрипло каркнула, захлопала крыльями и улетела. Морен протянул вперед руку, словно прося птицу забрать его с собой, и на краткий миг вообразил, будто вылетает из тюремной башни и несется прочь от дворца, к зеленому пологу леса.

Потом он услышал шум: звяканье связки ключей на поясе у тюремного надзирателя, тяжелую поступь солдат по плиточным ступенькам винтовой лестницы. Превозмогая боль в перебитых конечностях, Морен с трудом поднялся на четвереньки и медленно пополз через камеру, к подарку ворона. Разглядывая поднятый с пола крохотный шарик, он услышал смех стражников и скрежет ключа в замочной скважине. На ладони у него лежало круглое зеленое зернышко диковинного вида. Когда дверь камеры отворилась, он открыл рот и быстро проглотил зернышко. Не успело еще оно достичь желудка, как Морен Каирн словно воочию увидел ветреный летний день и купу ивовых деревьев, под которыми он впервые поцеловал свою жену. Она скользила за зелеными свисающими ветвями, и стражник, выкликнувший имя узника, говорил ее нежным призывным голосом.

Грубо подхваченный под мышки руками в кольчужных перчатках и рывком поставленный на ноги, он вдруг обнаружил, что боль чудесным образом утихла. Звон ключей на поясе тюремного надзирателя внезапно превратился в смех любимой дочери, и он сам рассмеялся, когда его потащили вниз по ступенькам. Июльский солнечный свет обволок Морена Каирна подобием воды, и он вспомнил, как плавал под водопадом в священной середине леса. Для человека, приговоренного к казни, он слишком уж веселился, и один из стражников плашмя ударил его по спине своим мечом. Однако Морен воспринял удар как дружелюбное похлопывание одного из своих соратников, лучника Локуша. Он почему-то забыл, что его лучший лучник погиб меньше недели назад, вместе с большинством остальных воинов, на том самом поле, куда сейчас его столь грубо волокли.

Весь королевский двор, все рыцари, солдаты и слуги собрались по случаю казни. Каирну каждый из них виделся зеленым деревом, и смешанный гул голосов представлялся шумом ветра, пролетающего сквозь людскую чащу. Сейчас он снова находился в лесу, и дубы, ольхи и тисы приветственно расступались перед ним.

Узника подвели к королевскому трону и заставили встать на колени.

— Почему он улыбается? — спросил король Благочестивый, обвиняюще глядя на стражников, что сопровождали приговоренного. Он нахмурился, потряс головой, а потом сказал: — Зачтите список обвинений, и покончим на этом.

Вперед выступил паж и развернул длинный свиток. Пока все присутствующие слушали перечень совершенных Каирном преступлений — совращение, убийство, государственная измена, — сам воин слышал голос ведьмы, выпевающий восхитительные поэтические строки одного из магических заклинаний. В середине длинного списка обвинений королева наклонилась к Благочестивому и прошептала: «Бог мой, он зеленеет». И действительно, кожа узника потемнела до нефритового цвета.

— Прикончите его прежде, чем он откинет копыта, — сказал король, прерывая пажа.

Солдаты грубо развернули Морена Каирна и положили его голову на чурбан. Из-за спины короля вышел высокий рыцарь в сверкающих красных доспехах и поднял свой широкий меч, приблизившись к коленопреклоненному воину. Когда смертоносное оружие достигло наивысшей точки над его шеей, Каирн рассмеялся, осознав, что под воздействием ведьминых чар превратился в зрелый бобовый стручок, готовый лопнуть.

— Давай, — сказал король.

Острая сталь сверкнула, обрушиваясь на Каирна со всей силой, какую только мог придать клинку могучий рыцарь. С тошнотворным хрустом шейных позвонков голова приговоренного отделилась от тела и покатилась по земле. Потом остановилась, лицом к Благочестивому, все с той же загадочной улыбкой на устах. В последнем проблеске сознания воин увидел себя, увеличенного в тысячу раз против обыкновенного, летящего на крыльях ветра обратно в зеленый мир.

Все, кроме нее, решили в тот день, что он умер и что мятежу лесного народа положен конец. Она же, знавшая другое, сидела на ветке дерева на опушке леса, в двухстах ярдах от места казни. Спрятавшись в листве и наблюдая за происходящим по-соколиному зорким глазом, ведьма отметила и запомнила, где именно кровь воина впиталась в землю.

Облаченный в одеяние из тонкого пурпурного шелка король Благочестивый сидел у окна своей опочивальни и смотрел неподвижным взглядом в ночь, на неровную черную линию леса. Всего час назад он пробудился от сна, в котором увидел сцену сегодняшней казни, позеленевшего Каирна с загадочной улыбкой на лице, и позвал слугу, чтобы тот зажег свечи. Опершись локтем о ручку глубокого кресла и подперев ладонью подбородок, он рассеянно прочесывал пальцами седую бороду и задавался вопросом, почему сейчас, когда угроза лесного мятежа устранена, он по-прежнему не знает покоя.

На протяжении многих лет он постоянно сталкивался с их недовольством, притязаниями на территорию, отказом принять истинную веру. Для него они всегда оставались нечестивыми язычниками, которые в невежестве своем поклонялись деревьям и кустам, непонятным божествам солнечного света и дождя — земным, телесным богам для невежд. Они имели наглость возмущаться тем, что он выжигает лес под пахотные угодья; что его охотники с жиру бесятся, убивая животных без всякой нужды, забавы ради; что его подданные ловят рыбу в ручьях и озерах, не зная меры и не думая о будущем.

Разве он не получил святой эдикт папы, предписывающий присоединить эту девственную территорию к владениям церкви, обратить языческие племена в истинную веру и установить порядок среди населенного демонами хаоса? Ему нужно лишь заглянуть в Священное Писание, в Благую Книгу, лежащую у него на коленях, и в сотне разных мест он найдет оправдание своим действиям. Он правильно поступил с Каирном, которого подозревал в сговоре с дьяволом.

Благочестивый закрыл книгу и положил на столик у кресла.

«Успокойся же», — пробормотал он сам себе и стал думать о приятном. Король уже решил, что в середине зимы, когда голод и болезни окончательно изнурят беспокойный лесной сброд, он пошлет своих солдат в запутанные лабиринты леса, чтобы выгнать оттуда немногих уцелевших дикарей и предать земле, о любви к которой они постоянно распространялись.

Задумчиво глядя на пляшущее пламя свечи, он решил, что нуждается в каком-нибудь развлечении, увеселении, чтобы избавиться от неприятного осадка в душе, оставшегося после мятежа. Он хотел не только развлечься, но и широко прославить свое имя. Разумеется, он совершил много славных деяний в своих владениях, но мало кто из правителей других королевств, расположенных далеко на юге, слышал о них. Он знал, что они должны увидеть замечательный дворец, построенный им, образцовый порядок, царящий у него в стране, и покорность подданных.

Пока он размышлял, в окно подул сильный ветер, прилетевший через широкие поля от леса, и загасил свечу. В тот самый момент, когда в комнате полыхнуло черное пламя тьмы, мгновенно охватившее все углы, Благочестивого осенило. Рыцарский турнир! Весной он устроит турнир и пригласит рыцарей из южных королевств в свой дворец. Он был уверен, что его Красный Рыцарь не знает себе равных. Он отправит гонцов с вызовом на состязание завтра же утром и немедленно займется приготовлениями. Приглашение будет составлено в выражениях, подразумевающих, что над Красным Рыцарем никто не сумеет одержать верх, поскольку он, Благочестивый, пользуется покровительством Всевышнего.

«Раззадоренные подобным заявлением, они не поленятся совершить длинное путешествие в мое королевство», — прошептал он. А потом представил день своего торжества и несколько минут тихо смеялся, сидя в темноте. Когда король наконец заснул, ему привиделся очередной кошмар, в котором стая черных птиц стремительно влетала к нему в спальню через открытое окно.

Лесная ведьма, закутанная в длинный черный плащ и поверх него облаченная черным покровом ночи, сидела на корточках на опушке, избегая пристального взгляда полной осенней луны, и зоркими глазами осматривала равнину, простиравшуюся между ней и дворцом. Она прищелкнула языком, и сидевший у нее на плече ворон взмыл в небо и описал круг над равниной, проверяя, нет ли там солдат. Через несколько минут он вернулся и тихим воркующим голосом доложил, что стражники находятся довольно далеко, у самой крепостной стены. Ведьма посвистела по-соловьиному, и к ней, тихо ступая по опавшим листьям, подошел большой черный пес с могучей грудью.

Она натянула на голову капюшон, убрав под него длинные седые волосы. Несмотря на древний возраст, превышавший возраст самых высоких из деревьев, смутно маячивших позади, она двигалась на удивление легко и грациозно, похожая на скользящую над землей тень. Пес шел за ней по пятам, а ворон сидел у нее на плече, готовый броситься в лицо солдату в случае нужды. Цепкая память, позволявшая ведьме при необходимости моментально вспоминать заклинания, состоящие из сотен слов, все буквы древесного алфавита, языки многочисленных обитателей леса и рецепты волшебных снадобий, теперь помогала ей в поисках места, где тремя месяцами раньше кровь Морена Каирна впиталась в землю.

Поняв, что означенное место близко, она остановилась и нагнулась, высматривая в темноте молодое растение. Наконец она увидела его, маленький кустик, сохранивший до ранней осени последние блестящие ягоды и желтые цветы. Ведьма опустилась на колени, приняв такую же позу, в какой стоял здесь Морен Каирн в день своей казни, и начала руками разрыхлять землю вокруг толстого комля кустика. Земля была твердой, и с помощью какого-нибудь инструмента дело пошло бы быстрее, но, чтобы растение не потеряло волшебную силу, требовалось работать голыми руками.

Основательно разрыхлив землю, ведьма принялась медленно ходить кругами вокруг растения, напевным полушепотом произнося молитву, обращенную к зеленому духу природы. Выпевая слова молитвы монотонным мелодичным голосом, она думала о бедном Каирне и проливала слезы, зная, что скоро присоединится к нему.

Ведьма достала из-под плаща длинную веревку, свитую из тонких стеблей ползучих растений, и крепко привязала один конец к комлю кустика. Держа другой конец в руке, она отступила на двадцать шагов назад и все тем же соловьиным свистом подозвала пса. Он подошел и сел на задние лапы, позволив хозяйке обвязать веревку вокруг своей шеи. Туго затянув узел, она ласково потрепала пса по загривку, поцеловала в макушку и прошептала: «Сиди здесь, Махуд». И пес не двинулся с места, когда она отошла от него еще на шаг. Потом она извлекла из висевшего у нее на поясе мешочка четыре маленьких шарика, скатанных из шерсти дикой овцы, и осторожно засунула два из них в уши пса и два в свои собственные.

Луна ненадолго скрылась за набежавшим облаком, и, пока ведьма ждала ее появления, ворона слетела с ее плеча. Вскоре око луны опять уставилось на нее с высоты, и она обеими руками поманила к себе пса. Махуд двинулся вперед, но остановился, когда привязанная к кустику веревка туго натянулась. Ведьма упала на колени, широко раскинула руки, и пес рванулся к ней изо всей силы. Корень растения выдернулся из земли, и ночь прорезал истошный вопль, подобный звериному воплю роженицы, пронзительный крик, звуковой аналог острой булавки, впивающейся в сердце. Хотя ведьма предусмотрительно заложила уши себе и псу, она увидела, какое действие оказал дикий вопль на Махуда, обладавшего более острым слухом. Пес замер на месте, словно оглушенный. Глаза у него остекленели, он шумно выдохнул длинную струю пара и бессильно опустился на задние лапы.

Не мешкая ни секунды, ведьма бросилась вперед, на бегу выхватывая из-за пояса нож. Одним быстрым плавным движением она подхватила с земли вырванный корень растения и коротко дернула за поводок, предупреждая Махуда приготовиться к бегству. Потом она перерубила ножом веревку, и они понеслись через поле, подобно стремительно скользящим над землей теням. Ведьма во весь дух неслась к лесу, и ворон, шумно хлопая крыльями, летел у нее над левым плечом. Птица громко каркнула, извещая хозяйку, что солдаты услышали крик и скачут верхом за ними. Капюшон упал с головы ведьмы, и длинные серебристые волосы развевались у нее за спиной, служа ориентиром для преследователей.

Когда до лесной опушки оставалась сотня ярдов, она услышала частый топот копыт позади. Возглавлявший погоню воин громко крикнул чуть отставшим товарищам: «Это старая карга!» — и на скаку вложил стрелу в лук. Он натянул тетиву, целясь ведьме прямо в спину, и уже собирался отпустить, когда что-то налетело на него, ударило по лицу. Черный сгусток ночи, с сильными крыльями и острыми когтями, впившимися ему в правый глаз. Выпущенная дрогнувшей рукой стрела не поразила цель, воткнувшись в землю там, где всего секундой раньше находилась ступня ведьмы.

Махуд вырвался вперед и уже нашел укрытие под сенью леса. Ворона улетела, а ведьма продолжала бежать изо всех сил, но до опушки еще оставалось добрых пятьдесят ярдов, и теперь остальные всадники настигали ее. Возглавлявший погоню солдат выхватил из ножен меч и пришпорил коня. Дважды клинок со свистом рассек воздух прямо позади нее, каждый раз отрубая пряди длинных седых волос. А когда воин решил, что теперь-то уж точно достанет старую каргу, они как раз достигли опушки леса. Он широко размахнулся, собираясь полоснуть ее мечом по спине, но она успела прыгнуть вперед и избежать удара. Длина и высота прыжка поражали воображение. Свободной рукой ведьма ухватилась за нижнюю ветвь ближайшего дерева и вскарабкалась на него с резвостью ребенка на сотню лет ее младше. Остальные воины подъехали к своему товарищу как раз вовремя, чтобы услышать, как она быстро перепрыгивает с дерева на дерево, скрываясь все глубже в темной чаще леса.

Черный пес ждал свою хозяйку возле подземной пещеры, вход в которую представлял собой нору, вырытую в густых ивовых зарослях. Оказавшись в своем безопасном убежище, ведьма сразу же вытащила из-под плаща мандрагору. Поднеся растение к горящему факелу, она внимательно рассмотрела причудливой формы корень. Он походил на маленького человечка с двумя руками, торчащими из утолщенной середины туловища и двумя ногами в виде перевернутой буквы «V». Наверху, где она сейчас срезала травянистую часть растения, находился луковицеобразный нарост, похожий на недоразвитую голову. Эта маленькая деревянная кукла отвечала всем требованиям.

Ведьма села на груду оленьих шкур, покрывавших низкий каменный выступ под горящим факелом. Достав из-за пояса нож, она взяла его не за костяную ручку, а за середину клинка, чтобы лучше управлять острием. При вырезании лица на корне мандрагоры она использовала древнюю технику под названием «упрощение». В первую очередь она осторожно проковыряла два глаза — неглубокие дырочки на равном расстоянии от середины луковицеобразной головы. Сделав два вертикальных надреза по центру под глазами, она получила на поверхности луковки чуть выступающую полоску носа, уголки которого аккуратно подрезала снизу. Потом она сделала надрезы на конечностях, в местах примерного расположения локтевых, коленных, кистевых и голеностопных суставов. Теперь оставалось самое последнее, но самое важное: рот. Установив острие прямо под носом, она крутанула костяную ручку ножа, вырезая глубокую круглую дырочку.

Затем она положила нож на шкуры рядом, одной рукой прижала корень мандрагоры к груди, словно младенца, и, легко раскачиваясь взад-вперед, затянула тихую песню на языке, древнем, как сам лес. Большим пальцем свободной руки она безостановочно потирала грудь деревянной куколки. Странная колыбельная продолжалась почти час, покуда ведьма не почувствовала слабый трепет корня в ответ на прикосновения. Как всегда в таких случаях, поначалу пульсация жизни существовала только в ее воображении, но постепенно превращалась в реальное движение — и наконец существо начало по-настоящему извиваться и корчиться.

Положив судорожно шевелящийся корень на колени, ведьма снова взяла нож и сделала аккуратный надрез на своем большом пальце, которым растирала куколку, пробуждая в ней токи жизни. Когда мандрагоровый человечек испустил первый, чуть слышный писк, она поднесла порезанный палец к круглому ротику и осторожно выдавила в него три капли крови, наполнив отверстие до краев. Вкусив ее жизни, крохотное существо загукало, засучило ручками и ножками. Она встала и отнесла его в заранее приготовленную маленькую колыбельку. Потом поглядела на ворона, сидевшего на оленьем черепе, установленном на каменном столе у противоположной стены пещеры, и коротко кивнула. Птица прокаркала одно-единственное слово и вылетела из логова ведьмы. К утру все оставшиеся в живых лесные люди выстроятся в очередь у колыбельки, и каждый отдаст по три капли своей крови ради жизни странного младенца.

Король Благочестивый ненавидел зиму, ибо яростные ветры, завывавшие за стенами дворца мучительно долгими ночами, казались голосом голодного зверя, явившегося сожрать его. Холод пробирал до костей, воспламеняя суставы, и всякий раз, выглядывая из окна, он видел лишь пасмурное небо и свое королевство, глубоко погребенное под толстым слоем снега сероватого трупного цвета. В течение суровых зимних месяцев, казавшихся бесконечными, он часто мучился мыслью, что у него нет наследника, призванного увековечить его имя. Благочестивый исподволь давал всем понять, что дело здесь в королеве, которая, намекал он, бесплодна, но которую он, будучи человеком чести, никогда не предаст, взяв другую жену. Однако горничные знали наверное, что бесплодием страдает вовсе не королева, и, когда ветры завывали в ночи достаточно громко, чтобы заглушить голоса, они нашептывали об этом пажам, которые в свою очередь нашептывали воинам, которым уже не с кем было поделиться секретом, кроме как друг с другом и со своими лошадьми.

Спасаясь от яростного зверя зимы, король Благочестивый проводил большую часть дня в своем саду наслаждений. Здесь, замкнутое в четырех стенах, царило вечное лето. Аккуратные, идеально симметричные ряды тюльпанов, гиацинтов и роз, введенных в заблуждение и цветущих в пору глубокого сна всей природы, росли под хрустальным куполом, который собирал скудные солнечные лучи и усиливал их тепло и яркость. Массивные печи под полом обогревали огромное помещение, и каждый день сюда выпускали бабочек, которых выращивали специально для придания большей достоверности фальшивой обстановке. Слуги, в совершенстве освоившие искусство подражания птичьим голосам, размещались в прилегавших к саду наслаждений помещениях и воспроизводили соловьиные трели и щеглиный щебет, передававшиеся в оранжерею по длинным трубам.

Во второй половине того дня, когда королю сообщили о первых приметах весны, замеченных в лежащем за стенами дворца мире, он сидел на троне посреди зимнего сада, давая аудиенцию своему философу.

На складном столике перед троном стояло замысловатое устройство, буквально накануне окончательно собранное почтенным ученым: миниатюрная модель небесной сферы с подвижными частями. Бородатый мудрец, в высоком остроконечном колпаке и расшитой звездами мантии, объяснял Благочестивому строение сотворенной Всевышним Вселенной. Диковинный механизм имел длинный рычаг, соединенный сложной системой шестеренок с большим ящиком вроде шарманки, с ручкой на боковой стенке. На конце рычага размещались скрепленные проволокой стеклянные шарики, представляющие Солнце, Землю и другие планеты. Благочестивый смотрел, как при кручении ручки Солнечная система оживает: небесные тела начинают вращаться вокруг своей оси, одновременно совершая движение по эллиптическим орбитам.

— Видите, ваше величество, — сказал философ, указывая на голубой шарик, превосходящий размерами все остальные, — в самом центре Вселенной находится Земля, самое главное творение Всевышнего, являющееся домом для самого совершенного Его творения, человека. Все остальные небесные тела — Солнце, Луна, прочие планеты и звезды — вращаются вокруг Земли, свидетельствуя нам свое почтение, как мы свидетельствуем свое почтение Богу.

— Замечательно. — Король внимательно смотрел на устройство, видя в нем лишь очередное подтверждение значимости своей роли в общей системе мироздания.

— Желаете ли вы самолично привести механизм в действие? — спросил философ.

— Да.

Король встал и разгладил складки на своем одеянии. Потом подошел к столику и взялся за ручку ящика. Он осторожно привел небесную сферу во вращение и исполнился сладостного чувства всемогущества, заглушившего зимнюю боль в суставах и на мгновение прогнавшего тяжелую мысль о наследнике. Упоенный сознанием своей силы, он ощутил токи новой энергии, пробегающие сквозь тело, и начал крутить ручку быстрее, еще быстрее, расплываясь в счастливой улыбке по мере того, как планеты разгонялись все сильнее, послушные его воле.

— Осторожнее, ваше величество, — тревожно сказал философ, но в этот момент в механизме что-то сломалось, все устройство рассыпалось на части, и стеклянные шарики веером брызнули в воздух, чтобы разбиться о каменный пол сада.

Король с недоуменным видом уставился на зажатую в кулаке ручку, отвалившуюся от ящика.

— Что это значит? — крикнул он. — Ты оскорбил мои чувства своей бездарной моделью мирового хаоса!

Охваченный гневом, он развернулся и ударил философа по голове отломанной рукояткой, сбив с него остроконечный колпак.

В тот день философ лишился бы не только колпака, если бы разгневанного короля не отвлекли. Благочестивый уже собирался отдать приказ о казни, когда в оранжерею вошел капитан королевской стражи с каким-то свертком в руках.

— Прошу прощения, ваше высочество, — сказал он, — но у меня важные новости.

— В твоих интересах, чтобы они оказались хорошими, — сказал король, все еще стараясь справиться с дыханием. Он тяжело опустился на трон.

— Отряд под моим командованием, на прошлой неделе посланный вашим высочеством в лес, только что вернулся. Все оставшиеся в живых лесные люди захвачены в плен и сейчас находятся на тюремном дворе, под стражей. Их шестьдесят человек — в основном женщины, старики и дети.

Благочестивый выпрямился на троне.

— Молодцы, — сказал он солдату. — А ведьма?

— Мы наткнулись на нее в лесу. Она стояла на окруженной ивами полянке, со сложенными на груди руками, словно поджидая нас. Я тихонько подозвал своего лучшего лучника и шепотом приказал использовать стрелу с отравленным наконечником. Он уже натянул тетиву и прицелился, когда я вдруг увидел, что старуха смотрит прямо на длинные висячие ветви ивы, под которой мы прятались футах в тридцати от нее. За мгновение до того, как стрела вонзилась ей в сердце, она улыбнулась и, не издав ни звука, упала ниц, мертвая.

— Вы принесли тело? Я хочу сжечь его, — сказал Благочестивый.

— Тела нет, ваше высочество.

— Объясни, — велел король, начиная терять терпение.

— Едва только лучник поразил цель, мы вышли из-за деревьев, чтобы схватить ведьму, но еще не успели дотронуться до нее, как ее тело превратилось в смерч одуванчиковых семян. Клянусь вам, на моих глазах она трижды повернулась кругом, подобно демону песчаной бури, а потом ветер подхватил и рассеял облако легкого пуха, в который она обратилась.

Благочестивый кивнул, задумался на секунду, а потом сказал:

— Отлично. Что у тебя в руках?

Солдат развернул сверток и показал королю книгу.

— Мы нашли это в ведьминой пещере, — сказал он. Король протер глаза кулаками.

— Как такое возможно? — проговорил он. — Это Благая Книга, которую я храню в своей опочивальне. Просто уму непостижимо.

— Наверное, она украла ее у вас, ваше высочество. Благочестивый попытался вспомнить, когда брал и читал книгу в последний раз. Наконец вспомнил: в ночь после казни Каирна.

— Она лежала у открытого окна. Боже, те ужасные птицы из моего ночного кошмара. — Охваченный тревогой, король боязливо оглянулся через одно и другое плечо, а потом добавил: — Кошелек золотых монет лучнику, застрелившему ведьму.

Капитан кивнул.

— Что делать с пленниками? — спросил он.

— Казните всех, кто откажется принять нашу веру, а остальные пусть разучат гимн, который исполнят весной в день турнира. Мы покажем нашим гостям, как обращать язычников в истинно верующих.

— Слушаюсь, ваше высочество. — Капитан вручил королю книгу, а потом повернулся и покинул сад.

К тому времени философ незаметно ускользнул прочь, чтобы спрятаться подальше, и Благочестивый остался один в саду наслаждения.

— Тихо! — рявкнул он, пресекая птичий щебет, который теперь казался похожим на зловещее бормотание заговорщиков. Он откинулся на спинку трона, утомленный дневными делами. Пролистав Благую Книгу, он нашел свое любимое место, где в изысканных выражениях говорилось о мести. Он попытался читать, но, умиротворенный мыслью о смерти ведьмы, начал клевать носом. Он закрыл глаза и заснул с открытой книгой на коленях.

Бабочки-однодневки умирали одна за другой, и осколки вселенной валялись на полу вокруг трона.

Турнир проводился на огромном поле, простиравшемся между стенами дворца и опушкой леса. Наступила весна, в согласии с заведенным порядком вещей, и широкая равнина покрылась зеленой молодой травой. Дни стояли теплые и ясные. В такие дни хорошо лежать на солнце и грезить наяву, глядя в бездонное синее небо, и если бы не турнир… Так или иначе, сейчас в воздухе разносились торжествующие крики толпы и мучительные стоны воинов, пораженных мечом Красного Рыцаря.

Благочестивый восседал на троне, установленном на помосте под парусиновым навесом, а по обе руки от него размещались сановные гости из южных королевств. Он не помнил, когда еще испытывал такое удовольствие и возбуждение, ибо все происходило именно так, как он предполагал. Великолепный дворец Благочестивого и безропотное повиновение его подданных произвели на гостей сильнейшее впечатление. Он ежечасно отдавал по дюжине приказов таким властным тоном, заслышав который и камень подскочил бы со словами: «Слушаюсь, ваше величество».

Среди всего прочего Благочестивый получал немалое удовольствие от вида Красного Рыцаря, поражавшего одного за другим чужестранных соперников. Его безжалостный меч дробил плечевые суставы, перебивал голени и протыкал бока, с легкостью раскалывая железные доспехи соперников. Когда один бедолага, гордость Белфании, рухнул наземь с пронзенным сердцем, король с сочувственной улыбкой подался вперед и пообещал послу упомянутого королевства послать стадо коз семье погибшего. Пока это была единственная смерть на четырехдневном состязании, и она не особо омрачила праздник.

На четвертый день турнира, когда последний противник рухнул на землю со сломанной ногой и начал корчиться от боли, Благочестивый выпрямился на своем троне и громко зааплодировал. Когда проигравшего унесли с поля, король крикнул: «Есть ли среди присутствующих рыцарей еще желающие помериться силой с нашим победителем?» Он прекрасно знал, что все представители остальных королевств потерпели поражение, и махнул рукой одному из своих советников, чтобы обращенные начали петь. Хор скованных цепями друг с другом лесных людей в ножных кандалах медленно выступил вперед и пропел первые ноты гимна, который несчастным вбивали в память все последние недели.

Однако секунду спустя пение заглушил возбужденный гул толпы, ибо на поле брани вышел новый соперник. Высокий и долговязый, он был не в доспехах, а в запахнутом черном плаще с капюшоном и вместо меча, палицы или пики держал в руке всего лишь длинный посох, вырезанный из ветки дерева. Увидев изумленное лицо короля, Красный Рыцарь повернулся к своему новому противнику. Толпа зрителей, хор и сановники разом умолкли.

— Ты что, посмеяться вздумал? — проревел король, обращаясь к человеку на поле.

— Вовсе нет, ваше величество. Я вызываю на бой Красного Рыцаря, — ответил незнакомец голосом, похожим на треск переламываемой дубовой ветки.

Король, не ожидавший подобного происшествия на своем турнире, пришел в раздражение и крикнул: «Хорошо!» А своему рыцарю велел: «Разруби его пополам».

Когда Красный Рыцарь выступил вперед, незнакомец расстегнул пряжку на горле и сбросил плащ на землю. Зрители хором испустили крик — нечто среднее между изумленным восклицанием и воплем ужаса, — ибо перед ними стоял человек с деревянным телом. Подобный ожившему дереву, с покрытыми корой конечностями, похожими на ветви, но обладавшими замечательной гибкостью. На ногах у него нежно зеленели молодые побеги, а пальцы, сжимавшие жалкое оружие, представляли собой отростки разветвленного корня, с кончиков которых свисали тонкие корневые нити. Одетое серой бугристой корой тело напоминало суковатое бревно, и местами из него торчали тонкие веточки с зелеными листьями на концах. Вместо волос на луковицеобразной голове росла густая листва, а подбородок покрывала травянистая щетина. Из середины груди — прямо под местом, где у обычных людей находится сердце, — выступала короткая ветка с крупным голубым плодом.

Бесстрастное выражение, словно грубо вытесанное на лице деревянного человека, не менялось, покуда Красный Рыцарь не шагнул вперед и не отсек резким ударом меча корнеобразную кисть, сжимавшую посох. Тогда темный провал рта растянулся в беззубой улыбке, и под глазами собрались веселые морщинки. Красный Рыцарь отступил назад, чтобы насладиться муками соперника, но незнакомец не обнаружил ни малейших признаков страдания. Он поднял искалеченную руку, демонстрируя ее присутствующим, а потом в мгновение ока на месте отрубленной выросла новая кисть.

Красный Рыцарь явно был ошеломлен, ибо не пошевелился, когда древесный человек подошел к нему вплотную и поднес свою новую руку к голове противника. Когда наконец лучший воин короля вновь обрел способность двигаться, было уже слишком поздно. Все собравшиеся увидели, как пять острых отростков корня молниеносно удлинились, похожие на змей в стремительном броске, и проникли в глазные прорези шлема. Раздался дикий вопль, и из металлических сочленений доспехов засочилась кровь. Рыцарь забился в конвульсиях, и железные руки с громким лязгом захлопали о железные бока лат. Широкий меч упал острием вниз и воткнулся в мягкую весеннюю землю. Когда незнакомец отнял руку от шлема и окровавленные пальцы быстро сократились до первоначальной длины, Красный Рыцарь пошатнулся и с грохотом рухнул на спину.

Благочестивый мгновенно крикнул своих лучников. Трое из них выступили вперед и выпустили стрелы в нового победителя. Все стрелы поразили цель, глубоко вонзившись в деревянное тело. Древесный человек небрежно выдернул их, а потом двинулся к помосту, и все зрители, солдаты и сановники бросились наутек. Король остался один. Не в силах пошевелиться, он сидел и в ужасе таращился на приближающееся существо. Парализованный страхом, Благочестивый смог лишь закрыть глаза. Он ждал, когда острые корни пробьют его грудь и пронзят сердце. Мгновения казались королю вечностью, но в конце концов он осознал, что ничего не происходит. Не в состоянии больше выносить этой неопределенности, он открыл глаза и увидел нечто уму непостижимое. Древесный человек стоял перед ним на коленях.

— Мой господин, — проговорил незнакомец своим громким скрипучим голосом, а потом поднялся на ноги и сказал: — Полагаю, как победитель турнира, я вправе рассчитывать на праздничный ужин.

— Конечно, — сказал Благочестивый, дрожа от облегчения. — Ты замечательный воин. Как твое имя?

— Вертумн, — ответил древесный человек.

На стол, спешно принесенный в сад наслаждений, выставили лучшие во дворе столовые приборы. Накрыли только на двоих: на Благочестивого и деревянного рыцаря. Послам и сановным гостям предложили принять участие в пиршестве, но все они внезапно вспомнили о неотложных делах, ждущих их в родных королевствах, и уехали сразу после турнира.

Король ел жареного гуся, а Вертумн попросил лишь свежей воды и большое ведро земли, чтобы на время погрузить туда свои уставшие ноги. По четырем стенам сада стояли солдаты, получившие приказ держать острые мечи наготове — на случай, если дружелюбное настроение незнакомца вдруг переменится. Благочестивый испытывал страх перед древесным человеком, но одновременно хотел узнать об источнике его жизненной силы и чудесных способностей.

— Итак, друг мой, насколько я понимаю, ты родился в лесу? — спросил король. Он пытался смотреть в глаза гостя, которые мигали, округлялись и щурились, хотя представляли собой всего лишь выдолбленные отверстия в коре лица.

— Ведьма извлекла меня из земли, — ответил он.

— Ведьма… — Благочестивый на мгновение замер с гусиной ногой в руке.

— Да, она сотворила меня с помощью одного из своих магических заклинаний, но потом покинула. Я не знаю, где она теперь. Я изнемогал от одиночества и нуждался в обществе людей. Я наблюдал за дворцом издали, и хотел жить здесь с вами.

— Мы тебе очень рады, — сказал король.

— Ведьма говорила, что вы живете по книге. Она показала книгу и научила меня читать ее, чтобы я знал, как вести войну с вами.

— Ты желаешь мне зла? — спросил Благочестивый.

— Нет, поскольку, когда я начал читать, книга захватила меня и пробудила во мне желание покинуть лес. Я принял участие в турнире, чтобы заслужить место во дворце.

— И ты заслужил, — сказал Благочестивый. — Я сделаю тебя своим первым рыцарем.

Тут Вертумн процитировал любимое место короля из Благой Книги.

— Разве не замечательно сказано? — спросил он. Перестав жевать, Благочестивый потряс головой.

— Поразительно. — Впервые за время общения со странным существом он говорил искренне.

— Вы близки к Всевышнему? — спросил Вертумн.

— Очень близок, — ответил король.

Наступила долгая пауза, во время которой Благочестивый просто сидел и смотрел, как гость жадно пьет из огромной чаши.

— Позволь поинтересоваться, что это за большой голубой плод у тебя на груди? — Король указал пальцем.

— Это мое сердце, — сказал Вертумн. — В нем содержится слово.

— Какое слово? — спросил Благочестивый.

— Помните, как в книге описывается сотворение мира?

— Да.

— Что Всевышний делает под конец? — спросил древесный человек.

— И что же?

— Он оживляет сотворенные вещи словом. Он говорит: «Да будет свет» — и становится свет. Для каждого своего творения Бог использует особое слово. В этом плоде содержится зеленое слово. Оно дает мне жизнь.

— И такое слово есть в каждой вещи мира? — спросил Благочестивый.

— Да. — Указательный палец гостя удлинился и проткнул грушу, лежавшую на блюде перед королем. Когда палец сократился до прежнего размера, Вертумн отправил плод в рот и сказал: — В каждом животном, в каждом человеке, в каждом камне содержится свое слово. И эти слова Всевышнего делают все вещи мира тем, чем они являются.

Внезапно потеряв аппетит, король отодвинул в сторону тарелку.

— Но если твой плод содержит зеленое слово, почему он голубой? — спросил он.

— У него только кожица голубая — наподобие голубого неба, обволакивающего землю.

— Можно потрогать? — спросил Благочестивый.

— Конечно, — сказал Вертумн. — Только осторожно, пожалуйста.

— Даю слово. — Благочестивый встал и медленно протянул дрожащую руку через стол. Он обхватил пальцами голубой плод и легонько сжал.

На деревянном лице появилась гримаса боли.

— Довольно, — сказал древесный человек.

— Еще немного, — сказал король и легким рывком сорвал плод с ветки.

В тот же миг лицо Вертумна утратило всякое выражение, руки-ветви бессильно повисли вдоль тела, и голова склонилась к плечу.

Благочестивый опустился обратно на трон, не в силах поверить, что одолеть чудовище оказалось так легко. Он поднес плод к глазам и повертел в пальцах, размышляя о слове, спрятанном под тонкой голубой кожицей.

Правитель сидел в глубоком раздумье, составляя в уме изысканную фразу примерно следующего содержания: он получит все, чего желает, с такою же легкостью, с какой сорвал сей голубой приз. Мысль показалась Благочестивому слишком сложной: голубой шарик Земли из созданной философом модели Вселенной стал мешаться у него в сознании с диковинным плодом.

Он вздрогнул и чуть не выронил драгоценный предмет, когда бездыханный гость внезапно испустил протяжный стон. Король поднял глаза и увидел другой голубой плод, стремительно растущий на груди древесного человека. Он быстро округлился, словно надуваемый воздушный шарик. Благочестивый задохнулся от удивления, когда гость, еще минуту назад мертвый, улыбнулся и поднял свои руки-ветви.

— Теперь моя очередь, — сказал Вертумн и наставил на короля свои корневидные пальцы, мгновенно начавшие удлиняться.

— Стража! — крикнул Благочестивый, но солдаты уже подскочили с обеих сторон и, разом взмахнув мечами, отрубили деревянные руки. Не медля ни секунды, Благочестивый перегнулся через стол и сорвал новый плод. Вертумн опять откинулся на спинку кресла, бездыханный.

— Живо разрубите его на куски и сожгите все до последней веточки!

Держа по трофею в каждой руке, король встал с трона и вышел из сада наслаждений. Позади раздавался частый стук мечей о дерево. Вот возмещение за утрату Красного Рыцаря, думал он, — нечто гораздо более сильное, чем человек, закованный в железо.

Когда Благочестивый приказал привести к нему одного из лесных людей, он понятия не имел, что выбранная стражниками юная женщина является дочерью Морена Каирна. Она была высокой, тоненькой и гибкой девушкой пятнадцати лет, с длинными белокурыми волосами, отливавшими на свету нежнейшими оттенками зеленого. Пленные мятежники, до сих пор содержавшиеся в тюремном дворе, влачили мучительное существование. Тех, кто не предпочел казнь переходу в новую веру, кормили скудно, используя еду лишь для того, чтобы удержать обращенных на праведной стезе. Они получали пищу, если молились, но никогда не наедались досыта. Поэтому, как и все остальные, эта девушка была чрезвычайно худой.

Она стояла перед королем, сидевшим за столом в своем кабинете. На блюде перед ним лежали два голубых плода, сорванные с груди Вертумна.

— Ты голодна, деточка? — спросил король. Испуганная до смерти девушка, знавшая об участи своего отца и видевшая казни своих соплеменников, нервно кивнула.

— Прискорбно, — сказал Благочестивый. — В возмещение твоих страданий я заказал особое угощение для тебя. Вот фрукты. — Он указал пальцем на блюдо. — Съешь один.

Она опасливо посмотрела на солдат, которые стояли рядом и следили за каждым ее движением.

— Все в порядке. — Благочестивый старался говорить по возможности ласковым тоном.

Девушка протянула руку и осторожно взяла голубой плод. Поднося его ко рту, свободной рукой она убрала с лица волосы.

Когда она откусила первый кусок, король подался вперед и впился в нее выжидающим взглядом. Он не знал, чего ждать, и опасался худшего. Но девушка, прожевав и проглотив первый кусок, улыбнулась и принялась жадно есть дальше. Она съела плод так быстро, что Благочестивый едва успел заметить, что мякоть у него хоть и зеленая, но сочная, как у апельсина.

В считанные секунды в руке у девушки не осталось ничего, кроме косточки.

— Ну как? — спросил король.

— Я в жизни не пробовала ничего вкуснее, — прошептала она.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Ко мне вернулись силы, — сказала она и улыбнулась.

— Отлично. — Он знаком приказал одному из стражников отвести пленницу обратно в темницу.

— Благодарю вас, — сказала она.

Как только она в сопровождении стражника вышла из кабинета, король сказал оставшемуся солдату:

— Если к ночи она останется жива, доложи мне.

На вкус голубой плод напоминал прохладный, разведенный водой сахар, но все же сладкий жидкий сок отдавал чуть заметной горечью. С каждым укусом король пытался получше определить вкус фрукта, но когда уже приблизился вплотную к пониманию, обнаружил вдруг, что съел все без остатка. На ладони у него лежала лишь овальная черная косточка, похожая на крохотное черное яйцо. Поскольку диковинное лакомство не оказало на него мгновенного действия, король предположил, что тайное слово содержится в темной сердцевине плода, и потому проглотил косточку тоже. Потом он стал ждать. Он сидел у окна в своей опочивальне и смотрел в прохладную весеннюю ночь, слыша похрапывание своей жены и жалобное пение невидимой птицы далеко в лесу. Он задавался вопросом, какое действие окажет на него фрукт (если вообще окажет). В худшем случае он тяжело заболеет и умрет, но поскольку лесная девушка всего час назад была жива, можно с уверенностью предположить, что он тоже останется в живых. В лучшем случае он обретет знание и могущество, ради которых стоило рисковать. Узнав тайный язык Всевышнего, даже одно только зеленое слово, он получит безграничную власть над миром и бессмертие.

Каждая желудочная колика, каждый скрип больного сустава заставляли Благочестивого думать, что изменения начались. Он лихорадочно рылся в уме, пытаясь вызвать из недр сознания слоги священного слова. Перед мысленным взором короля проходила вся его жизнь — не быстро, а медленной чередой сменяющих друг друга картин. Он увидел себя ребенком, своих родителей, свою молодую жену, друзей-товарищей, с которыми он водился, когда был не старше девушки, попробовавшей сегодня плод для него. Каждый из образов настойчиво взывал к его вниманию, но он игнорировал призывы, всецело поглощенный желанием овладеть высшей тайной.

Медленно тянулись часы, и вместо откровения Благочестивый получил лишь усталость, порожденную разочарованием. Наконец он заполз в постель и мгновенно заснул рядом с женой. Во сне он возобновил свои поиски, и в странном царстве сновидений преуспел больше. Он шел по лесу, под ветвями гигантских сосен. Там, где солнечные лучи пробивались сквозь хвойный полог и ложились на землю, он обнаруживал, что приближается к пониманию смысла зеленого слова.

Когда он вступил в одну из таких лужиц солнечного света и остановился там, мысль вихрем закружилась у него в голове, подобием призрака, круглого, как сам плод. Он вдруг понял, что слово состоит из единственного слога, в свою очередь состоящего из двух сущностей, одна из которых означает жизнь, а другая смерть, и они слиты, растворены одна в другой. Он попытался произнести зеленое слово, но, открыв рот, сумел выговорить лишь собственное имя. Потом он проснулся и осознал, что кто-то зовет его.

— Король Благочестивый! — сказал начальник стражи.

— В чем дело? — спросил он.

— Лесные люди бежали.

— Что? — рявкнул он. — Да я отрублю тебе голову!

— Ваше высочество, мы нашли солдат охраны тесно опутанными ползучими растениями, не позволявшими им сдвинуться с места. И, как ни странно это звучит, за ночь в тюремном дворе выросло дерево, перекинувшее ветви через крепостную стену до самой земли. По-видимому, узники перебрались по ним. Один из солдат попытался преследовать беглецов верхом, но огромный черный пес набросился на него и выбил из седла.

Благочестивый резко откинул покрывала и выскочил из постели. Он собирался отдать солдатам приказ броситься в погоню и убить всех до единого, но внезапно великое смятение подобием облака заволокло его ум. Призрак зеленого слова снова парил, кружился у него в сознании, и когда наконец он открыл рот, чтобы произнести приказ, то не сумел издать ни звука. Вместо этого из горла у него вдруг выполз покрытый листьями стебель и начал стремительно удлиняться. Король схватился за грудь, и выстрелившая из него лоза обвилась вокруг шеи и туловища солдата, намертво прижав руки к бокам. Потом появилась еще одна лоза, и еще одна, и наконец из разодранного рта короля неудержимо полезли волокна зеленой жизни, тесно обвивая все предметы подряд. Тут проснулась королева, бросила взгляд на мужа и с диким визгом вылетела из спальни.

К вечеру дворец превратился в лес. Все, кто не бежал под натиском растительности, а остался и попытался сражаться с ней, оказались пойманными в непролазную сеть зеленой паутины. Все дворцовые покои и комнаты, кухня, камеры тюремной башни, огромная столовая зала, сад наслаждений и даже убежище философа заросли густолиственными стеблями. Королева и все остальные подданные, не послушавшиеся губительного приказа короля, шли на юг, обратно к своим родным местам.

Благочестивый, намертво приросший к месту, где стоял сегодня утром, теперь представлял собой буйный фонтан листвы и вьющихся усиков ярко-зеленого цвета. Мох прорастал на его лице и руках, и узловатые, подагрические пальцы стремительно превращались в корявые ветки. В травянистой бороде распускались одуванчики. В лужицах, еще недавно бывших глазами, плавали крохотные водяные лилии. Когда солнце скрылось за темной стеной леса, часть зеленого слова, означавшая «жизнь», покинула короля, и теперь у него осталась только «смерть». На дворец спустилась тишина, нарушаемая лишь соловьиными трелями и легким шелестом бабочек, вырвавшихся из сада наслаждений в широко распахнутый мир.

Всем лесным людям представлялось очевидным, что дочь Морена Каирна, Элисса, устроившая им побег силами земной магии, должна занять место ведьмы. Они исполнялись уверенности, когда видели, как девушка проходит между деревьями с вороной на плече и Махудом, следующим за ней по пятам. Она поселилась вместе со своей матерью в пещере в ивовых зарослях и начала изучать все сохранившееся наследие своей предшественницы.

В один прекрасный день в конце весны она посадила в землю зернышко голубого фрукта, источник волшебной силы, дарованный ей Благочестивым. Из зернышка выросло дерево, как две капли воды похожее на Вертумна. Оно не шевелилось и не говорило, но одним своим присутствием привносило покой в душу Элиссы, напоминая о тихой, сдержанной силе отца. С появлением новых способностей у нее появились и новые обязанности перед лесными людьми, искавшими у нее помощи в восстановлении разрушенных домов и нарушенного течения жизни. Вечером каждого дня она приходила к деревянному рыцарю и рассказывала о своих надеждах и страхах, и в его молчании находила мудрые советы и поддержку.

Она глубоко опечалилась осенью, когда с древесного человека начали опадать сухие листья и кора стала отставать от ствола, обнажая растрескавшуюся древесину. Однажды холодным вечером она пробралась сквозь оранжевую листву и подошла к нему вплотную, чтобы поблагодарить за все, покуда зима не поглотила его. Когда она остановилась перед ним, с неба посыпался легкий снег. Она протянула руку, дотронулась до грубой коры лица и, едва только прикоснулась к ней пальцами, нашла ответ на вопрос, которым мучалась все лето.

Она все никак не могла понять, почему голубой плод стал для нее спасением и чудесным даром, но в то же время погубил короля Благочестивого. Теперь она осознала: король получил зеленое слово, но не постиг его сокровенного смысла.

«Любовь для одних проста и естественна, — подумала она, — а для других невозможна». И все последующие годы, из сезона в сезон, она сеяла бесхитростное зерно этого слова в сердцах своих ближних и, хотя скончалась в глубокой старости, осталась навеки живой.

Терри Доулинг

Стежок

Пер. А. Карпенко

Терри Доулинг родился в 1947 году в Сиднее. Служил в армии, затем работал учителем средней школы. Потом получил две ученые степени и провел восемь лет, исполняя песни в телешоу для детей «Мистер Сквигл и его друзья». Первый писательский гонорар Доулинг получил в 1982 году. С тех пор он стал одним из наиболее почитаемых в Австралии и известных всему миру писателем, работающим в жанрах научной фантастики, фэнтези и хоррор. Доулинг был редактором изданий «Смертельный огонь — лучшая австралийская фантастика» и «Настоящий Эллисон», а кроме этого, он автор серий «Риносерос», «Синий Тайсон», «Сумеречный берег» и «Горечь», а его небольшие фантастические произведения изданы в различных сборниках. Работы Терри Доулинга появлялись в антологиях «Лучшее из…», а многие его рассказы удостоены литературных наград. Последним из полученных им призов стал французский «Гран-при конкурса утопий» за рассказ «Шизм: таинственное приключение».

На написание рассказа «Стежок» Доулинга вдохновила реальная вышивка в реальной ванной комнате, которую он видел в Канберре.

Скоро Белла наберется храбрости. Скоро она сможет извиниться перед дядюшкой и тетушкой и, считая ступеньку за ступенькой, подняться по старинной фамильной лестнице, затем войти в туалетную комнату и встретиться с мистером Стежком.

Она не может уйти, не повидавшись с ним. Не в этот раз. Сегодня день рождения тетушки Виты — о да, достаточно большой повод приехать, но причиной того, что она снова оказалась в этом доме, был и остается Стежок. Белла всегда старалась увидеть его раз или два в год — просто удостовериться, что он все еще там, плотно прижатый стеклом и запертый в рамочке. Но сегодня должно произойти что-то большее.

— А твой молодой человек не смог приехать? — спросила тетушка Вита, мягко, на случай, если вопрос окажется слишком деликатным.

— Роджер? Нет. Я уже сказала, ему надо работать.

Белла помнила, что сказала об этом. Это было в третьей или четвертой фразе, произнесенной ею после приезда.

— Но он передавал свои наилучшие пожелания. «Да воздастся вам счастьем за человечность» — какая-то цитата, а может, и нет. Но именно так он и сказал.

То есть так он сказал бы, наверное.

— Ему приходится работать каждую вторую субботу.

Грубоватый и сердечный, не более чем обычно. Так всегда приходилось поступать, если дело касалось Роджера. Может быть, было бы лучше, если бы он оказался здесь. Если бы рядом с ней был кто-то, когда она будет делать это. Делать это.

Белла никогда не испытывала такого ужаса. Но в этот раз она должна быть одна. В этот раз она хотела сделать много больше, чем обычно.

— Это фотография твоей мамы всегда была моей самой любимой, — сказала тетушка Вита, возвращаясь к странице старого альбома, который она всегда принималась листать во время визитов Беллы. Возможно, во время любых визитов.

Белла не обратила внимания на упоминание о маме и вместо этого сконцентрировалась на том, что делал дядя Сэл. Он мило улыбнулся им обеим и налил еще кофе. Белла не помнила, чтобы когда-нибудь он вел себя хоть как-то иначе. Казалось, что в какой-то момент он узнал слово «заботливый» и решил до конца дней своих соответствовать этому понятию. Но наверху был мистер Стежок, и такое поведение делало дядю весьма зловещей фигурой — заговорщиком, весело отвлекающим внимание.

«Заботливый привратник», — подумала Белла, а потом вспомнила колдунью из сказки про Гензеля и Гретель. «Колдовать» рифмуется с «вышивать». И она снова в тисках паники, и ее руки судорожно сжимают чашку с кофе, и сердце бешено колотится, и жажда бежать скрутила пальцы ног в туфлях. Если бы только Роджер мог быть здесь. Тогда бы все было по-другому.

Но — одна. Одна. Кое-что лучше делать в одиночку. И сегодня все будет не так, как всегда. Сегодня она должна все изменить.

— Тетушка Вита, а в туалете наверху все еще висит эта вышивка? Та, с двумя датскими детьми на улице?

Бодрый голос.

Непринужденный голос.

Улыбка во время вопроса.

Ничего особенного.

Будто она не поднималась наверх много лет. Будто во время каждого из этих кошмарных визитов она не заставляла себя подниматься наверх и смотреть на нее.

— Ты о чем, дорогая? — сказала тетушка Вита. — Датские дети? Оправдывая свое имя, эта розовощекая шестидесятисемилетняя старушка прошла через все эти годы, почти не меняясь с того момента, когда ее впервые сфотографировали. Улыбочка за улыбочкой, такая она была — тетушка Вита, неизменная колдунья («вышивальщица»!), подруга Гензеля и Гретель. Она никогда не менялась. Но сегодня она была забывчивой. Она упомянула о матери.

«Как будет женский род от слова «заботливый?» — подумала Белла. Потому что вот оно, прямо перед ней, очищено и представлено в лучшем виде. И хотя не в виде льняных пиджаков и медовых пряников, а в виде бархата и плюшевых мишек, но настолько же ощутимое.

— Вышивка? — добавила тетя, как будто еще несколько слов наконец просочились в ее сознание. — Эта старинная вещь! Ну конечно. Она всегда там была.

Момент настал.

— Из всех твоих вышивок крестиком это моя любимая. — Четко и прямо. Если сказать достаточно большую ложь, люди в нее поверят.

— Правда, Бел? Я ее сделала, когда мне было тридцать один. Прямо перед тем, как ты родилась. Ландшафты. Улицы. Когда я думала об этой вышивке, мне казалось, что это датские дети. Я их так много сделала. Некоторые раздарила. — Она осмотрела вставленные в рамочки вышивки, развешанные на стене уютной гостиной. — Тогда я много вышивала.

Белла послушно изобразила восхищение.

Да, конечно. И ты, и дядюшка Сэл так похожи на прилизанных, радостных, заботливых людей на этих вышивках. Людей из множества крошечных крестиков, сложенных в опрятную и ровную мозаику. Четыре стежка с возвратом, чтобы вышел действительно хороший крестик. Четыре, чтобы родился каждый черный крестик мистера Стежка. Да! Такого же маленького и тонкого, как Вита и Сэл. Добренькая льстивая обуза. Бесповоротная заботливость.

Хотя, если честно, была одна картинка, которая Белле нравилась, — дорога, ведущая из открытой двери к закату, со словами на дорожке, которые были ярко видны в лучах света:

На запад, домой

С песней живой,

В глаза пусть бьет свет,

Печалей — нет.

Со смехом любви

Войдешь ты туда,

В сердце моем

Он навсегда.

Дверь, заходящее солнце, сентиментальность, причастность к чему-то настоящему и все такое — эта дверь всегда возрождала в памяти лица родителей, но она уже научилась отгонять эти воспоминания. Она справилась с этим, и скоро она позволит себе войти туда, через эту дверь. Но сегодня — никаких ритуальных расставаний. И эта дверь, которая тянула ее в прошлое, приглашающая войти, приглашающая выйти, открывающая дорогу к заходящему солнцу, была полной противоположностью ее собственной парадной темно-зеленой двери, всегда закрытой в течение последних десяти — пятнадцати лет. Дважды закрытой. Трижды закрытой. Из-за Стежка. Мистера Стежка. Потому что все, что она делала в жизни, начиналось и заканчивалось на нем.

Что-то отвлекло Беллу от мыслей, притянуло в реальный мир. Тетушка Вита. У тетушки появилась новая мысль, мысль именно об этом.

— Странно, что теперь она тебе нравится. Когда ты была девочкой, ты ее побаивалась.

Побаивалась. Преуменьшение типа «Гитлер неважно обращался с людьми» и «атомная бомба слегка повредила Хиросиму».

— Да? — Она сказала это достаточно спокойно. Заинтересованно. Это была именно та часть беседы, которую Белле надо было продержаться.

Тетушка Вита взглянула на лестницу, будто послав часть себя посмотреть на вышивку или, еще лучше, оживив в памяти маленькую Беллу Дилон, которая рыдала и кричала, отказываясь пользоваться этой ванной и этим туалетом.

— Ты просто ненавидела входить туда. Лиза — твоя мать — и я — мы всегда это замечали. Эта вышивка крестиком расстраивала тебя. Два маленьких ребенка на улице — и ты с ревом убегала.

Опять о матери. Тетушка Вита стала забывчивой.

Не останавливаться. Не останавливаться. Сейчас нельзя останавливаться.

Белла сделал вид, что все отлично. Притворилась, что вспоминает.

— Их лиц не видно, они смотрят куда-то вверх по улице, — сказала Белла. Ноги жаждали сбежать. Не упоминай о мистере Стежке.

— Я не могла не сделать им лиц, — возразила тетушка Вита. Ну да, не могла она так ошибиться в предмете своей гордости и живом олицетворении человечности, не могла поставить такое пятнышко позора на чайной розе своей репутации. — Именно с них картинка и начинается. Мне нравилось делать лица. Посмотри на «Человека в золотом шлеме», что висит вон там.

Белла, как полагалось, глянула, но не сошла со своего пути.

— Ну а теперь она мне нравится. Я просто стала сентиментальной, наверное. Та картинка, что в ванной. — Белла добавила последнее утверждение, чтобы удержать внимание тетушки Виты на вышивке наверху.

Даже дядя Сэл ей помог. Он начал кивать. Дядюшка Сэл, вариант «заботливое поведение номер 3».

— Ты можешь подняться и взглянуть на нее, — сказал он. — Она все еще там.

Белле никогда не потребовалось бы смотреть на нее еще раз. Она знала ее до мельчайших деталей.

Двое детей, вид со спины, держатся за руки и смотрят вверх по улице. Мальчик в голубой курточке и белых штанишках, длинные коричневые волосы, коричневая датская или фламандская шляпа — мягкая, в форме ковшика, определенно такая, которую носили мальчики из другого времени и места. Маленькая девочка в темно-красном платье с белым кружевным воротничком, длинные светлые волосы. Два дома, уходящие в перспективу, ведущие вверх по улице, затем стена, за ней дерево, невдалеке на тротуаре в конце дороги — старинный фонарный столб.

И лицо женщины, возможно их матери, которая глядит на них из полуоткрытого окна, будто бы напоминая им, что надо зайти в деревенскую лавку, или, может быть, предупреждая, что с незнакомцами следует быть осторожней.

И в этом-то вся проблема.

Потому что на этой уходящей в перспективу улице, там, где в ее опрятном пространстве сходятся все линии, возле того места, где стена встречается с деревом, есть именно такой незнакомец. Пешеход на боковом тротуаре, маленький, простенький, который определенно должен быть только фигуркой для композиционного равновесия, у которого и набросаны-то лишь самые общие черты. Черты из семидесяти с половиной крестиков. Маленький, но все-таки довольно большой — размером точно в семьдесят с половиной крестиков, где каждые четыре крестика складываются в жирный черный квадрат. Квадраты лежали неровно, и с одной стороны незнакомец был перекошен и как бы надорван. Рваный человечек.

Белла никогда не могла выкинуть из памяти эту фигуру за фонарем, позади домов, маленькую и размытую, перекошенную расстоянием. Дайте ей ручку — и она ее нарисует, и, как в игре в классики, перечислит, вырисовывая, все ее клеточки. Это была мантра, с которой она жила все эти годы.

Четыре дадут настоящий квадрат,

Затем еще восемь в пару линеек.

Четыре дадут нам другой квадрат,

И четыре для плеч — ровнее скамеек.

Шесть, чтоб была линия тела,

Затем еще шесть, чтобы оно не худело.

А потом еще пять, чтобы перекосить,

Будто кто-то решил им перекусить.

Затем еще шесть в линию тела,

Затем еще шесть, чтобы сыто глядело

И снова пять, а один вновь пропал.

Странное тело. Кто его крал?

Три начинаются, чтобы дать ноги.

Три с половиной — коснуться дороги.

Четыре в линейку — почти готов.

Другой, чем ты или я, не таков.

Полтора и еще с половиною раз,

Полтора и еще с половиною раз —

Вот мистер Стежок и вышел у нас.

И это все, что касалось того, как они были соединены вместе.

Человек в широкополой шляпе — или с ужасно деформированной головой, — с двумя кусками, выдранными из левого бока, и третьим, вырезанным из ног. Скособочившийся рваный человечек.

И Белла пришла, чтобы опять встретиться с ним. С существом, которое стояло за всем, что она делала, которое определяло появление таких вещей, как дополнительные замки на большой зеленой парадной двери, и на внутренней двери тоже. На внутренней Защитной Двери, покрашенной в зеленый, потому что Белла где-то прочитала, что темно-зеленый не дает войти демонам и чертям.

— Я поднимусь и взгляну на нее, если не возражаешь, — сказала Белла. — Похоже, я сентиментальна, как и ты, тетушка Вита.

— Сентиментальность — хорошая черта, — ответила тетя. — В мире слишком много противного. Слишком много плохих людей. А старые ценности — это хорошо.

— Я, пожалуй, составлю тебе компанию, Бел, — совершенно неожиданно сказал дядя Сэл. Он повернулся к Вите. — Мне кое-что надо наверху. Думаю, следует заварить этот новый «Дарджилинг», который ты недавно купила. Я уверен, что Белла должна его попробовать.

Белла была удивлена, обрадована и шокирована одновременно. С каких это пор дядюшка Сэл решает что-то сделать? С каких это пор он проявляет такое стратегическое мышление — да вообще мышление, которое не совпадает с его ролью в пьесе «Вита и Сэл»?

На то должна быть какая-то причина.

До того как Вита успела занять его чем-то другим, например, попросить его помочь ей на кухне с чаем, — в конце концов, это был ее день рождения, — Сэл выбрался из кресла и направился к лестнице.

Еще одно «в первый раз».

Белла метнулась за ним, уже готовая к тому, чтобы подняться на этот второй этаж и войти в эту ванную комнату.

Но на то должна быть какая-то причина.

— Дядя Сэл, — сказала она в шаге от лестницы, — на самом деле, ты можешь этого не делать.

— Не говори чушь, Бел. Когда я вообще делал что-нибудь сам? И снова он ее удивил.

Почему сейчас? Почему все так? Белла решила быть прямой.

— А почему сейчас? — Вот так. Жестко и напрямую.

Ее голос был тверд, и он рассеянно моргнул, когда она прошла мимо и сделала несколько первых шагов по лестнице.

— Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — сказал он, начиная подниматься по лестнице вслед за ней. — Эта вышивка крестиком тоже меня беспокоит.

Белла от удивления чуть не споткнулась. Что он сказал?

— Ты о чем, дядя Сэл? — Она услышала, что ее голос дрожит.

— Она беспокоит меня, она беспокоит тебя, — сказал он из-за спины. — Я всегда его ненавидел. Фигуру в глубине. Маленькую и неправильную.

Да! Именно! Маленькую и неправильную. Рваную и незаконченную.

Полдороги к концу лестницы. Белла от волнения начала идти медленнее, дышать стало труднее.

Потому что она поняла.

Он подает меня наверх. Он контролирует, чтобы я туда попала. Они в сговоре.

Белла замерла на лестнице.

Это была кошмарная картина. Новый дядя Сэл, странное поведение.

Приведи ее ко мне!

Белла повернулась и прижалась спиной к стене.

— Не думаю, что я это сделаю, — сказала она.

— Что, Бел? Что именно?

— Это. Я не могу сделать это сегодня.

— Бел, я просто расхрабрился. Я делаю все правильно. Я должен был сделать это несколько лет назад.

— Что? — она еле выдавила из себя это слово и поэтому сказала его снова: — Что?

— Сказать тебе об этом. Сказать кое-что о Бэнни.

— Бэнни? А Бэнни-то то тут при чем?

Внезапно она вспомнила. Бэнни в его дурацкой голубой клетчатой рубашке. Бэнни, восьми лет от роду, застукавший ее в ванной. В туалете. Бэнни и Стежок.

Время на лестнице застыло. Белла спиной к стене, дядя Сэл двумя шагами ниже, спиной к перилам. Тетя Вита на невообразимо далекой кухне.

— Мы с тобой знаем, что он сделал, Бел. Твоя тетя об этом не знает. И твоя мать не могла знать. Но мы-то знаем. Я знаю.

Часть Беллы оставалась на старом безопасном пути.

О чем он? Они не видели Бэнни в течение многих лет. Бэнни ушел из их жизни. Встал и ушел, просто раз — и все. Именно так, как любой может это сделать.

Другая часть Беллы в этот момент свернула с главного пути в переулок. Бэнни напротив ее. Запах его голубой клетчатой рубашки. Его рука зажимает ей рот. И Стежок. Мистер Стежок, который заставляет его сделать все это. Стежок, который стоит за всем этим, который виднеется вдали на стене, поджидает там, в конце улицы, но он там не весь. Разорванный. Темное человекоподобное нечто в смешной широкополой шляпе — или с большой крестовидной головой. Бэнни тяжело дышит. Мое слово против твоего. Никто не верит детям! Он жесток с ней. Потом, воодушевленный, взволнованный, он импровизирует. Это Стежок. Мистер Стежок! Он тебя достанет. Это его затея. Он придет за тобой, вот увидишь. Он заберет тебя, если расскажешь!

Она шла по двум дорожкам, которые пролегли через эту лестницу. Глаза дяди Сэла наконец нашли ее глаза. Его взгляд вытянул ее обратно, но стены грохотали, барабанили, стучали могучим секретным сердцебиением этого дома.

— Ты теперь в безопасности, — сказал Сэл. — Мы все в безопасности. Ты можешь пойти посмотреть.

Белла снова была с ним, в пяти шагах от вершины лестницы. Синеклетчатый Бэнни исчез, а дядя Сэл был здесь, и Белла тоже была здесь, и она собиралась сделать то, что она должна, — то, что она всегда должна была сделать.

— Я побуду снаружи.

— С-спасибо.

Она вошла в ванную комнату. Дверь в туалет была приоткрыта. Конечно, ей не было видно заднюю стену — только светло-голубую полоску в приоткрытой щели.

Ты не смогла вернуться домой.

Истина в этих словах.

Но я пыталась. Я продолжала возвращаться сюда.

Ей не было видно заднюю стену, и рамку, и детей.

Предостережение датским детям. Вы не вернетесь домой! Вы никогда не увидите вашу мать!

В этих словах.

Белла притворила за собой дверь ванной. Старая привычка. Она не закрылась на щеколду. Не закрылась тогда, не закрылась теперь.

Надень свою синеклетчатую рубашку, Сэл, и приведи ЕЕ ко мне!

Но она может закрыть дверь туалета. В этот раз — закрыть. Просто на всякий случай. Хотя так она и сама окажется запертой внутри. И Бэнни, что-то от Бэнни, может быть, там, в вышитой крестиком глубине. Они оба сейчас там, на этой кошмарной, слишком опрятной улице.

Она должна узнать. Она должна действовать. Сейчас или никогда.

Она повернула ручку и толкнула дверь.

Там был кусок старого линолеума, так хорошо знакомый, старый туалет и бачок, контейнер с освежителем воздуха, два запотевших оконных стекла справа, бледно-голубые стены. На одной из них — стоило поднять взгляд — рамка коричневого дерева, четко ограничивающая другой мир, детей на улице, фонарь невдалеке, стену и дерево.

И неровный черный силуэт.

Привет, Белла.

— Ублюдок! — сказала она тихо.

Сэл надевает клетчатую синюю рубашку.

— Ублюдок, ублюдок!

Такой же, как отец, такой же, как сын. Он больше. Старше и больше.

— Ублюдок, ублюдок, ублюдок!

Положи руки на бачок, как раньше. Будь хорошей девочкой.

— Ублюдок, ублюдок, ублюдок!

Ты можешь выпросить меня. Забери меня домой. Дай мне войти через твою Зеленую Дверь. Он читает мысли.

— Ублюдок!

Это слова, Бел. Возьми же иголку и нитку. Доделай меня. Слезы горячими ручьями катились по ее щекам.

— Ублюдок, ублюдок!

Мистер Стежок двигался от ее слез. Ее слезы заставляли его бежать.

Ты, как и я, рваная. Ущербная. Вот он я!

Белла вытерла глаза ладонями, освобождаясь от его власти. Она стала тверже…

Ее руки были на бачке.

— Ублюдок! Ублюдок!

Она отдернула их от бачка. Ты хочешь! Ты была готова!

— Нет! Нет! Ублюдок!

Пугливая кошечка! Блудливая кошечка!

— Ублюдок!

Сэл толкнулся в туалетную дверь.

— Белла, что-то не так? Что происходит?

Она ее не закрыла! Хотела закрыть. Решила закрыть. Но не закрыла.

Расскажи все, Бел!

Стежок бежал в ее слезах. Ломался. Извивался. Бежал.

— Бел, что не так?

Сэл толкался в дверь. Стежок бежал.

Одна рука была на бачке, но она была настроена решительно, и она могла что-то с этим сделать. Не так, как раньше.

— Ты, ублюдок!

— Что такое, Бел? В чем дело? — голос Сэла.

И дверь наконец-то открылась достаточно широко, и Сэл оказался внутри, но на нем не было синей клетчатой рубашки.

Белла бросила последний взгляд на вышивку. Стежок был в конце улицы, под деревом возле стены. Дети были в безопасности. Все дети были в безопасности.

— О, дядя Сэл! Я подумала… всего на миг, и только лишь подумала. Все в порядке, теперь все будет хорошо.

— А что случилось?

— Ну, ты знаешь, старые воспоминания. Просто нахлынули старые воспоминания. А интересно, тетя Вита не подарит мне эту вышивку?

Да! Забери меня домой!

Сэл, слава богу, понял:

— Бел, да забери ее. Просто укради. Я ее отвлеку.

Это было уже совсем неожиданно. Дядя Сэл заговорил так.

— Но…

— Возможно, ты не заметила, но твоя тетя… она стала забывчивой. Она повторяется, и все такое. Мы можем сказать, что она тебе ее отдала. А здесь мы повесим другую. Она и не вспомнит — будь уверена.

— Дядя Сэл, а ты уверен, что не вспомнит?

— Доктора говорят, что у нее, наверно, болезнь Альцгеймера. Но суть в том, что сюда она ходит не часто. Она пользуется тем туалетом, что рядом с гостиной. Так что забирай. У нее их много. Эта никогда не была любимой.

Да! — подумала Белла с таким облегчением, с такой радостью… а потом засомневалась.

Слишком легко. Слишком. А что, если Сэл, в конце концов, соучастник?

Пронеси меня через Зеленую Дверь, — сказал Стежок.

Потом он оказался под деревом и замолчал. Рваный. Ждущий. Ни единого слова.

Это было именно то, чего она хотела — до сумасшествия. Они оба этого хотели, и этот импульс прошел от Стежка через ее разум и через разум Сэла. Стежок использовал их всех.

Он никогда не говорил ни слова. Он просто был там, в реальном, как ничто иное реальном крестиковом мире, существо из семидесяти с половиной крестиков, которое пыталось стать чем-то большим, пыталось вышитъся обратно.

Откуда ей знать — брать или нет? Как она может быть уверена хоть в чем-то?

— Возможно, мне не надо этого делать, — сказала она.

— Тебе решать, — ответил Сэл.

Они стояли в ванной комнате. Белла пялилась на вышивку в рамке, ожидая хоть какого-то ответа. Стежок может стать очень назойливым, если она уйдет без него. Кошмарным.

Белла засмеялась над игрой слов. Стежок Крестиком. Крест на Стежке. Но тогда он останется здесь, в этом бледно-голубом месте, в котором ее руки навсегда на бачке. И она будет возвращаться сюда снова и снова.

Ее жажда была не меньше, чем его, вот к чему все свелось. И в этом крылась ее надежда освободиться. Уйти от этого. Сделать так, чтобы это перестало быть чем-то происходящим здесь и сейчас. Сейчас и тогда.

— Сэл, почему бы тебе не принести ее завтра? Скажи тетушке Вите, что она мне ее обещала. Посмотрим, получится ли у нас.

— Бел, еще одна вещь.

— Да?

— Твои мама и папа…

— Дядя Сэл, давай не будем об этом, пожалуйста!

— Об этом надо поговорить, дорогая. Именно сейчас, когда мы говорим, просто дай мне…

— Нет!

— Бел, ты продержалась до сих пор. Продержись и пройди до конца. Они не так уж виноваты. Они не смогли тебя защитить…

— Послушай, дядя Сэл…

— Это не было их ошибкой. Ни его, ни ее — то, что случилось на «Дыхании моря». Взрыв. Конечно, ты чувствуешь себя виноватой…

Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Белла зажала уши ладонями:

— Дядя Сэл!

— Это был несчастный случай! Если бы нашли их тела, возможно, что-то было бы по-другому. Они бы не бросили тебя с этим! Не оставили тебя одну!

Стежок не сказал ни слова.

— Ты обещал, дядя Сэл! Ты обещал! Стежок был здесь. Сверху. Снизу. Он слушал.

— Ладно. Хорошо. Хватит. Но это надо было сказать. Я извиняюсь.

Ублюдок, ублюдок, дядя Сэл.

Сэл говорил слова, которые в него вложил Стежок. Положил тонкую, рваную, крестиковую ручку на спину Сэла и заставлял его челюсть двигаться.

Но Белла увидела покорность в его глазах, напряжение на старом лице.

Это не Стежок. Это Сэл, вырвавшийся из-под маски заботливости, секунда за секундой возрождающий себя ради того, чтобы выполнить свою отчаянную задачу, и который вынул из рукава не всех тузов. Который знал все карты наизусть.

— Извини, дядя Сэл, — сказала она в тишину, эту кошмарную бесконечную тишину второго этажа, наполненного призраками.

Стежка нигде не было. Он снова был там, на стене. Снова в рамке. Семьдесят с половиной черных изгибов. Кое-как набросанных.

— Я просто хотел сказать, дорогая, ты ничего не могла сделать. Они тебя не бросали.

… еще раз, — добавила Белла. — Скажи это правильно, дядя Сэл. Ты хотел сказать, что не бросали меня еще раз.

— Мы разыграем все по твоему плану, — сказал Сэл, спасая то, что он мог спасти. — Мы придем завтра. Я скажу твоей тете, что мы обещали. Мы принесем эту вышивку крестиком.

Лучше. Так гораздо лучше.

— Не могу гарантировать, ну, ты понимаешь, что твоя тетя не будет упоминать об определенных вещах. Не буду гарантировать.

— Слушай, дядя Сэл, давай заберем ее сейчас! Ты сказал, что тетя Вита стала забывчивой. Давай просто ее заберем! Скажи ей, что мы уже договорились. Специальная прогулка на ее день рождения. Это сюрприз! Я отвезу вас на своей машине, а потом привезу обратно. Ты сказал, что тетя Вита всегда хотела увидеть — еще раз увидеть — место, где жила мама. То, что я с ним сделала. Это будет экскурсия на день рождения.

— Ну, я не знаю, дорогая. Это так неожиданно. Твоя тетя…

— Я привезу вас обратно через час, самое большее — два. Скажи, что это для меня важно. Важно, чтобы она увидела, где я собираюсь повесить это. Давай, дядя Сэл!

Ее вела паника, решимость сделать это до того как, силы ее оставят. До того, как вернется Стежок.

— Я попробую, ладно? Сэл повернулся к лестнице.

— Мы поступим так, дядя Сэл. Это действительно будет лучше. Он глянул на нее через плечо, улыбнулся своей старинной, внушающей доверие улыбкой:

— Как говорится, что угодно, лишь бы закончить спор. Стежок был слишком тих. Это продолжалось чересчур долго.

— Да, все. Слушай. Я спущусь с тобой. Скажем, что у меня торт на день рождения или что-то такое. Мы купим его по дороге.

Гордость, тщеславие и паника — вот что им помогло. Тетушка Вита не смогла допустить мысль, что она забыла о своей прогулке на день рождения и что она могла забыть о том, что она пообещала подарить вышивку крестиком.

Белла чувствовала угрызения совести и стыд за обман, за то, что она воспользовалась безнадежно болезненным состоянием человека, чтобы навредить ему, но ее собственная жажда была больше. Добиться того, чтобы человек, который создал Стежка, перенес его через порог, пронес через зеленую дверь. Это будет великолепно. И внезапно это стало важно. Что угодно, лишь бы закончить, сказал Сэл. Так и будет.

Они оставили чайник с «Дарджилингом» остывать на кухонной лавке. Пока Белла радостно обхаживала тетушку Биту, помогая ей дойти до машины, сесть на переднее сиденье «Лексуса», пока она подстраивала спинку сиденья, Сэл сходил за Стежком, завернул его в старое полотенце, принес его вниз и положил на заднее сиденье.

Всю свою жизнь Белла не могла сделать это. И теперь она чувствовала головокружение, сильную, безумную радость, внезапно пришедшую уверенность. Все было правильно, как ни посмотри. Вита оказала ей честь. Вита принесет Стежка. Все великолепно.

Белла не помнила, о чем она говорила по дороге — только то, что всю дорогу она весело болтала об особой экскурсии на день рождения и о том, как это для нее важно. Тетушка Вита расцвела в лучах внимания. Это был ее день, ее прогулка. Белла была, можно сказать, исключительно заботливой.

Стежок не сказал ни слова.

Он прятался сзади, рядом с Сэлом, под полотенцем. Без сомнений, именно этого она и хотела — чтобы он был с ней рядом. И, как минимум, теперь он был не в ванной комнате, не в том месте.

Они остановились купить торт. Торт они выбирали вместе с Сэлом — с корочкой, на которой белыми буквами с завитушками было написано «С днем рождения!». Еще через две минуты они уже ехали по трехполосной тенистой Илвам-стрит, на которой стоял большой белый дом с зеленой дверью.

— Он прекрасен, дорогая, — сказала тетя Вита. — Твоей матери нравилось белое с зелеными украшениями. Очень мило, что ты так и оставила. Она бы тобой гордилась, Бел.

Белла выдержала это, заставила себя сказать спасибо. И она почти что ждала, что Стежок эхом добавит: Она бы гордилась. Но — тишина. Снова ничего.

Возможно, он думает, что все еще может выиграть. Возможно, он приберегает лучший козырь напоследок. Возможно — внезапно пришло ей в голову, — оказаться в реальный день на реальной улице — это для него слишком. В любом случае, она готова. Она готова к его приходу.

Белла свернула на крытый подъезд к дому, открыла с пульта двери гаража и заехала в него. Подмигнула и улыбнулась Сэлу в зеркальце заднего вида. Затем засуетилась вокруг тетушки Виты. Помогла ей выбраться, пока Сэл доставал из машины Стежка, показала ей ноготки и герани в больших горшках. Кто бы мог подумать, что все пройдет так гладко?

Они прошли через первую зеленую дверь, в коридор, потом через вторую зеленую дверь и вошли в гостиную.

Вита и Сэл никогда не могли представить, что они увидят. Именно в тот момент, когда их носы сморщились от странного запаха, именно в тот момент, когда их глаза распахнулись, воспринимая то, что они увидели, Белла схватила с буфета стилет и вонзила его в горло Виты. Она сделала это до того, как тетя поняла, что происходит, и жалкий осколок ее крика оборвался бульканьем. Затем Белла выдернула лезвие и воткнула его в горло Сэла в то самое мгновение, когда он уронил завернутую раму и выдавил:

— Белла, какого?..

Но он узнал то, что должен был узнать. Его глаза, стекленеющие по мере того, как из них уходил свет, были широко открыты. Он увидел фигуры — матери и отца Беллы, и Бэнни, и Роджера. Они сидели на стульях, полностью, от макушки до ногтей ног, покрытые черной вышивкой. Каждый из них был спрятан под драгоценной черной нитью, навечно защищающей их от рваного человека.

Белла закрыла и заперла дверь — старый инстинкт. Затем вернулась в гостиную и сорвала покрывало с рамки, в которой были разбитое стекло и беспомощная фигурка. Она вытерла стилет, села, скрестив ноги, на пол и начала спарывать стежки.

Семьдесят с половиной крестиков, и тогда они будут в безопасности. Все-все дети.

Майкл Лайблинг

Терракотовый мальчик

Пер. Е. Королевой

Майкл Лайблинг, детский писатель, живет в Монреале с женой Пат, тремя милыми дочками и неврастеничной собачонкой Буди, которая до смерти боится алюминиевой фольги, снежных хлопьев и тостов с маслом.

Когда Майкл не пишет рассказов, он непременно сочиняет что-нибудь другое. Он уже был репортером, ведущим на радио, писал речи и работал в рекламном агентстве. А совсем недавно завершил новый роман.

Сам Лайблинг говорит о рассказе «Терракотовый мальчик»: «На него меня вдохновила девчонка, которая мешала нам с дочерьми играть в мини-гольф в курортном городке на севере штата Нью-Йорк. Как оказалось, хозяин поля для мини-гольфа — отец девчонки, и она целыми днями изводит посетителей».

В «Терракотовом мальчике», навеянном этой встречей, показано, что с миниатюрным гольфом можно сотворить то же, что Джорж Р. Р. Мартин сотворил с сырными стружками в «Человеке-груше». Написанный удивительно эмоционально, рассказ одновременно будоражит и леденит душу. Впервые опубликован в зимнем выпуске канадского журнала «On Spec».

Тупица. Тупой как пробка, тысячу раз болван. Глупый, дурной, слабоумный, тупоголовый, идиотский, кретинский, маразматический, невменяемый, с парализованным мозгом болван.

Десять тысяч путей ведут в Нью-Йорк-Сити, а он выбирает дорогу 87. Двадцать четыре года цеплялся за любую отговорку, а теперь ночной переезд между штатами, видите ли, устраивает его. «Меня устраивает, Холли». Вот что он заявил. Едва удостоил дорожную карту взглядом. Как будто бы время залечило раны, все исправило. Чего, как Бог свят, конечно, не произошло. Как будто бы он наконец готов сражаться с демонами. К чему он, как Бог свят, конечно, не готов. Можно подумать, ему удастся просто проскочить мимо. Даже не заметить. Беда в том, что он никогда не доверял рекламе. Даже не думал, что это место может существовать до сих пор. По прошествии столь долгого времени.

Мальчишки заныли на заднем сиденье:

— Мы хотим, папа. Холли поддержала их:

— У нас есть время, Орри. В самом деле, давай заедем.

Он содрогнулся, дыша тяжело, словно роженица на последней стадии, заскрипел зубами и выдохнул:

— Нет, не люблю я этот мини-гольф. — И на последнем дыхании, срывающимся от страха голосом: — Не люблю экстремальные виды спорта.

Холли вздрогнула.

— Что? — захихикала, оборвала себя, не совсем уверенная, что за ахинею сейчас услышала. — Не любишь… чего?

Он передернул рычаг коробки скоростей и вжал в пол педаль газа. Единственное, чего он хочет от поворота 21, — оставить его позади.

— Орри, пожалуйста, помедленнее, — попросила она, не повышая голоса, чтобы не пугать детей. Но взгляд по-кроличьи затравленный. Беспокойство опустилось пепельной вуалью. Держит себя в руках — снова его тайны всплывают на поверхность. — Ты едешь слишком быстро…

Он никогда не рассказывал ей. На самом деле, не рассказывал никому. Холли может примириться с большинством его заскоков, например, с боязнью ресторанов фаст-фуда. С настроениями. Но добавлять ко всему миниатюрный гольф — это уже чересчур. Полный идиотизм. Он, разумеется, мог бы объяснить, но тогда он выставит себя не вполне нормальным.

Тупым, как пуговица на балахоне огородного пугала.

Тогда были только он и его мать. И «Датсан» 510.

— Орри, просыпайся, приехали. — Держа руль левой рукой, она развернулась назад и легонько потрясла его за плечо. — Ну, же, детка.

— Отлично, мам. — Он развалился на заднем сиденье, упираясь тапочками в дверцу, зевнул, потянулся, открывая глаза, и первый раз мельком поглядел на «Форт Бампоу».

Каждый, кто когда-либо проводил лето на озере Арнольд, знал мини-гольф «Форта Бампоу». Полмили на юг между штатами, расположен на террасах холмов, где старая дорога № 9 делает петлю, идя параллельно самой себе, прежде чем спуститься вниз в деревню, — мимо уж никак не проедешь.

— Смотрится неплохо, правда? — спросила мама. Она сбросила газ и поехала вниз по этой петле.

Флаги висели, вялые и безжизненные, вдоль забора, огораживающего поле; грубо выструганные столбы чередовались: красный, белый, синий. Распластавшийся енот венчал трио раздолбанных строений: билетная касса, ларек с мороженым, ларек с сувенирами, «Добро пожаловать», выведенное красной краской, развязно тянулось до кончика загнутого хвоста. За енотом возвышался пластиковый индеец, неся угрюмую вахту: руки сложены на обнаженной груди, пальцы сжимают томагавк, ноги широко расставлены на дорожке, краска на штанах выцвела и посерела.

Орри моргнул. Взглянул еще раз. Помотал головой, смущенный и настороженный. Снова моргнул. С лестницы, ведущей к стоянке, ему махала девчонка. Во всяком случае, он решил, что это девчонка. На самом деле, больше похожа на какого-то чокнутого гнома. Приземистая. Ноздреватая. Скорее, вырастающая из бетона, а не стоящая на нем. Очки из магазина приколов с выкаченными глазами поверх затуманенных стекол. Зубы, костяной монолит, который в темноте, наверное, светится зеленым. Такие существа, да еще с острыми ушками и в остроносых башмаках, иногда помогают Санта-Клаусу в дешевых лавках, хотя им бы больше подошло забить старичка до смерти под елкой. Рядом с ней девчонка повыше, блондинка с двумя клюшками для гольфа, вертит их над головой, словно она собирающийся взлететь вертолет. Волосы волнами падают на плечи. Раскрасневшаяся, разгоряченная, с длинными-предлинными ногами.

— Не успел пробыть на озере Арнольд и минуты, а, кажется, уже обзавелся друзьями, — заметила мама.

Он покраснел- и поспешно отвернулся.

— Я с ними даже не знаком, — проворчал он. Интересно, чего это они машут? Глупые девчонки. Но бросил украдкой еще один взгляд на «Форт Бампоу», прежде чем тот скрылся за поворотом. Местечко неплохое. Девчонки там или нет, а он познакомится с ним поближе. У него будет полно свободного времени.

Сначала Орри расшумелся. Приводил все доводы против, какие только мог найти, некоторые даже не были лишены здравого смысла. Но они не могли смутить его мать. Она согласилась на работу в «Курорте Гудкинда», не спрашивая его совета. «После того, что случилось, милый, нам необходимо уехать отсюда. Нам обоим будет от этого только лучше. Вот увидишь». Сомневаясь, она всегда взывала к его состраданию, и тогда они оба наслаждались неизменно возникавшим ощущением близости.

— Но что я там буду делать, пока ты на работе? Она засмеялась:

— Поверь, найти себе занятие там будет проще простого. Ты не соскучишься, Орри. Обещаю.

— Но это все равно кажется мне странным, мам. Никогда не слышал, чтобы в гостиницах были медсестры.

— Ну, в некоторых есть. И отель Гудкинда один из них.

— А как же они обходились раньше? — Он не мог удержаться, ему хотелось раздразнить ее, заставить признать, откуда взялась эта работа. Что Рей Гудкинд специально придумал эту должность для нее.

Но она не попалась на его удочку. Лишь продолжала твердить уже знакомый припев. Словно учила стихи к уроку.

— Ближайшая больница находится в Саратоге. Рей говорит, наличие медсестры поможет ему создать для постояльцев наилучшие условия. Многие из них в возрасте, и их недомогания не сводятся к укусам насекомых и солнечным ожогам. Рей говорит, со мной они будут чувствовать себя увереннее, а это пойдет на пользу его делу.

Рей говорит. Рей говорит. Рей говорит.

— Рей что-то очень много говорит.

— Не умничай, — сказала она, ее огорчение было более искренним, чем он ожидал. — У тебя нет причин разговаривать со мной таким тоном. Мы же друзья, помнишь? Рей очень хороший человек.

Он опустил глаза, щеки вспыхнули от смущения.

— Я все равно никогда не слышал о гостиничных медсестрах, — надулся он.

— В четырнадцать обнаруживаешь, что много о чем никогда не слышал.

— Точно знаешь? — выпалил он, тут же пожалев, что произнес это вслух.

— Да, — отрезала она тоном, означающим прекращение дискуссии. — И если ты такой умный, как тебе кажется, лучше помолчи, прежде чем скажешь что-нибудь, о чем потом по-настоящему пожалеешь.

Что, в самом деле, этот Рей Гудкинд о себе воображает? Болван! И почему она этого не замечает?

Там, где конкуренты гибли, оттесненные в сторону, их постройки зарастали кустарником и уходили под воду, «Курорт Гудкинда» умудрялся выживать. Истинно фольклорное собрание жизнерадостно раскрашенных фронтонов, водосточных труб и покосившихся ставен. Коллективное детище дюжины несостоявшихся архитектурных школ. Все виды крылечек и экзотических карнизов.

В главном корпусе, на стене напротив конторки администратора, висела красочная хроника. От основания в 21-м году до момента перехода отеля к Рею, «последовавшего за трагической смертью мистера Леонарда Гудкинда». Фотографии трех больших пожаров: август 33-го, июль 44-го и октябрь 68-го. Портреты надутых от гордости мужчин на фоне пойманных ими рыбин.

Перестроен. Заново профинансирован. Отремонтирован. Столько всего, что последняя инкарнация отеля Гудкиндов привела Рея и его «достойные восхищения уловители дыма и противопожарные системы» на обложку ежемесячника «Курортный менеджмент». ГУДКИНД — ВУНДЕРКИНД ОТЕЛЬНОГО БИЗНЕСА, трубил о нем августовский номер. Такой номер лежал у матери Орри на туалетном столике. Для Орри это была первая зацепка.

— И когда ты это прочитала? — спросил он.

— Тогда, когда парень с обложки дал мне это в больнице.

— Ты знакома с этим вундеркиндом? Правда?

— Угу. Он был моим пациентом.

— И что с ним случилось?

— Аллергическая реакция.

— На что?

— На арахис.

— Арахис?

— Угу. Чуть не умер. Он был в очень тяжелом состоянии, когда его привезли.

— А теперь?

— Поправился. Кстати, у тебя будет возможность познакомиться с ним. Он скоро придет в гости.

— В гости? К кому?

— Ко мне… — ответила она, тут же неуверенно исправившись: — К нам.

После чего Орри убедился, ежемесячник «Курортный менеджмент» лежит на туалетном столике лицом вниз.

Чем упорнее Рей старался завоевать его, тем меньше Орри хотел оказаться завоеванным.

— Считай себя постояльцем, Орсон, — сказал он, бедра развязно покачиваются, от него исходит запах лосося, которого подавали на обед. — Курорт в твоем распоряжении. До тех пор, пока ты подчиняешься правилам, конечно.

— Орри. Я же сказал, я Орри. Никто не называет меня Орсоном. — Он подошел поближе к стойке с велосипедами, делая вид, будто его заинтересовал старенький синий «Schwinn».

— Я знаю. Но, помяни мои слова, когда ты подрастешь, тебе захочется чего-нибудь более солидного. — Главная беда Рея заключается в том, что он знал все. Даже то, чего не знал.

— Так почему же вы не называете себя Реймондом?

Гудкинд захихикал, но веселье зависло в воздухе.

— Что ж, тут ты меня подловил, правда, меня зовут Рейборн, сынок.

— Я вам не сынок.

— Я не это имел в виду. Ты же понимаешь. — Он примиряюще протянул костлявую ладонь. Ну, Орс? Мир?

Орс? Чушь! Что-то новенькое. Орри выкатил велосипед.

— Мне пора.

Рей убрал руку в карман.

— Полагаю, к парикмахеру? Ты несколько зарос. Орри сделал вид, что не слышит.

— Я не придаю значения твоим словам, сынок, мы станем с тобой друзьями. Вот увидишь.

Орри вышел на протоптанную дорожку и забрался в седло, пробормотав:

— А орешков арахисовых не хочешь?

И не оглядываясь, закрутил педали по направлению к мини-гольфу «Форт Бампоу».

За третью лунку давали пять очков. «КОШМАР ВИГВАМА ТИКОНДЕРОГА». Если попасть точно в центр, из крыши вигвама пойдет дым, почти наверняка удар в одно касание. Но стоит смазать чуть вправо или влево, и мяч погибнет на гравиевом «рафе».

Орри ударил. Мячик стукнулся о стенку вигвама и отрикошетил к его ногам.

За спиной кто-то захихикал, но он не обернулся. Играть самому с собой и без того нелегко.

Он снова ударил. Мячик покатился вверх по наклонной плоскости, обессилел на полпути и безжизненно скатился обратно.

Хихиканье стало громче. Но он отказывался замечать его.

Еще попытка. Мячик отпрыгнул влево, с грохотом упал в лунку, прокатился через вигвам и оказался на «рафе».

— Ясно, почему ты играешь один. Иначе позора не оберешься! Он развернулся к своим мучителям, зная, что это они, те девчонки, которых он видел в первый день. Расплывшийся гном в дурацких очках и с огромными зубами. Вблизи даже хуже. И длинноногая, симпатичная девчонка. Вблизи даже лучше.

— Ты отвратительно играешь, — заявила гномиха с явным презрением, словно ее мнение должно было стать для него откровением. Говорит пискляво и в нос. Кастрат с сенным насморком. Он не смог определить ее возраст. Может, двенадцать, может, двадцать, может, бог знает сколько.

Он огрызнулся, используя запал, оставшийся после беседы с Реем:

— Подумаешь! Я же в первый раз, дай мне время. А ты сама-то чего так задаешься?

— А вот чего! — фыркнула она, мяч подкатился к метке.

— Покажи-ка ему, Кит! — воскликнула блондинка. Кит ему показала.

Из крыши вигвама повалил дым.

— Обычно это удар в одно касание, — заявила она, закатывая мяч в лунку. — Но сегодня, кажется, не мой день.

— Ладно, я сражен, — заявил он, изо всех сил стараясь не ощущать себя сраженным. Он подошел к четвертой лунке. «ОХОТНИК НА ОЛЕНЕЙ». Понадеялся, что гном поймет намек и отвяжется.

— Не бери в голову, — с улыбкой посоветовала блондинка. Орри передернул плечами, сомневаясь, искренне ли ее сочувствие. Он опустился на колени, от зелени рябило в глазах.

— «Фортом Бампоу» владеет отец Кит. Она часто играет. С прошлого вечера это уже одиннадцатый круг.

— Двенадцатый, Тесс, — поправила Кит. Широкая ухмылка во всю физиономию, верхняя губа едва не касается носа. И прямо в лоб: — Так когда умер твой отец?

Он застыл.

— А? Что? — По спине мурашки, в животе спазм. Кит раздраженно повторила, повысив голос:

— Вопрос несложный. Когда умер твой отец? Он кашлянул, ответил, выделяя каждое слово:

— Откуда ты знаешь про моего отца?

— Потому что у тебя такой вид, словно твой отец умер, — пояснила она.

Теперь писклявым голосом говорил он:

— Что ты хочешь этим сказать?

Никто ни разу не говорил об этом так грубо и прямо. Скончался. Почил. Ушел. На небесах. Переселился в мир иной. Покинул нас. Пусть даже «протянул ноги». Но ни разу — «умер». Никогда.

— Да ничего не хочу. Только то, что сказала! Он медленно поднялся, соображая.

— Это Рей рассказал тебе о моем отце? Это от него ты узнала?

— Рей? Какой Рей?

— Тогда кто?

Рука у рта, покусывает палец и разглядывает его. Неловкость разлилась в воздухе, словно дурной запах.

— Ну, говори! — Орри посмотрел на Тесс, ища поддержки, но та с интересом разглядывала зажатый в руке желтый мяч для гольфа.

Кит выдохнула:

— Терракота. Терракота, — повторила она ему.

— Не знаю никого с таким прозвищем.

— О Господи! — застонала она. — Ты что, рос в стае волков, ты Элен Келлер[15] или иностранец? Терракота — это такой цвет, болван!

— Цвет?

— Да. Красновато-коричневый, — негромко пояснила Тесс, не поднимая на него глаз. Она покосилась на подружку, затем, не вполне уверенная, продолжила: — Кит видит всех людей в цвете.

— И ты терракотовый, — рявкнула Кит, больно ткнув его под ребра. — А у терракотовых мальчиков отцы умерли.

У него в горле застрял комок, словно он поперхнулся.

— О чем вы говорите?

— Если тебе нужен синхронный перевод, обратись в ООН, Терракотовый Мальчик.

— Меня зовут Орри. Кит хмыкнула.

— Отличное имя. Но отца у тебя все равно нет.

— Оставь в покое моего отца. Заткнись. — Он отшвырнул клюшку, пинком загнал мячик на «раф» и двинулся по склону к воротам. — Ты чокнутая.

— Ты себе много позволяешь! — закричала Кит. Физиономия, словно огромная лапа, сжимающая багровый шар. — Ты нарушаешь правила, нужно вернуть клюшку и мяч. Почитай, это написано на твоей счетной карточке.

— Ты ненормальная, — прокричал он в ответ, комкая карточку и запуская в нее. Его отец умер, ушел почти два года назад, и никогда, ни разу до сих пор он не плакал. Никогда, нигде!

— Деньги не возвращают, это ты знаешь? — Она тащилась за ним следом, пока он шагал к воротам. — Никогда. Только в случае дождя.

Он вытер мокрые щеки тыльной стороной ладони. Отскочил, давая дорогу тетке, тянущей за собой двух мальчишек. Сипло прокричал у них над головами:

— Ты чокнутая. В самом деле чокнутая!

Он ударился плечом о левое колено Индейца и толкнул бедром турникет. Ворота не поддались.

А они теперь стояли, изучая его. Кит, прижав клюшку ко рту, касаясь языком металла. Тесс рядом, бледная, с крепко сжатыми губами.

— Ну что вы уставились? — Он снова толкнул вертушку, и снова безуспешно.

Тесс зашептала что-то на ухо Кит, потом отодвинулась:

— Пожалуйста. Ради меня! Кит вздохнула:

— Ладно, если ты хочешь, Тесс. Но давай побыстрее. Иди, скажи Терракотовому Мальчику.

— Чертовы ворота! Заело или…

— Орри, ты толкаешь не в ту сторону, — сказала Тесс.

Только этого еще не хватало: велосипед исчез.

Обратно к Гудкинду пришлось идти пешком и по дороге придумывать бесконечные извинения. Он поймал Рея перед обедом у двери столовой. И выложил все, как было.

Орри был готов ко всему, только не к такой реакции.

— Я рад, что тебе хватило смелости все рассказать. Велосипед старый. Маме лучше ничего не говорить. Пусть это останется между нами. Идет?

Рей протянул руку, и Орри ответил на рукопожатие.

— Идет.

— Но я попрошу тебя об одолжении. Орри взволнованно глотнул:

— Да?

— В следующий раз, когда будешь брать велосипед, убедись, что цепочку и замок ты тоже прихватил. Ладно, Орсон?

— Я не… ладно, Рейборн!

— И подстригись. Ты что, в хиппи готовишься?

Орри мог бы провести все лето, больше не заглядывая к «Бампоу». Он так и собирался, но как-то вечером, после обеда, маме ужасно захотелось фисташкового мороженого, и Рей, готовый, как обычно, выполнить любое ее желание, подхватил:

— Я и сам не откажусь от порции с шоколадной стружкой. — Он как-то странно заморгал, у него явно потекли слюнки.

Они втроем отправились в деревню на озере Арнольд.

Когда, переходя улицу, он взял ее за руку, Орри решил: пора смываться. Они больше не пытались что-либо скрывать, один раз он даже видел, как они целовались.

— Что-то мне не хочется мороженого, — сообщил он.

Они договорились о месте и времени встречи и разошлись в разные стороны.

Орри сидел на скамье возле «Галереи чудес», изучая увесистый пакет с помадкой, а она оказалась у него за спиной.

— Я тоже больше всего люблю «Роки-роуд».

Июль. Середина недели на озере Арнольд. Сыро. Неоновые огни дрожат в лужах. Ночные бабочки кружатся под фонарями. Детишки жуют пирожки и мусолят стаканчики с мороженым. Их мамаши и папаши ахают и охают над шедеврами местных умельцев, которые самим местным и даром не нужны. Молодожены сюсюкают и воркуют, но каждый думает про себя, что лучше бы они поехали в Поконос. Байкеры мчатся по авеню Чамплейн, копы летят за ними вслед. Панки с пачками «Кэмела» в рукаве спрашивают огонька у взбудораженных мамаш и их любопытных дочек. Школяры без рубашек и башмаков отираются под дверьми ресторанов, на которых висят таблички «Посетители без рубах и обуви не обслуживаются». А Орри мучительно соображает, о чем же говорить с Тесс.

— Собираешься съесть все это? — спросила она, широко распахивая глаза, еще более синие, чем он запомнил.

Он сунул пакет с помадкой ей в нос. Идиот.

Она засмеялась, стерла сахарное пятно, облизнула пальцы.

— Мм… сливочная…

— Бери еще, — сказал он. И, словно кто-то говорил за него, выпалил: — Мне ужасно нравится, когда у тебя так собраны волосы. — И тут же подумал, не слишком ли это банально.

Она помотала хвостом.

— Спасибо. — Можно подумать, все ее знакомые мальчишки говорят то же самое. — Твои волосы мне тоже нравятся.

И он ни на секунду не остановился, не осмыслил происходящее и не впал в панику от того, что на самом деле болтает с этой кошмарной девчонкой.

Рассказывает ей, откуда он.

Она рассказывает ему, откуда она.

Что озеро Арнольд интереснее, чем он думал.

Что она ненавидит этот городишко. Такой маленький.

Что он любит «ужастики».

Что она любит жареный арахис.

Что ему нравятся сэндвичи в клубе.

Что она надеется, слухи о распаде «Биттлз» — вранье.

Что ему пятнадцать. Почти.

Что ей шестнадцать. Только-только.

Его знак зодиака.

Ее знак зодиака.

Что он хочет стать репортером или писать статьи в журналы.

Что она хочет стать актрисой, но все говорят, секретаршей надежнее.

Что его мать работает медсестрой. И о Рее, разумеется.

Что многие здесь работают у Гудкиндов, что они с Кит видели папашу Гудкинда на поле «Форта» незадолго до того, как он утонул.

Как умер его отец. Упал, сломал шею — и все. Скоропостижно. Не успев сказать «прости».

Как это, должно быть, ужасно переживали он и его мать.

Снова о матери и Рее. Как Рей оказался не так уж плох. Но… Но… Но…

Что Кита, Кит, вовсе не плохая, нужно только познакомиться с ней поближе. Что, если бы не Тесс, у Кит не было бы ни единого друга на свете, и как это важно — заменить ей всех. Как после рождения Кит ее родители стали спать на двухэтажной кровати. «Что лично мне кажется ужасно странным». И как она услышала Кит раньше, чем увидела ее. «Она пела «С днем рожденья тебя» сама себе. Представляешь, как кто-то сам себе поет «С днем рожденья тебя»?! Мне показалось это самым печальным на свете».

— Ага, — Орри фыркнул, закашлялся, — куда уж печальней. — Слезы навернулись ему на глаза, он с трудом удерживался от смеха.

Тесс с подозрением уставилась на него, начала злиться, но внезапно оценила шутку. Она, всхлипывая, крикнула:

— Петь «С днем рожденья» себе…

— И спать на двухэтажной кровати, — выдохнул он.

— Мама сверху.

— Папа снизу.

Они разогнулись, животы болели. Схватились друг за друга. Слезы текли по щекам. На них напала икота. Они хватали воздух. Пока не выдохлись и пока не кончился вечер, точнее, пока Рей не нажал на гудок.

— Эй, хиппи, иди сюда!

— Ну что ты, Рей, — упрекнула его мать.

Теперь Орри часто виделся с Тесс, несмотря на сомнения Рея. «Она немного старовата для тебя, разве нет?» Ходили кататься на лодке по озеру Мезерв. Собирали ягоды в «Горной Роще». Плавали наперегонки в бассейне. Он крепко обнял ее под водой в глубокой части бассейна и принялся брызгаться, когда она поцеловала его в губы — первый в его жизни поцелуй. Отправились без провожатого и без спросу на конную прогулку, и он пропустил мимо ушей последовавший затем нагоняй от Рея. «Я знаю, у нее будут большие неприятности, если она и дальше будет подбивать тебя на подобные подвиги. Я слышал про эту девчонку…» Орри даже позволил себя уговорить на полный круг в «Форте Бампоу» и удостоился похвалы от странно подобревшей Кит.

Девчонки совершенно разгромили его, обошли на бессчетное количество очков. Но он поразил их, когда провел мяч по спине гремучей змеи, по глотке пумы и закатил в лунку в одно касание, заработав переход на призовую девятнадцатую позицию, «ПОСЛЕДНИЙ ИЗ НАШИХ МОГИКАН».

После чего Кит принялась упражнять свое остроумие на других посетителях.

«Ничего страшного, после лоботомии всегда так бывает».

«А ваша собака-поводырь осталась в машине?»

«Наверняка ваша девушка подтвердит, что это не первый раз, когда вы не можете попасть в дырку».

«Еще одна запись в вашей счетной карточке, и придется вызывать доктора».

Большинство воспринимало это нормально, просто смеялись, уж очень странной она была. Но некоторые закипали.

Бритоголовый троглодит в футболке с надписью «Пенсильвания» и в джинсовых шортах, при нем еще была жеманно улыбающаяся тощая девица, взорвался:

— Я тебе физиономию разобью, если этого еще не сделали до меня, сучка!

Кит даже не моргнула.

— Напомни мне, чтобы я сказала ему цветное «прощай», — обратилась она к Тесс. — Синим он не уйдет, обещаю.

Старичок в рубашке с канадским флагом, клюшки за ним таскали два внука, а жена наблюдала от забора из инвалидного кресла, отвел Кит в сторонку у «КОРДОВОГО КРУГА» и ткнул иссохшим пальцем ей в лицо:

— Ты крайне неприятная молодая особа, и я намерен сообщить об этом и владельцу заведения, и в Туристическую ассоциацию Нью-Йорка.

Кит нарочито зевнула:

— Ага, давай! Сообщай, кому захочешь, только «Фортом Бампоу» уже лет двадцать владеет мой отец, и ничего у тебя не выйдет. — Затем негромко сказала Тесс: — Совсем побелел. Теперь уже скоро.

После каждого такого случая Орри спрашивал:

— О чем это вы говорите? Каждый раз Тесс отвечала:

— Ничего такого, о чем следует беспокоиться, Орри.

— Совершенная терракота, и ничего, кроме терракоты, — ехидничала Кит.

— Тебе нравится Рей? — спросила мама однажды утром. Он уже несколько недель ждал подобного вопроса.

Она присела на кровать рядом с ним. Сомневается.

— Ты ведь знаешь, что мне очень нравится Рей? Он потянулся за носками.

— И ты знаешь, что Рею очень нравлюсь я?

Он пожал плечами, впившись глазами в муравья, который спустился по ставню и теперь бежал по подоконнику.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Орри, но папу не вернуть. Ты это знаешь. Нам нужно как-то устраиваться в жизни, Орри. Жить прошлым нехорошо для нас обоих.

Он придвинулся к окну и невидяще уставился на улицу.

— Рей просил меня выйти за него замуж, Орри. Он не двигался. Не сводил глаз с муравья.

— Я приняла его предложение. Нет сил взглянуть на нее.

— Но я навсегда останусь твоей матерью, Орри, что бы ни случилось. Если я люблю Рея, это не значит, что я стала меньше любить тебя. Орри, пожалуйста…

Муравей метнулся в одну сторону, и Орри придавил его большим пальцем, прежде чем тот успел метнуться в другую.

Этим вечером в столовой было «Бинго», но Орри не пошел.

— Я просто не могу смотреть на них, когда они вместе, — объяснил он Тесс.

Она попробовала его переубедить:

— Это, конечно, не мое дело, Орри. Но Гудкинды, в самом деле, хорошие люди. Все в городе так считают.

— Он не нравится мне, Тесс. Я старался, честно. Но он мне никак не нравится. Он не мой отец. Он никогда не сможет стать моим отцом.

— Да, но есть и обратная сторона, Орри. — Она провела пальцами по его лицу. — Нам не придется прощаться, когда лето кончится. Ты останешься здесь.

— Рей все равно не на нашей стороне. Он иногда говорит такое, Тесс…

— Я ему не нравлюсь, да?

Желтая лунная дорожка пересекала поверхность озера. Он греб, пока они не оказались в полной темноте, и шум с берега стал далеким и едва различимым, тогда он втащил весла в лодку. Они дрейфовали, лежа рядом, звездное небо сливалось с озером, и они были единственным пятном на его поверхности.

Прошло немало времени, прежде чем она заговорила:

— Если ты в самом деле так его ненавидишь, Орри, есть выход. — Лодка покачнулась, когда она шагнула на корму. — С Реем может что-нибудь приключиться.

Он подтянулся и сел на скамейку на носу. Руки обнимают колени, бейсболист, готовый ловить каждое поданное ей слово.

Она внимательно посмотрела на него: наморщенный лоб, предательски вздымающаяся грудь. Она начала говорить, не дав ночи сильнее сжать их в своих объятиях, и ее рассказ не был похож на те рассказы, которыми матери утешают напуганных детей.

— «Форт Бампоу» — это место, где определяется будущее людей, хорошее или плохое. А по цветам, которые видит Кит, можно узнать, какое именно это будущее.

— Что-то вроде перекрестка?

— Точно. — Горловой нервный смешок. — Но только Кит называет это «станциями судьбы».

Она опустила руку в воду и оглядела озеро, словно кто-то здесь мог их подслушивать.

— Но у нас их совсем немного. Вот почему большинство из нас идет по жизни, не испытывая ничего плохого. В других местах, в Индии, Китае, «станции судьбы» повсюду, говорит Кит. У родников, в пагодах — везде, где собираются люди. Вот почему у них все время происходят какие-то бедствия, за один раз может погибнуть миллион человек.

— Откуда она это знает? — спросил он, в его голосе явственно звучало недоверие.

— Не знаю, — отрезала она, мгновенно разъяряясь от его скептицизма. — Просто знает — и все. Ты не обязан мне верить, Орри. Но она говорит, в Америке когда-нибудь такие станции тоже будут повсюду. Но не такие, как в Индии или Китае. Здесь это, скорее всего, будут площадки для гольфа и рестораны быстрого питания.

Он боялся, что его вывернет наизнанку, что он перевернет лодку.

— Площадки для гольфа и «Макдональдсы»! — Он сотрясался с головы до пят, силясь перебороть смех. — Ты меня разыгрываешь, да? Это ее предки рассказали ей такую чушь? — «Как Тесс может быть такой легковерной? И насколько, по ее мнению, легковерен я?»

— Нет, ее родители ничего не знают. Они ни во что не вмешиваются, только если происходит что-то по-настоящему важное и Кит нужно их присутствие. То, что Кит знает, она просто знает.

— Значит, она посмотрит на Рея и узнает, случится ли с ним что-нибудь?

Тесс серьезно кивнула.

— Но цвета она видит только в «Бампоу».

— А если она увидит, что ничего не должно произойти?

— Нет, тут дело в другом, Орри. — Она снова оглядела озеро, словно еще раз обдумывая то, что делает. — Цвет людей меняется все время, иногда от лунки к лунке. Единственный цвет, который имеет значение, тот, с которым ты покидаешь «Форт».

— Но она сказала, я терракотовый. Что, мой цвет не меняется?

— Красно-коричневая у тебя только аура, а все остальное меняется. Кит следит, чтобы ты уходил с безопасным цветом. Я попросила ее.

— Безопасный цвет? Нет, это уж слишком, Тесс…

— Хуже всего белый. Он означает, что нехорошее произойдет совсем скоро. Оттенки синего лучше всего. Особенно лавандовый. За него меня любит Кит. С синими не случается ничего недоброго. А есть промежуточные цвета. Мандариновый. Амарантовый. Кит знает больше цветов, чем живет народу в Китае.

— Значит, если я приведу Рея в «Форт»…

— Тогда останется лишь проследить, чтобы он вышел… в нужный момент.

— А потом?

— Не знаю. Кит никогда не знает точно. Только то, что кое-что произойдет.

— Это безумие.

— Но это правда, Орри. Кит знала про твоего отца. А пару лет назад, когда отец Рея, папаша Гудкинд, играл с друзьями из «Ротари-клаб» в «Форте», он вышел белый. Кит сказала: долго он не протянет, — и через несколько дней он утонул. Вот так. Она не знала, что он утонет, но знала, что умрет.

Орри глотнул, с шумом втянул в себя воздух.

— Я ненавижу Рея, но не настолько, Господи. — Он снова глотнул и вдохнул. — Я не желаю ему смерти, не хочу.

— Тогда, может, тебе нужно, чтобы он ушел с одним из промежуточных цветов?

— Да. Какой-нибудь такой, чтобы он держался подальше от нас с мамой. Так будет лучше.

Кит отнеслась к этому без восторга.

— Ты ему все рассказала, Тесс? Все?

— Ему нужна помощь. Он никому не расскажет. Он обещал. Орри закивал с чистосердечным видом.

— Но ты тоже обещала, Тесс, а что сделала? Я знала, ты слишком часто с ним видишься, я знала, что так будет.

— Он никому не расскажет, Кит. Никому.

— Никому, клянусь.

— Это было между нами, Тесс. Ни для кого больше. Наша тайна. То, что отличало нас от других.

Тесс изучала пряжки на туфлях.

— Прости, — заговорила она, потупившись, облизнула губы, краем глаза следя за реакцией подруги, исподтишка улыбнулась Орри. — Но сделай это для меня, Кит? Мы же лучшие подруги и…

Кит стащила с носа очки, поплевала на стекла и протерла краем подола.

— Скажи-ка мне, Терракотовый Мальчик, — деловито начала она, — когда ты собираешься привести своего приятеля?

— Как можно скорее.

— Что ж, приводи.

— Но помни, я не хочу его смерти и ничего такого.

— Он хочет какой-нибудь промежуточный цвет, Кит.

Рей Гудкинд заключил сделку.

— Я пойду играть при одном условии, Орс. Ты подстрижешься.

Орри не стал колебаться. Дело того стоит. Кроме того, волосы вернутся, а вот Рей, скорее всего, нет.

— Чудесно, — одобрила мама. — Вы, мальчики, прекрасно проведете время. — Сказать в этот момент что-нибудь еще она не решилась.

Как было договорено, Орри с Реем приехали в среду поздно вечером, как только опустился занавес за последним участником еженедельного шоу талантов Гудкинда. Последним номером было «Yesterday», последовательно исполняемое трубой, мандолиной, аккордеоном и меццо-сопрано из Нью-Рошели. Когда Тесс встретила их под хвостом енота, Рей все еще мурлыкал мелодию.

— Здравствуйте, мистер Гудкинд, — сказала она и тут же воскликнула, не веря своим глазам: — Боже! Что с твоими волосами, Орри?

— Это была идея Рея, — ответил он угрюмо.

— Нельзя не признать, юная леди, что так он гораздо больше похож на человека.

Тесс улыбнулась, словно что-то щекотало ее изнутри, и отдала им мячи, клюшки и счетные карточки.

Кит заперла кассу и включила неоновый указатель на девятый маршрут. Орри и Рей будут последними посетителями этим вечером.

Кит с Тесс наблюдали, стоя у забора. Когда цвет Рея изменится должным образом, Кит сделает шаг вперед и скажет, что ей придется закрывать, потому что ее отец заболел, и поведет их обоих к выходу, выдав билеты на повторное посещение. Просто.

Действенно. Надежно. Только ничего не происходило. Они переходили от лунки к лунке, а Кит молчала.

Обескураженный, Орри заспешил, подгоняемый настойчивыми окриками Рея, его ядовитыми наставлениями.

«Сильнее согни колени, Орс. Спину выпрями. Подбородок выше. Выше подбородок! Я сказал, выше подбородок!»

«Рука и глаз работают вместе. В этом все дело, Орс».

«Не будь размазней, сынок. Направляй мяч».

«Повезло, Орс, идея никуда не годная, но выполнено блестяще!»

К восемнадцатой лунке «КОШМАР НЭТТИ» Орри был уверен, что талант Кит — ерунда, а Рей навсегда останется частью его жизни. Еще хуже то, что Рей обставил его на тридцать очков. Идиот в ударе!

Восемь боксерских груш, развешанных вокруг идентификационной метки, оставляли мало места для маневра. На каждой груше был изображен злобный воин-ирокез с томагавком и ножом. Все это называлось «перчаткой», предполагалось, что игрок каким-то образом сумеет добраться до лунки. А там поджидала вторая часть испытания: саму лунку заслоняли три гризли, они бродили кругами, время от времени поднимаясь на задние лапы. Позиция, с которой лучше всего было бить, все время изменялась.

Орри впихнулся между покачивающимися ирокезами и ударил. Мяч медленно выкатился из-под воинов и замер неподалеку от гризли.

Рей пробился к метке.

— Дай-ка я покажу, как это делается, сынок!

Он неловко вывернул назад левую руку, отодвигая в сторону двоих кожаных воинов и придерживая их, — рука хоть и прямая, дрожала от напряжения. С пылающим лицом он вышел на метку, силясь направить мяч свободной рукой. Он развернулся, и в тот же миг оба ирокеза вырвались на свободу. Сорвавшись, они ударили по Рею, с силой швырнув его на пластиковое покрытие. Мяч сорвался с метки, стукнулся о «покойника» Орри, закатив его под гризли, мяч Орри прокатился по краю лунки, метнулся влево под зад второго медведя, прежде чем третий бесцеремонно забил его лапой. Мяч упал в лунку, гризли замерли.

Орри смотрел на свой мяч, разинув рот.

— Гм… разве это не «в одно касание»?

Рей выбрался из-под кожаных злодеев и поднялся на ноги. У него кровоточила губа.

— Черт, — сказал он, — кажется, я сломал зуб. Господи. Поверить не могу.

— Разве это не «в одно касание»? — снова спросил Орри.

Рей ощупал щеку, пытаясь оценить ущерб.

— Нет, конечно, — возмутился он.

— Но я ударил только один раз…

— Это не одно касание, Орс, ничего подобного. Мяч вылетел.

— Но…

Их прервала Кит, Тесс держалась на шаг позади.

— Прошу прощения, — сказала она вежливо, совсем не похоже на себя.

Сердце Орри пустилось в галоп. Он уставился на Рея, пытаясь представить его цвет. Какой-нибудь цвет. Кит пересказала историю о болезни отца.

— Но погоди минутку, — запротестовал Рей. — Я чуть не убился, а теперь…

Она всучила им бумажки. Пара билетов на дополнительное посещение.

Рей нахмурился, разбирая надпись на них.

— Что ж, думаю, это справедливо, учитывая, сколько мы уже прошли.

— Прошу вас, мне в самом деле нужно закрывать. — Кит забрала у них клюшки и погнала их к выходу.

Рей убрал билеты в бумажник.

— Должно быть, лодыжку подвернул, — сморщился он, хромая к выходу. — Эта восемнадцатая лунка опасна.

Орри обернулся назад.

— Какой цвет? — спросил он Тесс. Она покачала головой.

— Ты просил какой-нибудь промежуточный… — пробормотала Кит, не разжимая губ. — Давай быстрее, пока он не поменялся. И пока у тебя он тоже не поменялся.

— Прошу прощения? — сказал Рей.

— Ничего, — ответил Орри, проталкивая Рея в турникет.

Мама Орри возилась с ушибами и ранами Рея, а Орри отправился спать.

— Вот не думала, что миниатюрный гольф такой опасный вид спорта, — сказала она, явно изумленная.

Орри казалось, он всю ночь не сомкнет глаз. Вообще не сможет спать, пока промежуточный цвет делает то, что должен делать. Но ни одна мысль не побеспокоила его, он сразу провалился в сон.

Восходящее солнце окрасило оконную раму, но его разбудил не свет, а шум за окном. Он посмотрел в окно, но увидел только ряд кедров и грязное небо. Пахло дымом.

— Мам, — позвал он, — мама? — Но ее кровать была пуста. Не тронута с прошлого вечера. Его охватила паника. Он рванулся к двери, притормозил. Вернулся за джинсами. Натянул и выбежал наружу.

Главный корпус был охвачен пламенем. Огонь еще не добрался до флигелей и до квартиры Рея, но быстро продвигался в том направлении.

— Мама! — закричал Орри.

Но всеобщее внимание было приковано к огню, пожарная команда в полной выкладке и добровольцы с озера Арнольд, тяжело дыша, бежали по дороге.

Промежуточные цвета не убивают. Ему говорили, что не убивают. Если только Кит не солгала. Выставила Рея с чем-то иным, не с промежуточным цветом.

Он должен спасти мать. Должен. Но как?

Крыльцо горело. Ни войти, ни выйти. Разве только через окна. Почему их не видно в окнах? Неужели он уже опоздал? Однажды, много лет назад, на их улице был пожар. Когда прибыли пожарные, она нашли парочку на полу у кровати, они не сгорели, но задохнулись в дыму. Неужели Рея и его мать постигла та же участь?

Охваченный этой мыслью, тщательно обдумывая каждый шаг, он двинулся к зданию. В лицо дохнуло жаром, опалило грудь. У него за спиной раздался пронзительный крик:

— Орри, боже мой, Орри! Что ты делаешь? Развернулся. Увидел выбежавшую из толпы мать. В халате.

Рек рядом с ней. Одной рукой обнимает ее за талию. Другая рука у нее на плече. Не пускает ее дальше.

Радость захлестнула его. Радость за них обоих.

«Мама», — попытался он сказать, но горло пересохло. «Мама!» — хотел крикнуть он, но получился только хрип.

Перекрытия трещали, кряхтели в агонии, потолок рухнул на пол, снопы искр и языки пламени рванулись на второй этаж, охватывая стропила, покрывая копотью и заставляя лопаться окна.

Летели обломки. Хлопья пепла садились ему на спину. Он видел ужас на лице матери, испуганное лицо Рея, двинулся к ним, чудесным образом не пострадавшим.

Пожарная бригада теперь уступила дорогу добровольным пожарным с озера Арнольд. Работали насосы. Со стороны озера тянулись шланги.

По что-то пошло не так. Зеваки, собравшиеся рядом с Реем и матерью, разбегались, отскакивали в стороны, оставляя их, чье внимание было сосредоточено только на нем, в одиночестве. Орри увидел, в чем причина.

Большой небесно-голубой «Крайслер» приближался к ним, набирая скорость, беззвучно скатываясь по идущей под уклон дороге мимо домиков с номерами от одного до двенадцати. Орри замахал руками, пытаясь предупредить их, голос так и не вернулся.

Мать обернулась. Поздно. «Крайслер» грубо отшвырнул ее в сторону, отбросил в заросли кустарника, словно куклу. Но Рей. Рей совсем другое дело.

Машина поддела его капотом, и он распластался на нем, словно девственница на жертвеннике. Пижамные штаны зацепились за фигурку на капоте. Халат обмотался вокруг шеи, пояс застрял в «дворниках».

Орри взглянул на номер. Онтарио. И когда автомобиль прокатился мимо, он увидел бегущего следом за ним старика, того самого, которого видел в «Форте Бампоу», старика, клюшки за которым носили его внуки, которому угрожала Кит. С заднего сиденья глядела его жена. Беспомощная. Ее кресло на колесах было сложено.

— Рей. — Орри, всхлипывая, кинулся за ним вслед. Но Рей ничего не слышал, глаза с недоверием смотрели в приближающуюся вечность. Где же была его расчудесная противопожарная система?

Орри не стал смотреть, как «Крайслер» снес остатки крыльца. Не стал смотреть, как на него с жадностью набросилось пламя. Не слышал криков Рея. Не стал дожидаться взрыва.

Он побежал к матери, но вокруг нее уже собрались люди. Он не мог понять, жива она или нет, а спрашивать побоялся. Он попятился. Если бы стать невидимым. Пошел. Побежал. Помчался.

И не останавливался, пока не оказался у ног большого индейца. Первый раз он заметил медную табличку, приделанную к мокасину. «Памяти Чингачгука». А затем, над ним, он увидел Кит. Парящий ангел мщения.

— Ты сказала — он ушел с промежуточным цветом. Ты так сказала.

Она смотрела вниз с лестницы, в руке кисть, ее нисколько не смутило это вторжение.

— Что привело тебя сюда в такую рань, Терракотовый Мальчик? Твое желание осуществилось?

— Этого я не желал.

— Да ну? В самом деле? — Она обмакнула кисточку в ведро и провела ею по груди Чингачгука.

— Орри! — окликнула его от шестнадцатой лунки Тесс. Она прислонила грабли к козлам со сломанными «рогами» и помчалась по гравиевой дорожке, из-под ног у нее выпрыгивали камешки. — Боже мой, что случилось?

У него были порезаны ноги. Грудь и плечи в золе. Он попытался заговорить, но из глаз хлынули слезы.

— Рей. И мама тоже, — сказал он. — Пожар. Все здание.

— О, Орри, как мне жаль, — она обхватила его руками, уткнулась ему в шею и зарыдала вместе с ним.

Он мягко отстранил Тесс. И снова набросился на Кит:

— Ты сказала, он уйдет с промежуточным цветом.

— Нет. Это говорил ты. Это говорила Тесс. — Она сунула кисть в ведро. — Я ничего не обещала. — Ведро с грохотом упало, вода брызнула в стороны, вылилась под ноги индейцу.

— Но моя мама… При чем тут моя мама? — Он сжал кулаки. — Никто ни слова не говорил, что она пострадает.

Кит наклонилась над ним, дыша ему в лицо.

— Такова жизнь, Терракотовый Мальчик, разве нет? Тесс коснулась его руки.

— Иногда, Орри, люди с недоброй судьбой забирают с собой окружающих. Это происходит постоянно. Например, при крушении самолетов. Все, что нужно, единственный белый на борту, а расплачиваются все, не важно, какого цвета они сами.

— Даже лавандовые, — добавила Кит, нежно глядя на Тесс.

— Она так просто не отделается, Тесс. Я собираюсь все рассказать.

— Но кому ты расскажешь, Орри?

— Да, Терракотовый Мальчик, кому?

— Подумай сам, Орри, Кит и не от чего отделываться. Она же ни в чем не виновата. Она просто видит цвета, никто не сможет доказать ни этого, ни обратного.

Кит ухмыльнулась, уголки ее губ едва не подтянулись к ушам.

— С другой стороны, может, тебе и стоит кому-нибудь рассказать.

— Прекрати издеваться над ним, Кит, — резко оборвала ее Тесс.

Кит спрыгнула на землю и развернулась. Она наклонила стремянку и сложила ее.

Тесс заботливо вытерла слезы со щек Орри.

— Если расскажешь, все просто решат, что ты ненормальный.

— А если они тебе и поверят, Терракотовый Мальчик, виноват будешь все равно ты. — Лицо Кит исказилось от гнева, побагровело, на нем проступили все жилки. — Это ты привел сюда Рея Гудкинда. До вчерашнего вечера он ни разу не бывал в «Форте».

Тесс притянула его к себе:

— Ты ничего не можешь исправить, Орри. Мы ничего не можем исправить.

Он попятился назад, остановился.

— Идем со мной, Тесс. Мне нужно идти… узнать, что с мамой.

— Да. Иди, Тесс. — Кит с грохотом поволокла стремянку к чулану.

Тесс сглотнула.

— Я не могу, — сказала она смущенно. — Она не скажет мне, какого я сейчас цвета, пока ты не уйдешь, Орри. Лучше уезжай с озера. Но и тебе нельзя уходить, пока ты не узнаешь цвет. Пожалуйста, Кит, скажи ему. Прошу.

Лестница грохнулась об землю, съехав со шляпки чугунной поганки. Кит подошла, остановилась рядом с пластиковым бобром, провела ногтями по его хребту.

— Надеюсь, ты уедешь очень, очень скоро, Терракотовый

Мальчик.

— Не суй нос не в свое дело.

— Какой блистательный выпад! Терракотовый Мальчик само остроумие.

— Мы с тобой еще встретимся.

— Правда? — ощетинилась она, брови сошлись, похожие на гусениц. — Все зависит от того, какого цвета ты будешь, проходя через ворота.

— Мне плевать, какого я цвета.

— Отлично. Потому что я не собираюсь сообщать тебе. Она схватила Тесс за руку.

— Идем.

Тесс чмокнула его в щеку.

— Нет, — зарыдала она. — Тебе нельзя уходить, не зная. Скажи ему, Кит. Умоляю. — Но ее подруга осталась непреклонна.

Он пожал ее руку, неохотно отпустил.

— Я вернусь за тобой, — шепнул он отважно, закрыл глаза и направился к выходу.

Замок ворот громко защелкнулся у него за спиной. Его поразила безнадежность этого звука.

Кит помахала перед ним ключом. Она улыбнулась, зубы блестели, словно костяные кинжалы.

— Тебе повезло, Терракотовый Мальчик. Твой цвет изменился в последнюю секунду, боюсь, ты вышел с весьма банальной промежуточной расцветкой. — Она вздохнула. — Боюсь, всем нам просто придется быть осторожнее.

Орри смотрел на запертые ворота, пытаясь заговорить, но на ум ничего не приходило. Он брел к стоянке, пошатываясь, словно хлебнул водки.

Кит окликнула его, перевесившись через забор.

— Еще кое-что.

Он поднял голову. Кивнул.

— У терракотовых мальчиков с киноварным оттенком матерей тоже нет.

Он шагал по дороге, не заметив, что Тесс решилась идти за ним Не узнал, не сопоставил простые факты вплоть до того дня, когда за ним приехали тетя Кон и дядя Нил. Случайно увидел в газете на столе шерифа ее фотографию и заметку о местной девчонке, которую неизвестный водитель, скрывшийся с места преступления, сбил прямо за воротами мини-гольфа «Форт Бампоу».

Тупица.

Тупой, как тот, кто ныряет со скалы в отлив.

— Я так и знала, — сказала Холли, скорее удовлетворенно, чем рассерженно.

Полицейский отдал ему штрафной талон.

— Трое детей и симпатичная жена… Не стоит рисковать жизнями родных, приятель.

Глаза впились в поворот 21.

— Но не переживай. — Полицейский хлопнул по крыше мини-вэна и медленно пошел к своей машине, все еще мигающей синими и красными огнями.

— Какой приятный человек, — жизнерадостно заметила Холли. Он затаил дыхание. Повернул ключ. Нажал на педаль. Но машина отказывалась ехать. Жирная железная корова завязла в песке.

— Что еще? — Холли, кажется, считает, что он может ответить.

Глаза впились в поворот 21. Коп забарабанил в стекло.

— Посмотри-ка, что у тебя делается сзади, приятель. Две шины спустили. Просто лопнули.

Они вышли. Осмотрели поломку.

— Вниз по дороге есть отличный мини-гольф, и хозяйка там отличная женщина, — сказал полицейский. — Может, вам отправиться туда вместе с ребятами, пока ваш папочка ждет буксир? Там будет весело.

— Нет, — сказал он. — Они останутся со мной. Холли как-то странно поглядела на него. Ненадолго расстаться, прямо сейчас, будет полезно им обоим.

— Не глупи, Орри. Встретимся на этом месте. Детям здесь нечего делать.

Мальчишки ликовали.

Конечно, она права. К тому же, что он может сделать, чтобы не выглядеть при этом полным кретином? Когда рядом еще и коп? Холли с детьми забирались в полицейскую машину.

— Вы не поверите, — говорила Холли, — но мальчики еще несколько миль назад просили нас остановиться у мини-гольфа.

— Наверное, судьба, — отозвался коп. Глаза впились в поворот 21.

Сверчки трещали вдоль дороги. Целый оркестр, только без ударных. Было странно слышать их среди бела дня.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. В животе похолодело. В голове сумбур.

Взглянул на дорожную карту. Атлас автомобильных дорог. Комиксы. Вышел размять ноги.

Заметил на горизонте «Грейхаунд». За ним белая «Хонда».

Самое подходящее время снова начать курить. Если бы только было что.

Буксировочного троса не видно.

«Грейхаунд» ближе. Гораздо ближе.

Белая «Хонда» рвется вперед, расстояние быстро сокращается. Слишком быстро.

Он стоит неподвижно. Пытается разогнать туман в голове. Пытается стряхнуть с себя проклятие. Как бы не так. Он заслужил это. Видит пластикового Чингачгука, охраняющего «Форт Бампоу», локоть согнут, кулак сжат, средний палец нагло устремлен в небо. Видит детей, Холли ведет их к кассе под распластавшимся енотом: «Добро пожаловать!» — написано у зверя на хвосте. Видит женщину в кассе. Коротенькая. Грушевидная. Тело складками нависает над стулом. Видит усмешку, расползающуюся по ее физиономии. Слышит ее вопрос: «Так когда умер ваш отец, ребята?»

Зоран Живкович

Мастер

Пер. Д. Шукшина

Зоран Живкович — ведущий югославский автор и критик в области художественной литературы. Он родился в Белграде в 1948 году, там же окончил университет и получил кандидатскую и докторскую степени. Сейчас он с женой и сыновьями-двойняшками по-прежнему проживает в Белграде.

Рассказ — «Мастер» вошел в состав сборника «Семь прикосновений музыки», который выходил по частям в «British Magazine Interzone» с конца 2001-го по начало 2002-го. Отдельной книгой сборник вышел в Белграде в издательстве «Полярис».

С полицейской точки зрения случай был простейший. Господин Томази, скрипичный мастер, совершил самоубийство, выпрыгнув из окна мансарды своего четырехэтажного дома, в котором жил и где имел мастерскую. О трагическом случае сообщили двое очевидцев, проходивших по площади ранним утром, — помощники пекаря, разносившие хлеб. Когда, испуганные, после недолгих колебаний они подошли к месту, куда несчастный упал, тот уже не подавал признаков жизни, хотя внешних повреждений заметно не было.

Следователь Муратори, прибывший вскоре на место происшествия, узнал от взволнованных юношей, впервые непосредственно столкнувшихся со смертью, что ничего не предвещало падения тела. Не было слышно никаких звуков вплоть до тупого удара тела о тротуар — он показался внезапным глухим выстрелом, который напугал голубей у небольшого фонтана в центре площади, и те разлетелись. Большинство самоубийц, кончающих с собой прыжком с высоты, издают крик, шагнув в пустоту, — тогда, когда поздно что-либо менять. Лишь те, кто абсолютно уверен в правильности своего поступка, остаются безмолвными до конца.

Осмотрев дом, следователь Муратори легко определил, откуда выбросился господин Томази. Единственное открытое окно было в мансарде. Конечно, можно было прыгнуть и с крыши, но самоубийце для своей цели не было причин использовать такое труднодоступное место при наличии гораздо более удобного. Быть может, странно ожидать такого от самоубийц, но полицейский из опыта знал, что они, как правило, стараются не осложнять себе последние минуты жизни.

Осмотр внутри дома не дал ничего, что могло бы свидетельствовать против версии самоубийства. Наоборот. Когда следователь поднялся до мансарды, выходящей окном на площадь, он обнаружил, что она заперта изнутри. Это было типичной мерой предосторожности, характерной для тех, кто не хочет, чтобы им помешали в осуществлении их намерений. Дверь пришлось выбить, поскольку ключ было не вытолкнуть снаружи из замка и, следовательно, нельзя было воспользоваться отмычкой. Маленькая комната была обставлена скудно: стол, четыре стула, небольшая кровать, умывальник с тазом и кувшином в углу, довольно большое зеркало. Не было ни ковра на полу, ни занавесок на окне, ни картин на стенах.

Как объяснил господин Умбертини — высокий худой мужчина около тридцати лет, помощник покойного скрипичного мастера, единственный, кто с ним жил в доме, — эта комната использовалась исключительно для окончательной проверки нового инструмента. В подобных случаях господин Томази уходил в мансарду и некоторое время играл там в одиночестве. Выходил мастер или с улыбкой на лице, означающей, что он доволен своей работой, или с охапкой щепок и оборванных струн — тогда ему лучше было не попадаться на глаза.

Старания следователя и помогавшего ему заметно потрясенного господина Умбертини найти прощальное письмо успехом не увенчались. В этом не было ничего необычного. Послания такого рода в основном оставляют те, кто на самом деле не хочет кончать с собой, но все же в конце концов это делают. Решительные самоубийцы не считают нужным объяснять свой поступок миру или оправдываться перед ним, равно как и прощаться. Судя по всему, случай господина Томази относился как раз к последним. Человек твердо решился на этот шаг и претворил свою решимость в действительность не раздумывая. Это был пример, который можно использовать в полицейских учебниках. Ясный и бесспорный. Больше выяснять было нечего. Правда, побуждения, заставившие уважаемого скрипичного мастера наложить на себя руки, были не установлены, но они и не интересовали земное правосудие. Пусть ими займется небесное. Впрочем, только оно и может знать, что было на уме самоубийцы.

Следователь Муратори велел господину Умбертини собрать свои вещи и покинуть дом, чтобы его можно было опечатать до разбирательства о наследстве. Помощник мастера хотел что-то заметить или добавить — по этому поводу или по какому-нибудь другому, — но сдержался. Это было хорошо. Так или иначе, все было сказано, и полицейский не мог помочь несчастному, оказавшемуся вдруг на улице. В конце концов, бывает и гораздо хуже. Этот уж как-нибудь выкрутится. Человек, который изучил ремесло изготовления скрипок у мастера Томази, не останется без куска хлеба. С такой рекомендацией он без проблем может получить место у какого-нибудь мастера или даже открыть собственную мастерскую.

Опытный полицейский редко ошибался в оценке людей и их судеб, однако здесь произошло именно это. Господин Умбертини не стал искать новое место или пытаться самостоятельно заниматься изготовлением скрипок. На деньги, скопленные за много лет, он снял скромную комнату в одной из узких улочек, ведущих от площади, где он жил раньше. Плата была невысокой, поскольку комната находилась в полуподвале и была довольно сырой. Ему это не особенно мешало, поскольку в ней он только ночевал.

Большую часть времени господин Умбертини проводил в трактире неподалеку от дома мастера. Прежде он никогда не ходил туда, поскольку не был склонен к алкоголю, к тому же трактир пользовался дурной славой из-за собирающейся там публики. Теперь обе эти причины отпали. Он стал пить, поначалу умеренно, чтобы почувствовать легкую оглушенность, а потом все больше и больше, неощутимо перейдя границу, за которой человек становится алкоголиком. В трактире подавали только дешевое дрянное спиртное, от которого у господина Умбертини после пробуждения в грязной подвальной постели долго болела голова, но он тем не менее снова шел туда.

Завсегдатаи трактира поначалу приняли нового посетителя с подозрением, избегая его общества. Прилично выглядевший, с хорошими манерами, он не был частью их мира. Но по мере того как проходило время и он становился все более похож на них по внешнему облику и поведению, к нему понемногу стали относиться с большим доверием. Он уже не пил в одиночестве, к нему всегда кто-нибудь присоединялся, и в конце концов все места за столом оказывались заняты. Это была весьма пестрая компания, в которой господин Умбертини еще несколько месяцев назад и представить себя не мог: угрюмые наемники из полка, расквартированного в предместье, тощие и гнилозубые шлюхи, карманники, возвращавшиеся из походов по рынкам, оборванные калеки-нищие.

Хотя господин Умбертини вовсе не желал разговаривать с подобными людьми, как, впрочем, и с кем бы то ни было другим, на эту тему, избежать ее стало невозможно, лишь только их отношение к бывшему помощнику знаменитого скрипичного мастера, а ныне — горькому пьянице стало достаточно близким, чтобы сдержанность исчезла. В отличие от полиции, которая не нашла нужным углубляться в причины самоубийства мастера, тайна эта не переставала обсуждаться любопытными завсегдатаями. На господина Умбертини пытались воздействовать самыми разными способами — от лести до угроз, — но он не проронил ни слова. Однако он не мог не слышать все те предположения, что излагали его товарищи по пьянству за столом в трактире сквозь густой, застоявшийся табачный дым и резкий запах кислого пива. Один из наемников, человек с черной повязкой на левом глазу и иссеченным шрамами лицом, утверждал, что слышал из надежных источников — за всей этой историей стоит наследственное сумасшествие. Дед по отцу господина Томази, столяр из ближайшего села, также лишил себя жизни, правда гораздо более мучительным способом. В минуту помрачения ума он заперся в мастерской и стал загонять себе в тело острые инструменты, какие попадались ему на глаза. Каждая рана по отдельности смертельной не была, но, в конце концов, после долгих мучений, он умер от потери крови, не издав ни звука за все время самоистязания. Когда домашние вломились в мастерскую, они увидели жуткое зрелище. Тело столяра, лежавшее на полу с раскинутыми руками, будто горизонтальное распятие, походило на некоего ежа с тридцатью тремя иголками. У жены, бывшей на пятом месяце, случился выкидыш, а единственного четырехлетнего сына потом всю жизнь преследовали ночные кошмары, от которых он просыпался с криком.

Господин Умбертини легко мог опровергнуть эту историю, но не стал. Он знал в первые годы ученичества деда по отцу своего мастера. Тот был часовщиком здесь, в городе, и умер в глубокой старости во сне, когда отказало ослабевшее сердце. Он пережил жену на несколько лет и оставил после себя семерых детей. Третий ребенок, первый сын после двух дочерей, стал отцом господина Томази; это был жизнерадостный и довольно распущенный человек, явно не отягощенный никакими мрачными детскими воспоминаниями, и умер он, подавившись рыбьей костью, когда неосторожно смеялся за едой. Младший из двоих его сыновей, Альберто, еще юношей получил отцовскую мастерскую по изготовлению и ремонту скрипок, поскольку унаследовал от матери тонкий слух. Уже вскоре он стал только делать скрипки, со временем став знаменитым за свое исключительное мастерство.

У одной из шлюх, в изношенном (несмотря на возраст чуть-чуть за двадцать) облике которой еще можно было разглядеть следы былой красоты, имелась другая версия. Как она узнала от человека, которому можно абсолютно доверять, причиной самоубийства господина Томази стала неразделенная любовь. Этой весной в городе побывал бродячий цирк, который давал представления на площади. Большинство номеров сопровождали своей игрой трое музыкантов. Среди них была цыганка, игравшая на скрипке. Мастер поначалу был очень недоволен ежевечерним шумом возле своего дома, но когда увидел эту девушку, то смягчился.

Каждый вечер он подходил к окну и якобы смотрел на происходящее на площади, на самом же деле глаз не спуская с молодой цыганки. Наконец после одного представления мастер спустился к ней, взяв самый лучший свой инструмент. Он позвал ее к себе и предложил играть на своей скрипке только для него в течение всей ночи, пообещав щедро наградить. Девушка немного пошепталась с остальными музыкантами и согласилась. Когда утром она вышла из дома господина Томази, то несла драгоценный инструмент, завернутый в коричневое тонкое сукно.

На следующий вечер мастер нетерпеливо ожидал нового выступления циркачей, но никто не появился. Бродячая труппа свернула свои шатры, стоявшие на окраине города, и отправилась дальше. На рассвете господин Томази нанял лошадь и бросился в погоню. Он объездил все окрестности, но циркачей и след простыл. Они словно сквозь землю провалились. Господин Томази вернулся домой, надеясь, что время возьмет свое и он забудет прекрасную скрипачку. Но это ему никак не удавалось. Он все глубже впадал в отчаяние, постепенно утрачивая желание и способность мастерить инструменты. Наконец, погрузившись в полную безнадежность, он решил прекратить мучения.

Помощник покойного мастера знал, что и в этой истории нет ни зернышка истины, но не сказал об этом, в том числе и потому, что не хотел мешать воодушевлению рассказчицы. Правда, в жизни господина Томази была одна печальная любовная история, но она произошла в молодости, когда он только постигал основы мастерства. Между ним и одной дальней родственницей с материнской стороны внезапно вспыхнула любовь. Запретная и тайная, она была весьма бурной, как обычно и случается в таком возрасте. Неизвестно, чем бы все кончилось, если б не вмешалась болезнь. У девушки открылась скоротечная чахотка, и она сгорела буквально за несколько недель. Господин Томази больше никогда не привязывался ни к одной женщине, хотя и не избегал их.

Один карманник, с длинными и ловкими пальцами и лицом, выражающим саму невинность, клялся честью, что ему из первых рук известно, из-за чего покончил с собой господин Томази. Дело было в карточной игре, где мастер потерпел настоящую катастрофу. С некоторого времени он был рабом этой страсти, хотя об этом никто не знал, даже его помощник, живший с ним под одной крышей. Каждую пятницу у мастера тайком собиралась компания картежников, проходя сразу в мансарду, откуда он в конце концов и шагнул в смерть. Окно они завешивали одеялом с кровати, чтобы снаружи ничего не было видно, а потом при свечах начиналась игра, нередко продолжавшаяся до зари.

Как честный человек, скрипичный мастер полагал, что имеет дело с ровней, и не подозревал, что попал в сети хитрых и жестоких шулеров. Вначале они играли с небольшими ставками, и мастер по большей части выигрывал. Но затем удача повернулась к нему спиной. Он начал терять, и не только деньги, но и рассудительность. Он стал повышать ставки в безумной надежде вернуть проигранное, но только увязал еще глубже. Когда у него кончились наличные деньги и драгоценности, он начал подписывать векселя. Так он остался без большого сельского имения, а потом и дома в городе. Однако все это господин Томази еще мог как-то перенести. Но когда карты отняли у него последний драгоценный инструмент, он понял, что опустился на самое дно. До мастера наконец дошло, что он стал жертвой обмана, но было уже поздно. Не сумев смириться с мыслью, что его скрипки попали в руки изворотливых воров, он осудил сам себя на самое тяжкое наказание.

И это, конечно, было выдумкой, но господин Умбертини и на сей раз смолчал. Встречи игроков каждую пятницу, пускай и тайные, не могли бы ускользнуть от его внимания. Кроме того, у господина Томази не было никакого имения, которое он мог бы проиграть. Но гораздо важнее, чем эти мелочи, было то обстоятельство, что игра представляла собой последний порок, которому мастер мог бы предаться, — поскольку испытал все ее последствия, хотя сам никогда и не играл.

Старший брат скрипичного мастера, господин Роберто Томази, еще в молодости стал завсегдатаем казино. Там он довольно скоро оставил свою долю отцовского наследства, потом некоторое время удовлетворял свою страсть благодаря щедрой помощи брата. Альберто долгое время проявлял удивительную снисходительность к слабости Роберто, соглашаясь оплачивать его карточные долги, но однажды тот в приступе ярости из-за того, что ему было отказано в большой сумме, схватил только что законченную скрипку и разбил ее о стену. Братья с той поры никогда больше не виделись, хотя старший слал покаянные письма и даже приходил к дверям младшего.

Хромой попрошайка, утверждавший, что он — внебрачный сын некоего военачальника, терпеливо выслушал все три рассказа, а потом самоуверенно заявил, что на самом деле все было совсем не так. Мастер вообще не совершал самоубийства, как считают все. Он не выпрыгивал из окна, его выбросили оттуда. Кроме двух помощников пекаря есть и третий очевидец. Речь идет об одном нищем, который после злосчастного случая сбежал из города, напуганный тем, чему стал свидетелем, поведав перед этим обо всем своему хромому приятелю.

Этот нищий провел ночь на площади, под какой-то лестницей, а на рассвете его разбудил треск, доносящийся откуда-то сверху. Он, еще толком не проснувшись, начал оглядываться и определил, что звук доносится из открытого окна мансарды в доме скрипичного мастера. Похоже было, что там пытаются что-то разбить, но снизу ничего не было видно. А потом все замолкло, и на некоторое время воцарилась тишина. В тот момент, когда на площадь вышли два помощника пекаря, каждый неся по корзине со свежим хлебом, в окне появился испуганный мастер. Он вцепился в раму, пытаясь сопротивляться кому-то, толкавшему его сзади. Борьба была бесшумной, поэтому юноши ее и не заметили. Они, ни о чем не подозревая, пересекали площадь среди голубей, о чем то болтая.

Давление на спину мастера становилось все сильнее, и его сопротивление в конце концов иссякло. Его словно подтолкнула какая-то огромная рука, он вырвался наружу и беспомощно полетел на мостовую, не издав при этом ни звука. Окно между тем оставалось пустым, как будто мастер сам, по своей воле, бросился вниз. Лишь на миг там мелькнула фигура, да такая жуткая, что от ее вида у наблюдателя, спрятавшегося под лестницей, кровь застыла в жилах. Она исчезла тотчас же, но и одного мгновения было достаточно, чтобы нищий без всяких сомнений узнал, кто это. Нищий просидел, притаившись, в своем укрытии еще долго, не решаясь двинуться с места. Он отважился выйти, лишь когда следователь закончил свой осмотр и тело пострадавшего было убрано.

Ничего необычного, заключил поучительно нищий, что господин Томази в конце концов пал жертвой нечистого. Всякий, кто обещает дьяволу душу в обмен на какую-нибудь временную и тщеславную выгоду, должен понимать, что тот однажды явится за своим. Рано или поздно. Однако у мастера не было причин жаловаться. Ему было дано в течение многих лет наслаждаться славой непревзойденного творца скрипок, хотя, конечно, всем было понятно, что такой талант не может быть от природы.

Вот тогда господин Умбертини впервые почувствовал искушение вмешаться. В отличие от предыдущих эта история была хотя бы отчасти верна. По всей видимости, сам рассказчик и был свидетелем того, что произошло на площади, а вовсе не какой-то его вымышленный, сбежавший приятель. Для человека, пересказывающего чужие слова, он слишком убедительно излагал подробности. Видимо, он просто хотел избежать допроса в полиции. Придуманные же частности были вполне правдоподобны. Без них история не была бы достаточно увлекательна для слушателей. С другой стороны, хотя он того знать и не мог, частности эти имели под собой некоторую основу. Господин Умбертини сдержался и промолчал, кроме всего прочего и потому, что был не готов пускаться в неизбежные обсуждения судьбы мастера, ибо тайна, присутствовавшая здесь, в значительной степени выходила за пределы его понимания.

Он вряд ли бы проговорился о ней, если только какое-то особенное стечение обстоятельств не вынудило бы его сделать это. Проходимцы и бродяги, составлявшие ему компанию в трактире, постепенно стали терять интерес к самоубийству скрипичного мастера, после того как выяснилось, что из его бывшего помощника ничего не вытащить. И сам он привлекал их всё меньше, поскольку обычно проводил время в мрачном молчанки, замкнувшись в себе и сосредоточившись на вине. Собутыльника стали покидать его один за другим, пока он не остался за столом в одиночестве. Единственный, кто обменивался с ним иногда парой слов, был трактирщик.

Однажды дождливым осенним днем господин Умбертини пришел в трактир рано. Там не было еще ни одного посетителя. Господин Умбертини сел за маленький стол с двумя стульями в углу, вблизи очага, и трактирщик без лишних вопросов, только по кивку головы, поставил перед ним три бутылки красного вина и стакан. Он бросил быстрый взгляд на исхудалое, небритое лицо клиента, его запавшие глаза и покрасневший нос, но ничего не сказал. Массивному бородатому хозяину трактира было все равно, как выглядят те, кто заходит в его заведение, лишь бы они платили за то, что заказывают. Не его было дело — предостерегать неумеренных пьяниц, что каждым следующим стаканом они сокращают и без того небольшой кусок жизни, который у них остался. Он, так же молча, забрал несколько монет, которые посетитель положил на стол, спрятал их в глубокий карман штанов под замызганным фартуком и ушел за стойку.

Господин Умбертини уже заканчивал вторую бутылку, когда в трактире появились посетители. Однако совсем не те, каких он привык здесь видеть. Сначала вошел мальчик не старше шести-семи лет. Он прошел к самому большому столу, сел во главе со, достал откуда-то лист бумаги и карандаш и, склонив голову, начал что-то писать мелким почерком. Иногда он брал в руки платок и какое-то время держал его прижатым к носу. За ним появилась особа средних лет, державшая под мышкой груду свернутых свитков. Она уселась возле мальчика, развернула один из свитков и погрузилась в чтение. Ухоженный пожилой господин, присоединившийся к ним вскоре, принес с собой совершенно белую кошку. Он нежно гладил ее, держа на коленях, и что-то шептал ей на ухо. Старушка, вошедшая вслед за ним, на миг застыла на пороге, направив испуганный взгляд сначала на трактирщика, потом на помощника мастера, словно увидела привидения. Резко опустившись на один из еще не занятых стульев, она положила перед собой муфту, рук из которой так и не вынула. Господин, появившийся после нее, был художником. Присоединившись к остальным, он тотчас раскрыл большой альбом, взял кусок угля и занялся каким-то наброском, ловко проводя отрывистые линии. Наконец, последним пришельцем был довольно беспорядочно одетый мужчина со взлохмаченными седыми волосами. Несколько секунд он рылся по карманам, затем нашел там кусок мела и без малейшего стеснения начал что-то писать на деревянной столешнице, стирая то здесь, то там рукавом пиджака с кожаными заплатами на локтях.

Шестеро незнакомцев за большим столом представляли собой крайне необычное зрелище для этого места. Все предыдущие месяцы, которые господин Умбертини провел в трактире, он никогда не видел здесь никого, даже приблизительно похожего на них. Почти столь же невероятным показалось ему и то, что трактирщик совсем не обратил на них внимания. Тот, кто внимательно следил, чтобы ни один посетитель не сидел с пустым стаканом, кто, ничуть не колеблясь, указывал на дверь вознамерившимся посидеть в трактире бесплатно, — сейчас даже не подошел к изысканным гостям, хотя они явно сулили хороший заработок. Вместо этого он направился к столу помощника мастера, махнул по свободному стулу пару раз грязной тряпкой, которую всегда носил с собой, а потом на нее и уселся.

Трактирщик перешел к делу без околичностей. Он заявил, что доподлинно знает, почему покончил с собой господин Томази. Это было довольно неожиданным заявлением, поскольку раньше он никогда не принимал участия в обсуждении этой темы. Казалось, она его вообще не интересует, хотя на досуге он не раз слушал различные истории о самоубийстве господина Томази. Мастер, сказал трактирщик, хотел сделать совершенную скрипку. Он вложил в это годы труда, и все говорило за то, что он на верном пути. Но, к сожалению, нет таких человеческих рук, которым было бы дано достичь совершенства. Вроде бы безупречная, скрипка все же не была божественной, как надеялся мастер. Убедившись в этом после утреннего испытания, господин Томази понял, что ему остался только один выход после такого поражения, и воспользовался им.

На сей раз господин Умбертини не выдержал. Если б рассказ трактирщика был просто ошибочным, он промолчал бы, проигнорировав его, как игнорировал прежние. Но эта история была оскорбительной по сути, и никто, кроме него, не мог вступиться за поруганную честь мастера. Это было долгом по отношению к учителю, который стоял выше зарока, данного господином Умбертини самому себе: никогда никому не рассказывать о том, что произошло в мансарде.

Трактирщик был прав, хотя господин Умбертини и представить не мог, откуда этот неотесанный и жадный продавец скверного вина узнал то, что мастер держал в секрете даже от своего преданного ученика. С бесконечным терпением и тщательностью господин Томази действительно делал совершенную скрипку целых восемнадцать лет. Только под конец господин Умбертини сообразил, что кроется за тем, что его учитель порой уходит в мансарду и долгое время проводит там, запершись изнутри, не взяв с собой инструментов для испытания; в эти часы мастера никто не смел беспокоить.

Однако трактирщик ошибался, когда с некоторым злорадством утверждал, что мастер не преуспел в своем замысле. Подкравшись к двери мансардной комнаты в то судьбоносное утро, когда было предпринято окончательное испытание уникальной скрипки, господин Умбертини первый и единственный раз в жизни услышал звуки небесной гармонии. Очарование этого опыта было столь мощным, — несмотря на дверь, приглушавшую музыку, — что он просто обязан был остаться вблизи дома мастера, а не уехать куда-нибудь в поисках достойного места, хотя и осознавал, что никогда больше не суждено ему пережить подобное.

Господин Умбертини знал, какой вопрос в конце концов задаст ему трактирщик, знал и то, что ответа у него нет. Если мастер действительно сделал совершенную скрипку, то что с ней стало? Или, по крайней мере, с ее остатками, если треск, который слышал нищий на площади, означал, что мастер ее разбил — хотя непонятно, зачем ему было так поступать со своим шедевром. Когда следователь взломал дверь, внутри ничего не обнаружили — ни целого инструмента, ни его раскиданных обломков. Значит, заявил трактирщик, должен существовать еще один, тайный ход в мансарду, через который помощник мастера проник до прихода следователя и уничтожил все следы.

Это было разумное предположение, объяснявшее обе возможности: или что скрипка была совершенна, или что не была. Оно имело лишь один недостаток: оно было неверным. В комнате на последнем этаже не было никакого тайного входа. Оказавшись в конце концов вместе со следователем в мансарде, господин

Умбертини столкнулся в то утро со вторым чудом. Инструмент должен был находиться в комнате, причем целый, однако его там не было. То же обстоятельство, что скрипке следовало быть целой, представляло собой первое чудо.

За некоторое время до того, стоя перед дверью, еще ошеломленный музыкой, только что переставшей звучать, господин Умбертини вдруг услышал изнутри нечто, ужаснувшее его. Он прекрасно знал эти звуки. Подобный треск мог значить только одно — мастер уничтожает дело всей своей жизни! Но почему? Не зная, что предпринять, господин Умбертини быстро опустился на колени и попытался заглянуть в замочную скважину. Если бы в ней не находился ключ, можно было бы многое увидеть, но и сейчас ему удалось разглядеть фигуру господина Томази, который исступленно размахивал скрипкой, держа ее за гриф. Мастер ударял ею по столу, стульям, спинке кровати, по стенам…

Но хотя он вкладывал в удары всю силу необузданного гнева, инструменту ничего не делалось. Скрипка упорно сопротивлялась всем усилиям мастера разбить ее, оставаясь нетронутой, словно он махал ею в воздухе. Не сумев повредить скрипке, даже бросив ее на пол и прыгнув на нее, мастер наконец оступился, сел на край кровати и обхватил голову руками, оставаясь в этой позе, не двигаясь, некоторое время. Затем встал, подошел к окну, схватился за раму, постоял так несколько мгновений, а потом опустил руки и нагнулся вперед. Онемевший господин Умбертини отпрянул от замочной скважины и осел на полу возле двери. Из оцепенения его вывел только стук следователя во входные двери внизу.

Трактирщик повертел головой. Из всех историй, которые он слышал, эта — самая неправдоподобная. Просто счастье, что господин Умбертини не рассказал ее полиции, иначе бы его тотчас взяли под подозрение. Лично он по-прежнему считает, что единственно верное объяснение — тайный вход. А что касается шума, так он шел не оттого, что ломалась скрипка, — просто ее творец, потерпев поражение, колотил руками по чему попало, как это часто делают люди в ярости.

В любом случае, после того как мастер выбросился в окно, его помощник вошел в мансарду и где-то спрятал инструмент. Подождал, пока все утихнет, а потом продал его из-под полы. Скрипка, быть может, и не была совершенна по меркам господина Томази, но уж точно за нее можно было получить хорошие деньги и обеспечить себе на них достойную жизнь. Например, изо дня в день сидеть в трактире, нигде не работая. Но господину Умбертини не о чем беспокоиться. Трактирщик его ни в коем случае не выдаст. Что бы он от этого выгадал? Только потерял бы постоянного клиента, который никогда не клянчит в долг.

Не видя, что еще тут можно добавить, трактирщик вернулся за стойку. Там он принялся лениво протирать стаканы, по-прежнему совершенно игнорируя шестерых посетителей за большим столом. Те посидели еще немного, занятый каждый своим делом, а потом, словно по какому-то сигналу, встали и все вместе покинули трактир, видимо оскорбленные таким явным пренебрежением. Господин Умбертини проводил их взглядом, а затем, словно о чем-то догадавшись, вскочил и поспешил за ними, оставив больше бутылки оплаченного, но не выпитого вина. Больше его никогда здесь не видели.

Некоторое время в трактире судачили об исчезновении господина Умбертини. Можно было услышать клятвенные заверения, что его убили грабители и сбросили в реку, что он поехал искать счастья в Новом Свете, что открыл в другом городе собственную скрипичную мастерскую, а также что заболел проказой и теперь влачит жалкое существование в приюте на каком-то острове. Только трезвый трактирщик, которого невозможно было провести, знал, что все это выдумки и что, как всегда, самое простое объяснение — самое верное: помощник покойного мастера просто-напросто сбежал, боясь, что его, после того как он истратит все неправедно добытые деньги, кто-нибудь все-таки выдаст полиции.

Бентли Литтл

Мать Майи

Пер. Е. Королевой

Бентли Литтл родился в Аризоне, живет в этом штате и в Южной Калифорнии. Он автор двенадцати романов, в числе которых «Откровение», получивший премию Брема Стокера.

«Мать Майи» — третий рассказ Литтла, действие которого разворачивается в современном Финиксе, штат Аризона, его главный герой — детектив. Впервые произведение было опубликовано в сборнике рассказов Литтла «Коллекция».

Было жарко, когда я ехал через пустыню к дому Большого Человека. Он жил сразу за Пинакл-Пик. Когда-то, наверное, здесь стоял один-единственный дом, но сейчас город наступал, и всего несколько миль открытого пространства разделяло его окраины и грязную дорогу, ведущую к поместью Большого Человека.

Я свернул на не отмеченную знаками подъездную дорогу, сбросил скорость, вглядываясь через запыленное лобовое стекло. Большой Человек не прилагал усилий, чтобы облагородить свои земли, но здесь было гораздо больше, чем просто кактусы и камни. Части куклы висели на колючем проволочном заборе: рука, нога, туловище, голова. Мескитовые кресты часовыми возвышались у скотного загона. Залитое кровью пугало с черепом койота на плечах стояло лицом к дороге, вскинув руки.

Я надеялся, он не настолько напуган — или, по крайней мере, не настолько суеверен, — и начал потихоньку выходить из себя, продвигаясь все глубже в пустыню и все дальше от цивилизации. По телефону он не сказал, почему захотел нанять именно меня, сказал только, что у него проблема, требующая разрешения. Но нескольких деталей, которые он сообщил, оказалось достаточно, чтобы подогреть мой интерес.

Его дом стоял на небольшом возвышении, окруженный цереусами, и представлял собой одну из тех благочинных фрэнк-ллойдовских[16] построек, которые пышным цветом цвели здесь в конце пятидесятых — начале шестидесятых, когда сам Мастер открыл свою архитектурную школу северней Скоттсдейла. Сооружение, что и говорить, впечатляющее. Низкое, симметричное, сплошной камень и стекло, оно отлично вписывалось в ландшафт и внушало надежду на будущее, умершую задолго до того, как была построена темная квадратная коробка моего дома в Финиксе. Один из людей Большого Человека вышел встретить меня и проводил внутрь, позволив припарковать мой грязный говномобиль рядом с настоящей армадой сияющих мерседес-бенцев. Внутри дом впечатлял так же, как и снаружи. Много света. Пальмы в кадках. Полы твердолиственного дерева и мебель в тон. Меня провели через широченные двери и впустили в гостиную раз в пять больше всей моей квартиры.

— Он здесь, — объявил шестерка вместо представления. И я наконец встретился с Большим Человеком. Разумеется, я слышал о нем. Да и кто в Финиксе не слышал? Но я никогда не встречался с ним, не видел его и не говорил с ним. Я смотрел на человека перед собой, испытывая разочарование. Я ожидал чего-то более впечатляющего. Сиднея Гринстрита,[17] может быть. Орсона Уэллса.[18] А мне навстречу поднялся с кушетки похожий на Ричарда Дрейфуса[19] человек, пожал мне руку и представился Винсентом Прессменом.

Были времена, когда я даже не стал бы отвечать на его звонок. Я работал исключительно на хороших парней, придерживался всех основных правил, чтобы сохранить лицензию детектива, имел дело только с законопослушными гражданами, попавшими в неприятности. Я по-прежнему старался поступать именно так, когда это было возможно, но теперь уже встречались темные пятна, и, стараясь осмыслить свое поведение, я иногда, одинокими ночами, думал о том, что делаю, и понимал — наверное, я не так уж чист и честен, как мне хотелось бы.

А это всего лишь многословное объяснение того, что теперь я берусь только за те дела, которые вызывают у меня интерес. Ведь в мире так много потерянных собак, пропавших подростков и многоженцев.

А дело Большого Человека меня заинтересовало.

Как я сказал, он поведал немного, но намеки воодушевляли. Вода, превратившаяся в кровь. Тень, двигавшаяся за ним из комнаты в комнату, от дома к дому. Непристойные звонки по отключенному телефону. Он заявил, будто не знает, кто за этим стоит, но у меня сложилось ощущение, что знает. Я решил, что смогу выступить посредником между ними, сведу их вместе, улажу все без суда и без всякой кровавой возни.

По крайней мере, таков был мой план.

Я сел, как было указано, в белое кресло, глядя на Большого Человека, сидевшего напротив, по другую сторону стеклянного кофейного столика. Он прочистил горло.

— Я слышал, вы занимаетесь этой чепухой, всякой сверхъестественной дрянью.

Я пожал плечами.

— Этот дом набивали «жучками» и снимали их, проверяли всеми известными электронными приборами, но никто так и не смог дать объяснения тому, что здесь творится.

— Но вы и не думаете, что в доме есть привидения.

Он сверкнул на меня ледяными стальными глазами, Ричард Дрейфус или нет, я впервые уловил то, что делало Винсента Прессмена самой опасной теневой фигурой на всем Юго-Западе.

— Я сказал вам, кто-то преследует меня.

Я кивнул, стараясь казаться спокойнее, чем был на самом деле.

— А я спросил вас, кто это.

Он вздохнул, потом жестом приказал всем остальным выйти из комнаты. Уставился на меня, глядя прямо в глаза. Я выдержал взгляд, хотя он уже начинал нервировать меня. Он молчал, пока мы не услышали, как захлопнулась дверь. Тогда он откинулся на кушетке, взглянул разок на дверь и заговорил:

— У меня работала горничная. Гватемальская сучка. Страшная, как смертный грех, но ее дочка лакомый кусочек. Майя, так ее звали. Худенькая. С большими сиськами. Вечно попадалась мне на глаза. Вообще-то я не люблю молоденьких, я же не педофил какой-нибудь, но эта крошка меня покорила. Ей было лет шестнадцать или около того, и она вечно слонялась поблизости в своем бикини, выходила среди ночи к холодильнику перекусить в одних трусиках и футболке. Ну, вы понимаете.

В общем, стерва-мамаша сделала мне предупреждение, осмелилась сказать, чтобы я лучше держался подальше от ее дочурки. Позже я видел дочку, у нее на щеке был синяк, словно ее ударили, побили. Я вызвал мамашу и сделал предупреждение ей, сказал: если хоть волосок упадет с головы ее девчонки, я прирежу ее саму и скормлю койотам. — Он улыбнулся. — Просто, понимаете, хотел ее припугнуть.

Я кивнул.

— И девчонка потом пришла, благодарила меня. Слово за слово, я позвал ее в спальню и… я ее трахнул. — Голос Большого Человека упал. — Дело в том, что, когда я кончил, открыл глаза, ее… ее не было. Она стала тряпичной куклой. Тряпичной куклой в человеческий рост. — Он замотал головой. — Не знаю, как это случилось, как они это сделали, но это произошло мгновенно. —

Он щелкнул пальцами. — Вот так! Я сжимал ее задницу, зарывал лицо в ее волосы, а в следующий миг ощутил, что ее ягодицы превратились в тряпку и я зарываю лицо в солому. Меня пронзил страх. Я выскочил из постели, а кукла усмехалась мне широкой тупой усмешкой, вышитой на ее роже. Он нервно облизнул губы.

— Она даже не была похожа на Майю. Вообще на человека. Я позвонил по внутреннему телефону, приказал своим людям убедиться, что мамаша с дочкой не покидали дом. Велел пойти за ними и найти, особенно мамашу. Когда я обернулся, постель была пуста. Даже кукла исчезла.

Он минуту помолчал.

— Они исчезли тоже, — предположил я. — Так ведь?

Он кивнул.

— Обе, и сразу после началась вся эта чепуха. Я отдал приказ, велел моим людям найти горничную, схватить ее, но такое впечатление, что она как сквозь землю провалилась.

— Итак, вы хотите, чтобы я нашел женщину. Он подался вперед.

— Я хочу, чтобы вы покончили с этим дерьмом. Мне плевать, как вы это сделаете, только сделайте. Найдите ее. Если нужно, оставьте ее в покое, мне все равно. Я только хочу снять проклятие. — Он снова откинулся назад. — Потом, когда все это кончится, я решу, что с ней делать.

Я кивнул. Мы оба знали, что он собирается с ней сделать, но это была одна из тех вещей, о которых он не хотел говорить, г. я не хотел слышать.

Я подумал о Шмеле, и хотя воспоминания о той истории были свежи, эмоции утихли, и теперь все казалось почти забавным.

Ну, может, не забавным.

Любопытным.

Подобные вещи вызывают интерес.

— Как вы меня нашли? — спросил я. — Телефонная книга?

— Я же сказал, я слышал, вы разбираетесь в подобных вещах.

— От кого? Он улыбнулся:

— У меня свои источники.

Это мне не понравилось. Я никому не рассказывал о Шмеле, а те, кто знал, были либо мертвы, либо бежали.

— Еще говорят, вы связаны с нелегалами. Я подумал, это будет кстати.

— У вас хороший слух.

— Я не был бы там, где я есть, если бы не делал этого. Я, кажется, слишком долго глядел на него.

— Ладно, — произнес я. — Я возьмусь за дело. Но это будет стоить две с половиной тысячи плюс расходы. Сумма была гораздо выше той, что я просил обычно, но я знал, Большому Человеку она по карману.

Он согласился с моими условиями, не споря. Я понял, что мог бы и должен был запросить больше. Но в подобных вещах я никогда не смыслил, и вот снова моя наивность исключила меня из списка тех, кто в день выплаты получит хороший куш.

— У вас имеется фотография горничной? — спросил я. — И имя? Он покачал головой.

— Даже имени не знаете?

— Я никогда не звал ее по имени. Это было мне безразлично. — Он махнул в сторону холла. — Может, Джонни или Тони знают.

Неведение сильных мира сего. Я забыл принять его во внимание.

Быстро вошел один из холуев. Прессмен спросил, как звали горничную, но тот тоже не знал, он поспешно вышел и вскоре вернулся, отрицательно качая головой.

Большой Человек усмехнулся:

— Полагаю, это означает, что мы забыли выплатить налог на ее социальное обеспечение.

— Но девушку-то звали Майя? — переспросил я. Он кивнул.

— Значит, мать Майи. Начну с этого.

— Делайте, что нужно, — произнес он. — Но я хочу получить результат. Я жду от людей завершения работы, ради которой их нанимают, и я не люблю разочаровываться. Мы понимаем друг друга?

Момент был совершенно киношный. Должно быть, он смотрел те же фильмы, что и я, и старательно играл свою роль, но меня охватило такое чувство, словно я продал душу Банде, словно прыгнул выше головы, загнал самого себя в угол и теперь стою перед выбором, плыть или тонуть. Жуткое чувство.

Но в нем было и что-то будоражащее.

Я кивнул, и мы с Прессменом пожали друг другу руки. Пришлось напомнить себе, что не следует подпадать под влияние всего этого блеска. Это нехорошие парни, сказал я себе. Я лишь временно работаю на них. Я вовсе не один из них и никогда не хотел бы стать таким.

Я поехал через пустыню обратно. Был лишь один известный мне человек, способный разобраться в этом, Гектор Маркес. Гектор когда-то был борцом, местным чемпионом в полутяжелом весе, несколько лет назад на него наехал Армстронг со своими жлобами, его обвинили в похищении платежной ведомости, к которой он не имел никакого отношения. Я нашел ему хорошего адвоката, Ярда Стивенса, старого приятеля, который был кое-чем обязан мне, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы опровергнуть сфабрикованные улики и показания нанятых Армстронгом свидетелей, и Ярд сказал мне в неофициальной беседе, что лучший вариант для Гектора — исчезнуть. Я передал его слова, и с тех пор ордер на арест Гектора так и лежит.

Я не видел Гектора после его исчезновения, но я знал кое-кого, кто знал кое-кого, кто мог бы связаться с ним, и я навел справки. Я ожидал, что потребуется междугородный телефонный звонок, что Гектор скрывается в Техасе или Калифорнии, но он по-прежнему находился здесь, в Долине, и женщина, которая говорила от его имени, сообщила, что он готов встретиться со мной.

Мы назначили встречу на полночь.

Саус-Маунтин-Парк.

Здесь полегло немало народу, и, хотя городские власти не один десяток лет пытались улучшить его репутацию, парк оставался пристанищем бандитов, пьяных краснорожих юнцов и ненароком забредших наивных парочек, ищущих уединения.

Иными словами, не самое подходящее место для семейных пикников.

Вид, однако, был потрясающий, и когда я вышел из машины и поглядел со стоянки, я увидел огни Долины, тянущиеся от Пеории до Апачей. Финикс ночью казался чище. Огни пробивались сквозь смог, и все стало совсем как в кино, напоминая, как оно было в старые добрые времена.

Меня внезапно осветили фарами, я развернулся и увидел три мужских силуэта на фоне припаркованного «шевроле». Один из мужчин двинулся ко мне.

Прошло три года с тех пор, как я видел Гектора, и он определенно постарел. Ему, наверное, было около тридцати, но он выглядел как человек, разменявший пятый десяток, прежнее лучащееся оптимизмом лицо было погребено под морщинами и складками разочарований и растаявших иллюзий. Тело борца порядком обрюзгло.

— Гектор, — позвал я.

Он подошел ко мне to обнял. Объятие длилось несколько дольше, чем требует ритуал, и я в первый раз понял, что он искренне и по-настоящему скучал по мне. Я не знал, почему он не показывался, если по-прежнему жил в Долине, единственное предположение — не хотел навлекать на меня неприятности. И я почувствовал себя виноватым за то, что сам не пытался его найти.

Он отступил назад и оглядел меня.

— Как дела, приятель?

— Моя жизнь не переменилась.

— Надежная.

— Как скала.

Он засмеялся, и я увидел у него металлический зуб.

— Не знаю, сказала ли тебе Лиз, что я занимаюсь одним делом, и мне нужна гватемальская ведьма, которая когда-то работала горничной. У нее есть дочь Майя. Я подумал, ты мог бы меня познакомить с кем-нибудь, чтобы было от чего оттолкнуться.

Гектор минуту подумал.

— Я мало знаю о гватемальцах. Ты поговори с Марией Торрес. Она держит небольшой винный погребок в центре между Южной и Главной. В старом доме возле Ветеранов. Ее сын женат на гватемалке. Она может тебе помочь.

— И ты не мог сказать мне этого по телефону? — я пихнул его под ребро. — Мне пришлось тащиться сюда посреди ночи?

— Я хотел повидаться с тобой, брат.

Я улыбнулся ему. Я не слишком чувствительный парень, но я сжал его плечо.

— Я тоже хотел повидаться с тобой, Гектор. Рад снова видеть тебя.

Мы немного поговорили о жизни, но было очевидно, что приятели Гектора начинают беспокоиться, и, когда вспыхнули фары и раздался гудок, он сказал, что, пожалуй, пойдет.

— Я позвоню, — пообещал я. — Выберемся куда-нибудь вместе. Днем. Подальше от Финикса.

Он помахал рукой.

На следующее утро я узнал, что Гектора выследили.

Мне позвонил Армстронг. Торжествует, понял я. Он сказал, Гектора нашли в мусоросжигателе, обгоревшего до неузнаваемости. У него были выбиты зубы, а подушечки пальцев срезаны, чтобы личность невозможно было установить. Копам, однако, удалось установить личности тех, кто с ним был, и одна из женщин, пришедших за телом своего мужа, сказала, что Гектор общался с этими парнями, а прошлой ночью уехал вместе с ними, и это, скорее всего, его тело.

Лейтенант помолчал, смакуя историю.

— От того мусорника жутко воняло.

Я повесил трубку, меня мутило. И тут же снова схватился за телефон и набрал номер Большого Человека. Я был в таком бешенстве, что рука заболела, так сильно я вцепился в трубку, и когда он сам ответил на звонок и произнес мягкое и тягучее «алло», все, что я сумел, это не наорать на него.

— Вы убили Гектора Маркеса, — заявил я с ходу.

— Это не…

— Вы расчудесно знаете, кто это, и вы убили Гектора Маркеса.

— Простите. Я не знаю человека с таким именем.

— Я выхожу из дела. Ищите себе другого подхалима выполнять грязную работу.

— Я бы этого не хотел. — Большой Человек понизил голос, в нем звучала угроза.

— Черт вас побери. Он вздохнул:

— Послушайте, мне жаль. Если что-то случилось с кем-то из ваших знакомых — а я не говорю, что так оно и есть или что я имею к этому какое-то отношение, — должно быть, это ошибка. Если хотите, я разузнаю для вас подробности.

— Я хочу получить от вас гарантии, что ничего подобного впредь не произойдет. Если я буду продолжать работать, мне нужно ваше слово, что никого не убьют, ни на кого, с кем я встречаюсь, не нападут. Хотите следить за мной, прекрасно. Но если я получаю от кого-то информацию, это не значит, что человек имеет отношение к этому делу. Вам придется позволить мне работать, как я привык, иначе я умываю руки. Можете угрожать мне чем угодно, но таковы мои условия, мои правила. И так будет. Соглашайтесь, или я ухожу.

— Я понял, — произнес он примирительно. — Небольшое недоразумение. Как я уже сказал, я не имею никакого отношения к тому, что произошло с вашим другом. Полагаю, у меня достаточно влияния, и я могу обещать вам: ничего подобного не повторится. Даю вам слово и сожалею о вашей потере. — Он помолчал. — Нашли какие-нибудь зацепки?

— Гектор был моим другом.

— Я же сказал, сожалею.

Я все еще был в ярости, но у меня хватило ума не продолжать. Я мог быть смелым, когда злился, но я не был дураком. Я тяжело вздохнул.

— Гектор назвал мне имя женщины, которая сможет ввести меня в гватемальскую диаспору. Я покручусь там. Посмотрю, что можно узнать о Майе и ее матери.

В трубке повисло молчание, но я догадался, что он кивает.

— Держите меня в курсе, — произнес он.

— Разумеется.

Я по-прежнему пребывал в ярости, но сделал вид, что это не так, и мы закончили беседу на фальшивой примирительной ноте. Повесив трубку, я задумался, каким должен быть человек, чтобы так легко относиться к чужой жизни, заказывать убийство, как другие заказывают обед, и решил, человек, способный на такое, считает вполне законным изнасилование дочери своей прислуги.

И этот человек — мой клиент.

Мне не хотелось думать об этом, и я побрел в кухню готовить пробуждающий утренний кофе.

Когда я приехал, винный погребок Марии Торрес был закрыт, поэтому я зашел в ближайший «Макдональдс» выпить кофе. Там оказалась толпа головорезов, вздыхающих под дверьми занятых уборных, и куча враждебных физиономий среди молча таращившихся из-за столиков посетителей, поэтому я заплатил, забрал закрытый крышкой стакан и вышел дожидаться в машине.

Ждать пришлось недолго. Не успел кофе остыть, чтобы его можно было пить, как смуглая толстуха в белой гофрированной юбке прошла по улице и остановилась перед запертой лавкой. Она перебрала массивную связку ключей, открыла одним из них дверь и перевернула табличку в витрине с «Закрыто» на «Открыто».

Я пошел поговорить с ней.

Женщина в самом деле оказалась Марией Торрес. И когда я сообщил, что Гектор сказал, будто бы она может свести меня с гватемалкой, которая, вроде бы, знает мать Майи, она закивала и принялась рассказывать на ломаном английском запутанную историю о своем сыне, как он познакомился и женился на этой гватемальской девчонке против ее воли и воли семьи. Она явно не слышала, что случилось с Гектором, а я не хотел говорить ей, поэтому я просто ждал, слушал, кивал, и когда она наконец сообщила мне имя и адрес своей невестки, я записал их.

— Она говорит по-английски? — спросил я.

— Тереза? — Мария широко улыбнулась. — Гораздо лучше меня.

Я поблагодарил ее и в знак признательности купил в ее лавке безделушку, маленький радужный «браслет дружбы», который можно будет подарить племяннице или просто выкинуть, в зависимости от настроения, которое меня посетит.

Гватемальцы жили в трущобах на южной окраине Финикса. Гетто в гетто, дурное место и в хороший день, а хороших дней было мало с самого начала этого долгого жаркого лета.

Дом я нашел без проблем — шаткую фанерную постройку, возведенную на лишенной растительности земле, вышел из машины и подошел к тому куску фанеры, в котором угадал дверь.

Нужно было взять диктофон, подумал я, стучась. Но это оказалось не важно, потому что дома никого не было. Я дошел до соседей по обеим сторонам, но в одном доме было пусто, а изможденный тощий старик из второго дома вовсе не говорил по-английски. Мои попытки заговорить на испанском вызвали у него лишь недоуменный взгляд.

Я решил отправиться домой, захватить диктофон, затем вернуться и посмотреть, не пришла ли Тереза, но, когда я подошел к двери своей квартиры, у меня звонил телефон. Он продолжал звонить, пока я отпирал и открывал дверь. Кому-то очень сильно хотелось поговорить со мной, я заторопился, поднял трубку.

Это оказался Большой Человек.

Я узнал голос, но не интонацию. Исчезло высокомерие, порожденное уверенностью и самонадеянностью за долгие годы власти.

Большой Человек был напуган.

— Она до меня добралась! — сообщил он.

— Мать Майи? Он был вне себя:

— Приезжайте немедленно!

— Что стряслось?

— Немедленно!

Я мчался, словно выпущенный из ада демон. Не сбросив скорость даже в Долине с ее скрытыми камерами и радарами, я вылетел на Скоттсдейл-роуд на скорости, почти в два раза превышающей разрешенную, решив, что все квитанции, которые пришлют мне по почте, оплатит Большой Человек.

Один из людей Прессмена ждал меня возле дома, меня быстренько ввели внутрь и проводили в спальню, где на стуле рядом с гигантской водяной кроватью сидел раздетый до пояса Большой Человек. Когда я вошел, он поднял на меня испуганные глаза.

Меня пробрал внезапный холод.

Его правая рука усохла до половины нормального размера и почернела. Целых три доктора, все явно высоко оплачиваемые специалисты, толпились вокруг него, один делал инъекцию, двое остальных негромко переговаривались между собой.

— Эта сука меня прокляла! — закричал он, и в его голосе звучали страх и злоба. — Хочу, чтобы ее нашли! Вы меня понимаете?

Мы с холуями кивнули. Никто из нас не знал, к кому именно он обращается, а в данной ситуации было безопаснее помалкивать.

Большой Человек поморщился, когда игла вышла из руки. Посмотрел на меня, подозвал жестом, один из докторов отошел в сторону, чтобы я мог подойти ближе.

— Есть ли способ исправить это? — проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Можно ли как-нибудь снять с меня проклятие?

— Не знаю, — признался я.

— Ну, так узнайте!

Он закричал, и рука у нас на глазах сократилась еще на шесть дюймов. Доктора переглянулись, явно растерянные. Они казались обеспокоенными, и до меня впервые дошло, что, хотя они были главными в своей сфере, лучшими, цветом клиники Майо, они так же опасались гнева Большого Человека, как и все остальные. Эта мысль отрезвляла.

Я пошел к двери, собираясь найти телефон, сделать несколько звонков, выяснить, знает ли кто из моих знакомых что-нибудь о том, как снимают пожирающее руки гватемальское проклятие. У двери я обернулся, собираясь задать Большому Человеку какой-то вопрос, но он снова закричал, и рука с низким отвратительным влажным чмоканьем исчезла, ее огрызок втянулся в плечо, кожа сомкнулась над ним, словно руки никогда и не было.

Я выскочил из комнаты.

Ни у кого из моих знакомых не было ни сведений, ни догадок, и я решил, что лучше всего снова отправиться в шаткую хижину Терезы. Я велел одному из прислужников Большого Человека передать тому, что я уехал узнавать насчет проклятия и матери Майи. Холуй затравленно заозирался, я тоже смотрел бы так, если бы мне пришлось прямо сейчас докладывать о чем-либо Большому Человеку, и я быстро исчез, пока он не опомнился и не заставил идти с докладом меня самого.

На мое счастье, Тереза оказалась дома. Одна. Я напустил на себя самый официальный вид, чтобы заставить ее разговориться. Я работаю на Винсента Прессмена, сообщил я в надежде, что имя произведет на нее впечатление, а он хочет знать все об окружении своей бывшей горничной и ее дочери Майи.

Слухи о происходящем, должно быть, уже распространились по гватемальской коммуне, потому что при имени Прессмена Тереза побледнела, а когда я упомянул Майю, осенила себя крестом.

— Ты что-то знаешь об этом, — заявил я.

Она закивала, явно напуганная. У меня сложилось впечатление, что она не привыкла разговаривать с чужаками.

— Что творится? — спросил я. — Что происходит с мистером Прессменом?

Женщина затравленно огляделась.

— Он путался не с той женщиной. Она… как вы называете?.. Очень сильная…

— Ведьма? — поспешил я на помощь.

— Да, ведьма! Она его прокляла. Она его убьет, но хочет сначала помучить. — Тереза снова осенила себя крестом.

— А что с ее дочерью, Майей?

— Дочь умерла.

— Что?

— Мать ее убила. Ей пришлось. Не могла жить с позором. И теперь она обвиняет в смерти дочери его. Его вина, что ей пришлось убить девчонку. — Она покачала головой. — Плохо. Очень плохо.

Я спросил о снятии проклятия, спросил, может ли кто-нибудь это сделать, возможно другая ведьма, но Тереза заявила, что снять проклятие может только тот, кто его наложил. Она поведала мне о немногих возможных выходах из ситуации, но все они были совершенно чудовищны. Я спросил, нельзя ли мне поговорить с кем-нибудь, кто понимает в черной магии больше нее, но она не назвала мне ни одного имени.

Я решил заехать домой, позвонить некоторым людям, которые не были гватемальцами, но могли кое-что поведать о снятии проклятий, однако под дверями квартиры меня поджидал Армстронг. Он сообщил мне со своим обычным радостным хрюканьем, что поскольку я один из тех, кто последним видел Гектора живым, то автоматически подозреваюсь в убийстве. Я отрицал все, отчаянно пытаясь понять, кто мог видеть меня с ним, кто мог меня заложить, но Армстронг жестом предложил мне спуститься и проехать с ним в участок, чтобы поговорить.

Всю дорогу до участка живот завязывало в узлы. Не из-за Гектора, я был невиновен, и даже Армстронгу не доказать обратное, а потому, что мне было необходимо переговорить с Большим Человеком. Он, однорукий, ждал, что мне удалось разузнать, но, ясное дело, звонить из участка я не мог и сидел в комнате для допросов, дожидаясь, пока кто-нибудь придет переговорить со мной, и прикидываясь, будто мне совершенно некуда спешить.

Прошел час или около того, и явился ухмыляющийся Армстронг. Он засыпал меня дурацкими вопросами, затем самодовольно откинулся на стуле.

— По моему разумению, ты хорошо влип, — сообщил он. — Я могу задержать тебя на двадцать четыре часа, думаю, так я и поступлю, пока мы будем разбираться в том, что ты наговорил, и проверять все твои алиби.

Он ухмыльнулся мне. Он знал, что я невиновен, но таковы были его представления о веселье, и я ничего не сказал и притворился, будто мне плевать, пока меня вели в камеру.

Посреди ночи меня разбудил напуганный молодой сержант, с ним был угрожающего вида человек в отлично сидящем деловом костюме, я понял, что Большой Человек нашел меня и выпустил на свободу.

Я был счастлив выйти, но мне не нравилась такая близость к обладающим властью. И я поклялся себе впредь быть осторожнее в выборе клиентов, каким бы интересным ни показалось их дело. Снаружи ждал лимузин, и мы в молчании поехали через пустыню.

Была поздняя ночь, но Большой Человек не спал. Еще он хромал. На нем было нечто вроде подгузника. Я заметил, как, садясь, он морщится от боли, и понял, что это гораздо хуже простого недержания.

Я боялся спрашивать, но нужно было знать.

— Что случилось?

— Мой член, — забормотал он невнятно, — напал на меня.

— Что?

— Я проснулся, а он превратился в змею. Он ужалил меня в ногу, обвился, вцепился в живот, я чувствовал, как в меня проникает яд. Тогда я побежал на кухню, схватил нож и отрезал его.

Потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Прессмен отрезал собственный пенис? Я представил, как мать Майи хихикала про себя, создавая заклятие.

— Доктора залатали меня, но пришить его обратно не смогли. Он все еще был живой. Нам пришлось его убить. — Он поморщился, хватаясь за спинку дивана. — Итак, что вам удалось узнать?

Я рассказал ему правду:

— Майя мертва. Мать убила ее. И она винит в ее смерти вас. — Я кивнул на его промежность. — Значит, это будет продолжаться. Вам придется мучиться, пока не умрете. А тогда она получит власть над вами после смерти. Она сможет делать что угодно с вашей душой.

— Я ее убью, — заявил он. — Найду эту суку и убью.

— Это ничего не изменит. Проклятие работает, и, насколько я понимаю, ее смерть не остановит его. Все гватемальцы напуганы. Она могущественная женщина.

— Так какие же у меня возможности? Я пожал плечами:

— Их три. Первая: заставить ее прекратить это, убедить ее снять проклятие, что, учитывая ситуацию, едва ли возможно. Вторая: маяться с этим дерьмом до самой смерти, а затем угодить в ее мстительные ручки… — Я помедлил.

— А третья?

Я поднял на него глаза.

— Вы можете сами распорядиться собственной жизнью. Тогда этому будет положен конец. Ее проклятие убьет вас… в конечном счете. Но если вы возьмете дело в свои руки, вы прервете его действие, разрушите ее планы.

Я говорил холодно, я говорил спокойно, но на самом деле я до смерти боялся. Не Большого Человека, уже нет, а того, во что я ввязался, сил, с которыми нам приходится иметь дело. Я был уже на пределе, а Прессмен по-прежнему взваливал все на мои плечи. Предполагалось, что я знаток, а на эту роль я никогда не претендовал и никогда ее не желал.

Он тем временем обдумывал выгоды самоубийства.

— Значит, если я суну дуло в рот…

— Нет, — возразил я. — Нужно зарезаться или повеситься. Его рука сползла со спинки дивана.

— Почему? — Он сверкнул на меня глазами. — Какая, на хрен, разница?

— Я не знаю почему. Но разница есть. Не я придумываю правила, я лишь рассказываю о них. Почему-то существует лишь два способа, с гарантией избавляющих вас от действия проклятия. Выстрел может сработать, но, с другой стороны, может и не сработать. А у вас будет только один шанс, необходимо удостовериться, что все пройдет как надо.

Он помотал головой, отталкиваясь от дивана и вставая.

— Проклятье! Тот способ, которым я хочу прикончить себя, не годится, потому что какая-то сучка напустила на меня свое вуду. Нет, я найду ее, избавлюсь от нее, и мы посмотрим, сработает ли это.

Он говорил это в четверг.

В пятницу у него выпали зубы.

В субботу он начал испражняться камнями.

Его люди нашли горничную, а позже ее нашли копы, у нее были выбиты зубы, руки отрублены, интимные части тела отрезаны, анус набит камнями. Как и Гектор, она была в мусоросжигателе, ее оставили там умирать, в следующие дни еще несколько гватемальцев, которые, как я понял, были в родстве с матерью Майи, тоже были найдены мертвыми.

Но беды Большого Человека от этого не прекратились. Его страдания усилились, к середине недели он спасался только мощнейшим обезболивающим.

Я продолжал расспросы, используя свои источники, даже съездил к Переплетчику, но все оказалось правдой, и никто не знал, как исправить сделанное ведьмой.

Я устранился, сидел дома, старался уйти от этого дела, не думать о нем, но в итоге он позвонил мне, и я пошел. В нем почти не осталось черт жесткого самоуверенного правителя криминального мира, которого я увидел в первый день нашего знакомства. Он был сломлен, он плакал, был пьян и измотан, он сказал мне, что хочет повеситься.

Только он слишком слаб, чтобы сделать это.

Я сказал, что он мог бы позвать на помощь кого-нибудь из своих людей, он ответил, что не хочет, чтобы это делали они, да они, скорее всего, и не станут. Еще он хотел быть уверен, что все делает правильно, что все будет, как надо.

— Вы единственный, кто разбирается в этом дерьме, промямлил он.

Я нехотя кивнул.

Он схватился за мое плечо. Я думал, он хочет убедиться, что полностью владеет моим вниманием, но, кажется, он просто держался за меня.

— Я не хочу страдать после смерти, — прошептал он. Его глаза лихорадочно блестели и глядели пристально. — И я не хочу, чтобы эта дрянь победила. — Он заговорил громче. — Твоя дочь была лучшей из всех, кого я когда-либо трахал! — прокричал он в пустоту. Я взял эту потаскуху так, как она хотела! Я дал ей то, что она хотела! Я дал ей то, что она хотела!

Я оставил его в спальне, вышел в гараж, нашел веревку, завязал петлю, перекинул через балку и затянул узел.

В последнее мгновение он передумал. Многие передумывают. Это тяжкий способ уйти, болезненный и жестокий, в тот миг, когда он оттолкнулся от стула, он заскреб рукой по веревке и заболтался в воздухе.

Я хотел было ему помочь. Какая-то часть меня хотела ему помочь.

Но я не помог.

Я позволил ему трепыхаться, пока он не затих, глядел, как он умирает. Возможно, за это я пойду в ад, но угрызений совести я не испытываю. Я хотел бы сказать, что позволил ему умереть ради него самого, чтобы мать Майи не получила его душу. Но правда в том, что я желал его смерти. Я решил, что всем нам будет лучше без него.

— Это за Гектора, — произнес я негромко.

Я минуту постоял, глядя, как он поворачивается на веревке, и мне действительно стало не по себе. Такого никому не пожелаешь, я был рад, что он спасся, что ему не придется больше страдать.

Но еще я был рад, что с ним покончено.

Я вышел из спальни, прошел через холл, в кухне один из его людей ел крекеры.

— Звони копам, — сказал я ему. — Он мертв.

Холуй тупо уставился на меня. Он знал, что произошло, но, казалось, событие застало его врасплох.

— Что я им скажу?

Я потрепал его по щеке, проходя.

— Не переживай. Что-нибудь придумаешь.

Я вышел, сел в машину и как можно быстрее помчался прочь от этого дома. Воздух внутри автомобиля был спертый, но я не обращал внимания, у меня было такое чувство, будто меня только что выпустили из тюрьмы, я мчался по грязной дороге через пустыню, мимо крестов, мимо обломков куклы и пугал с черепами, к далекому белому смогу Финикса, дрожащему в жарком воздухе.

Джефри Форд

Сотворение человека

Пер. М. Куренной

Джефри Форд написал множество первоклассных коротких рассказов, два из которых, «Сотворение человека» и «Зеленое слово», мы выбрали для нашего сборника.

«Сотворение человека» — мудрое, тонкое и, на наш взгляд, недооцененное произведение современного фэнтези — впервые было опубликовано в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction».

О сотворении человека я узнал от миссис Гримм, в подвале ее дома, стоявшего неподалеку от нашего, сразу за углом. Помещение тускло освещалось лампой с абажуром из разноцветного стекла, висевшей над бильярдным столом. В углу находилась барная стойка, а над ней размещалась электрическая реклама: слова «Золото Рейна» и изображение пивной банки, из которой золотистое пиво лилось бесконечной струей в никогда не переполнявшийся высокий стакан. Со дна стакана, полного сверкающей стеклянной жидкости, безостановочно поднимались яркие пузырьки.

— Кто сотворил вас? — спрашивала миссис Гримм, заглядывая в маленькую книжку с пастельных тонов иллюстрациями, представлявшими муки грешников в аду и облачные райские кущи, населенные ангелами. У нее был крючковатый нос, как у ведьмы, сросшиеся на переносице брови и блестящая фарфоровая кожа, казалось, готовая треснуть и расколоться по линиям морщинок. Отсутствие хмурой гримасы у нее на лице уже означало улыбку, но она пекла для нас яблочные пироги на Хэллоуин и пастилки в виде фигурок волхвов на Рождество. Я часто задавался вопросом, откуда она столько всего знает про Бога, и рисовал в тетрадке святых с нимбами и в сутанах, играющих в бильярд и пьющих пиво ночью у нее в подвале.

Мы, дети, листали наши катехизисы в поисках правильного ответа, но Эми Лэш неизменно опережала всех: «Меня сотворил Бог», — говорила она.

Ричард Антонелли вскакивал с места и принимался прыгать по подвалу, издавая неприличные звуки губами, а миссис Гримм укоризненно качала головой и говорила, что Бог все видит. Я никогда не прыгал и никогда не высказывался без очереди по двум причинам. Во-первых, я всегда помнил о «десятом размере», как называл мой отец свой увесистый ботинок. Во-вторых, я был слишком занят наблюдением за световой рекламой над баром: все ждал, когда же пиво наконец перельется через край. От своих наблюдений я отвлекался только в одном случае: когда миссис Гримм рассказывала нам о сотворении Адама и Евы. Создав мир, Бог от преизбытка любви сотворил также Адама и Еву. Он вылепил Адама из глины и вдул в него дыхание жизни, а потом сразу же усыпил, украл у него ребро и создал женщину. После картинки с изображением охваченных пламенем голых мужчины и женщины, которых кусают черные змеи и тычет вилами розовый демон с рогами и перепончатыми крыльями, больше всего мне нравилась иллюстрация к истории о сотворении Адама. Бородатый Бог в ниспадающем свободными складками одеянии наклонялся над глиняным человеком и вдыхал в него серо-голубую жизнь.

Дыхание жизни напоминало сильный осенний ветер, пролетающий сквозь мое сознание и приносящий с собой самые разные вопросы, которые, подобно смерчу сухих листьев, на миг заслоняли от меня восхитительную струю золотистого пива. Ощущал ли Адам во рту вкус земли в первые мгновения жизни? Чувствовал ли, как борода Бога щекочет ему подбородок? Когда он спал, видел ли во сне, как Бог вынимает у него ребро, и раздался ли треск, когда оно отделилось от позвоночника? Как он относился к Еве и к тому факту, что она являлась единственной претенденткой на роль жены и он не имел никакого выбора? Радовался ли он, что она не Эми Лэш?

Позже я спросил отца, что он думает о сотворении Адама, и он дал мне ответ, который неизменно давал на все вопросы, касающиеся религии. «Послушай, — сказал он, — это красивая сказка, но после смерти ты становишься кормом для червей». Однажды моя мать заставила его пойти со мной в церковь, когда заболела, и он сел в первом ряду, прямо напротив священника. Пока прихожане преклоняли колена, а потом стояли навытяжку и пели, он сидел нога на ногу, со сложенными на груди руками, и наблюдал за происходящим. Когда зазвонили в маленький колокольчик и все принялись бить себя в грудь, он громко расхохотался.

Что бы я ни узнавал из катехизиса о Боге, преисподней и десяти заповедях, игнорировать мнение отца я никак не мог. Он работал на двух работах, обладал могучей мускулатурой и однажды, когда соседский доберман размером с пони взбесился и набросился на маленькую девочку, шедшую со своим пуделем по нашей улице, он выбежал из дома с бейсбольной битой, одной рукой подхватил девочку и забил до смерти пса, попытавшегося вцепиться ему в горло. При этом он не выронил зажатой в уголке рта сигареты, которую, когда все кончилось, вынул лишь для того, чтобы обнять и успокоить плачущую девочку.

«Корм для червей». С этой мыслью и с коричневым бумажным пакетом, содержавшим все необходимое, я пролез сквозь дыру в сетчатой металлической ограде и направился в лес, начинавшийся за школьным двором. Лес тянулся на многие мили, и по нему можно было блуждать час за часом, не выходя на открытое пространство или к заднему двору какого-нибудь дома. Ричард Антонелли охотился там на белок с духовым ружьем, а Бобби Ленон и его приятели ходили туда по ночам, разжигали костер и пили пиво. Однажды, исследуя местность, я нашел промокший от дождя журнал «Плейбой», а в другой раз мертвую лису. Ребята говорили, что в лесном ручье, вьющемся между деревьями, есть золото и что далеко-далеко в чаще скрыта глубокая долина, куда уходят умирать олени. Много лет ходили слухи, что в лесу живет обезьяна, сбежавшая из странствующего цирка в Брайтуотерсе.

Была середина лета, стрекотали стрекозы, белки прыгали с ветки на ветку, вспугнутые ласточки стремительно разлетались в стороны. В прорехи зеленого шатра над головой било солнце, разливаясь дрожащими лужицами света по усыпанной хвоей земле. В одном из таких пятен света я занялся сотворением человека. За неимением глины в качестве тела я использовал старое бревно. Руками служили длинные пятипалые ветви, уложенные мной перпендикулярно туловищу, а ногами — две молодые березки, достаточно гибкие и упругие, чтобы резво бегать и прыгать. Я уложил деревца в основании бревна под углом друг к другу.

Из огромного куска коры, отодранного от дуба, я сделал голову. На него я положил две красных сыроежки вместо глаз, два раковинообразных капа вместо ушей и сухой стручок вместо носа. На месте рта я просто проковырял перочинным ножиком дырку. Прежде чем пристроить к макушке волосы из папоротника, я засунул под кусок коры предметы, способные, по моим представлениям, посодействовать процессу оживления: пушистый одуванчик, перышко кардинала, прозрачный кусочек кварца и двадцатипятицентовый компас. Из листьев папоротника получилась сногсшибательная прическа, а из сорняков с вьющимися усиками вышла внушительная борода. В руку человека я вложил орудие для охоты: длинную острую палку длиной ровно в мой рост.

Потом я встал и оценивающим взглядом посмотрел на творение своих рук. Человек выглядел замечательно. Казалось, он вполне готов ожить. Я вытащил из бумажного пакета катехизис, опустился на колени и, наклонившись к правому уху существа, стал шепотом задавать все вопросы, которые когда-либо задавала миссис Гримм. Когда я дошел до вопроса «Что есть ад?», левый глаз скатился с деревянного лица, и мне пришлось положить его на место. Задав последний вопрос, я быстро пообещал никогда не красть у него ребро.

Засунув книгу обратно в пакет, я вынул оттуда чисто вымытую баночку из-под детского питания, плотно закрытую завинчивающейся крышкой. Когда-то в ней находился ванильный пудинг, любимое лакомство моей маленькой сестренки, но теперь содержалось дыхание. Я попросил отца дунуть в баночку. Ничего не спрашивая и не поднимая взгляда от программы скачек, он глубоко затянулся сигаретой и выпустил в банку длинную струю серовато-голубого дыма. Я моментально завернул крышку и сказал спасибо. «И не говори, что я никогда тебе ничего не давал», — проворчал отец, когда я бросился в свою комнату, чтобы рассмотреть баночку под яркой настольной лампой. Дух жизни кружился в ней, постепенно становясь невидимым.

Я поднес драгоценный сосуд вплотную ко рту своего человека, отвернул крышку и осторожно вылил все дыхание жизни, до последнего атома. Поскольку оно было невидимым, я держал опрокинутую баночку очень долго, чтобы он выпил все содержимое без остатка. Отняв наконец сосуд от его рта, я услышал шум ветра в листве и спиной почувствовал прохладное дуновение. Я вскочил на ноги с таким чувством, будто за мной кто-то наблюдает. Я испугался. Следующий порыв ветра привел меня в совершенный ужас, поскольку мне померещился в нем тишайший шепот. Выронив банку, я помчался прочь и бежал без остановки до самого дома.

Вечером, когда я лежал в своей постели в темной комнате, а сидевшая рядом мама гладила меня по коротко стриженной голове и тихо пела «Когда явится Истина», я вспомнил, что оставил катехизис в коричневом пакете рядом с телом деревянного человека. Я мгновенно притворился спящим, чтобы мама ушла поскорее. Она в конце концов почувствовала бы мою вину, если бы осталась. Едва лишь дверь за ней закрылась, я начал беспокойно ворочаться, думая о своем человеке, который лежит посреди темного леса, один-одинешенек. Я заснул под пение ранних птиц на рассвете нового дня и во сне увидел себя в подвале миссис Гримм, в окружении святых. Прекрасная женщина-святая, с воткнутым прямо в середину лба шипом розы, сказала мне: «Твоего человека зовут Кавано».

— Эй, но так зовут владельца гастронома в городе, — сказал я.

— Там торгуют отличным зельцем, — сказал святой с ягненком под мышкой.

Еще один высоченный бородатый святой концом кия сдвинул нимб на затылок, а потом наклонился надо мной и спросил:

— Зачем Бог создал тебя?

Я потянулся за катехизисом, но вспомнил, что оставил книжку в лесу.

— Ну же, — сказал он. — Это один из простейших вопросов. Я перевел взгляд на барную стойку, пытаясь потянуть время, пока вспоминаю ответ, и в этот момент стеклянное пиво перелилось через край стакана и потекло на пол.

На следующий день мой человек по имени Кавано исчез. На месте, где он лежал накануне, не осталось ровным счетом ничего. Ни красного перышка, ни прозрачного камушка. Не то чтобы кто-то случайно наткнулся на него и злоумышленно раскидал части тела в разные стороны. Я обыскал все вокруг. Вне всяких сомнений, он просто встал с земли, взял свое копье и мой коричневый бумажный пакет с катехизисом и ушел глубоко в лес.

Я стоял на месте, где создал и оживил Кавано, и словно наяву видел, как он идет размашистым упругим шагом на своих березовых ногах, раздвигая руками-ветками колючие кусты, с развевающимися на ветру папоротниковыми волосами. Своими красными глазами-сыроежками он видел первый день своей жизни. Интересно, думал я, испытывает ли он такой же страх жизни, какой заставил меня сотворить его, — или с дыханием моего отца ему передалась мрачная отвага человека, готового стать пищей для червей? Так или иначе, теперь Кавано нельзя разобрать на части: не убий. Чувствуя ответственность за свое творение, я отправился на поиски деревянного человека.

Я двинулся вдоль ручья, решив, что он сделал бы то же самое, и стал углубляться все дальше в лес. Что я скажу Кавано, думал я, когда наконец мы встретимся и он откроет грубо вырезанную дыру рта, чтобы задать мне вопрос? Я сам не понимал толком, зачем создал его, но это явно имело какое-то отношение к отцовскому образу смерти как медленного гниения под землей, холодного сна без сновидений, длящегося дольше вечности. Я миновал место, где однажды нашел мертвую лису, и там обнаружил следы Кавано — маленькие круглые ямочки во влажной земле, оставленные березовыми ногами. Я остановился и поглядел по сторонам, напряженно всматриваясь в густые заросли колючих кустов и деревьев, но не заметил никакого движения, лишь бесшумно падал одинокий сухой лист.

Я миновал заповедный храм братьев Антонелли, под односкатной крышей которого они развешивали на просушку беличьи шкурки и варили чай из сассафраса. Я даже обогнул пруд, прошел мимо обугленного молнией дерева, обвитого черной лентой отставшей коры, и очутился в совершенно незнакомой части леса. Кавано, казалось, постоянно держался чуть впереди меня. Похожие на змеиные норки следы, согнутые и сломанные ветки кустов и непрерывный, чуть слышный шепот легкого ветерка, тянувшегося за ним подобием кильватерной струи, увлекали меня все дальше и дальше, покуда на лес не начала медленно опускаться тьма. Тогда я вдруг подумал о доме: о матери, готовящей ужин; о сестренке, играющей на одеяле, расстеленном на кухонном полу; о «Чернильных пятнах», поющих из «Виктролы».[20] Круто развернувшись, я во все лопатки побежал назад и несколько минут спустя услышал громкий крик, не птичий, не звериный и не человеческий, а похожий на треск толстой ветви, отламывающейся от древнего дуба.

До конца лета я старался держаться подальше от леса. Я играл в баскетбол и войнушку со своими приятелями, совершая набеги на задние дворы соседских домов, ходил в кондитерскую лавку за комиксами и поздним вечером смотрел по телевизору ужастики. Я получил страшную головомойку за потерю катехизиса и на месяц лишился всех карманных денег. Миссис Гримм сказала, что Бог знает о потере книжки и что она сможет выдать мне новую через несколько недель. Я представил, как она отправляет в небесную канцелярию конверт с письмом. Тем временем мне пришлось пользоваться катехизисом Эми Лэш. Она наклонялась близко ко мне, водя пальцем по каждой строчке, которая читалась вслух, и когда миссис Гримм, застигнув меня за созерцанием бесконечно льющегося пива, задавала мне какой-нибудь вопрос, Эми почти беззвучным шепотом подсказывала ответы и выручала меня. И все же я никак не мог забыть о Кавано. Я думал, что мое чувство ответственности пройдет со временем, но с течением дней оно разрасталось во мне, словно сорная трава.

Одним жарким днем в конце июля я сидел в своем тайном убежище, в образованной низко свисающими ветвями форзиции беседке в дальнем углу сада, читая последний выпуск «Ника Фьюри». Стоило лишь мне на миг закрыть утомленные глаза, как перед моим мысленным взором возникло лицо Кавано. Теперь, когда он был живым, листья покрыли все его тело, руки и ноги. На шее у него красовалось ожерелье из ягод черники, папоротниковые волосы отросли и стали темно-зеленого цвета. Говорю вам, я не просто грезил наяву. Я действительно видел Кавано, видел, что он делает и где находится в данную минуту. Он использовал свое копье в качестве посоха, и мне вдруг пришло в голову, что он, конечно же, вегетарианец. Его длинные тонкие ноги слегка подогнулись и бревнообразное туловище чуть накренилось, когда он откинул назад голову из кривоватого куска коры и уставился глазами-сыроежками на луч солнца, пробивающийся сквозь листву. В столбе яркого света кружилась тонкая золотая пыльца; бурундуки, белки и олени бесшумно собирались вокруг; ласточки слетали к нему на голову, коротко поклевывали волосы и мгновенно упархивали прочь. Лес в благоговейном молчании наблюдал за ним — плотью от плоти своей, — постигавшим красоту солнца. Я не знаю, какие легкие, какие голосовые связки пришли в действие, но он испустил стон — жуткий звук, подобный которому я слышал лишь однажды, когда смотрел на спящего отца, мучимого кошмаром.

Я ходил в свою беседку под цветущей желтыми цветами форзицией каждый день, чтобы следить за жизнью деревянного человека. Мне требовалось лишь спокойно посидеть несколько минут в ожидании дремоты, а потом закрыть глаза и мысленно завернуть за угол, пролететь мимо школы, над верхушками деревьев, а потом спуститься под прохладную зеленую сень леса. Много раз я видел Кавано просто стоящим неподвижно, словно глубоко потрясенным жизнью, и много раз бесцельно бродящим по еще неисследованным уголкам своего Эдема. Каждое такое видение вызывало у меня смешанное чувство страха и восторга, какое охватило меня чудесным ветреным днем в начале августа, когда я увидел деревянного человека на берегу пруда, где он сидел, держа катехизис вверх ногами, подперев рукой голову и водя пальцем-прутиком по строчкам.

Однажды я увидел, как он наткнулся в лесу на след от костра и разбросанные вокруг пивные банки, оставленные компанией Ленона. Он поднял полураздавленную банку с остатками пива на дне и допил до конца. Обычно еле различимая дыра рта внезапно растянулась в широкой улыбке. Когда в руках у него появилась мятая пачка «Кэмела» и коробок спичек, я понял, что он следит за кутежами Ленона, Чо-чо, Майка Стоуна и Джека Харвуда, прячась в окутанных тьмой кронах деревьев. Он прикурил, и из затылка у него выползла тонкая струйка дыма. Голосом, похожим на треск сухой ветки, он проговорил: «Мать твою».

Больше всего я удивился, когда однажды он вышел на опушку леса и приблизился вплотную к дыре в сетчатой металлической ограде. На игровой площадке за полем он увидел Эми Лэш: она раскачивалась на качелях, юбка красного ситцевого платья раздувалась колоколом, и блестящие светлые волосы буйно развевались. Он задрожал, словно земля у него под ногами содрогнулась от подземного толчка, и издал тонкий писк наподобие воробьиного. Довольно долго он сидел на корточках возле этой двери в широкий незнакомый мир, а потом, собравшись с духом, вышел на поле. Похоже, Эми сразу его почуяла: она повернула голову и увидела идущего к ней Кавано. С пронзительным визгом она спрыгнула с качелей и пустилась наутек. Кавано, испуганный визгом, бросился обратно в лес и не останавливался, покуда не добежал до обугленного молнией дерева.

Наконец мне прислали откуда-то свыше катехизис, лето кончилось, и начались школьные занятия, но я все равно каждый день ходил в свое убежище в углу сада и наблюдал за деревянным человеком, который вытаскивал золотые монеты из лесного ручья или следил, задрав голову, за белкой или птичкой, перепрыгивающей с ветки на ветку. Близился Хэллоуин, и я сидел в своей беседке, вгрызаясь в один из яблочных пирогов миссис Гримм, когда вдруг осознал, что мое тайное убежище перестало быть тайным. Цветы и листья форзиции давно облетели. «Скоро зима», — сказал я, выпустив изо рта облачко пара, и перед моими глазами мелькнуло видение Кавано: покрывавшие тело листья покраснели, папоротниковые волосы побурели и безжизненно обвисли. Я увидел, как он стоит в храме мертвых белок и осторожно дотрагивается до распятой на стене шкурки. Березовые ноги чуть не переломились, когда он рухнул на колени и испустил горестный стон, пронзивший мне душу и оставшийся в памяти.

Поздним вечером несколько недель спустя эхо ужасного стона по-прежнему звучало в моем уме, и я никак не мог заснуть. В тишине спящего дома я услышал шаги отца, вернувшегося со второй работы. Не знаю, почему вдруг я решил открыться отцу, но мне нужно было выговориться. Если бы я продолжал держать все в себе, мне пришлось бы просто убежать из дома. Встав с постели, я на цыпочках прошел по темному коридору мимо спальни сестренки и услышал ее тихое посапывание. Отец сидел в столовой комнате, поглощая холодный ужин и читая газету при тусклом свете, проникавшем с кухни. Едва лишь он взглянул на меня, я расплакался. Следующее, что я помню, это сильную руку, обнявшую меня за плечи и знакомый запах машинного масла. Я думал, он пренебрежительно рассмеется или сердито разорется, но выложил все единым духом. Однако он придвинул стул, и я сел, вытирая мокрые глаза.

— Что мы можем сделать? — спросил отец.

— Мне только нужно сказать ему одну вещь, — сказал я.

— Хорошо, — сказал отец. — В субботу мы с тобой пойдем в лес и попробуем найти его. — Потом он велел мне описать Кавано и, внимательно выслушав меня, заметил: — Похоже, он крепкий малый.

Мы перешли в гостиную и, не зажигая свет, сели на диван. Отец зажег сигарету и рассказал мне о лесе своего детства, об огромном густом лесе, где он ставил силки на норок и видел орлов, где они с братом целую неделю жили одни, самостоятельно добывая себе пропитание. В конце концов я заснул и лишь на миг пробудился, когда он нес меня в постель.

Прошла неделя, и в пятницу я лег спать с надеждой, что отец не забудет о своем обещании и не отправится на ипподром. Однако рано утром он разбудил меня, прервав сон, в котором Эми Лэш хлопала меня по плечу и говорила: «Шевели своей свинцовой задницей». Он состряпал яичницу с беконом — единственное блюдо, которое умел готовить, — и налил мне кофе. Потом мы надели куртки и вышли из дома. Дело шло к середине ноября, и день был холодный и пасмурный. «Свежо, однако», — сказал отец, когда мы завернули за угол, направляясь к школе, и больше не произнес ни слова, покуда мы не углубились в лес.

Я вел отца по лесу, словно экскурсовод: показал ручей, полянку, где я создал своего человека, храм мертвых белок. «Очень интересно», — говорил он всякий раз и время от времени между прочим сообщал мне названия разных кустов и деревьев. Холодный ветер гонял сухие листья между темными стволами, и при сильных порывах' они налетали на нас шуршащими волнами. Ходоком отец был отменным, и к полудню мы покрыли миль десять, оставив позади все места, до которых я мечтал когда-нибудь добраться. Мы обнаружили огромное поваленное дерево с вывернутыми из земли узловатыми перепутанными корнями и пересекли две голые холмистые равнины. В надежде услышать знакомый шепот я постоянно напрягал слух, улавливая даже самые тихие звуки — слабый треск ветки, отдаленное карканье вороны.

Ближе к вечеру небо потемнело и заметно похолодало.

— Послушай, — сказал отец. — У меня сейчас точно такое чувство, какое я испытывал, когда охотился на оленя. Он где-то рядом. Нам нужно просто перехитрить его.

Я кивнул.

— Я останусь здесь и буду ждать, — сказал он. — А ты пойдешь вперед по тропе — только, бога ради, очень тихо. Возможно, увидев тебя, он бросится назад — тут-то я его и поймаю.

Я сомневался в разумности предложенного плана, но понимал, что так или иначе, а действовать надо.

— Будь начеку, — предупредил я. — Он большой и вооружен палкой.

Отец улыбнулся.

— Не беспокойся за меня, — сказал он и поднял ногу, демонстрируя свой «десятый размер».

Я невольно рассмеялся, а потом повернулся и двинулся вперед осторожным шагом.

— Иди минут десять и внимательно смотри по сторонам, — крикнул отец, когда я подошел к повороту тропы.

Оказавшись в одиночестве, я засомневался, что мне очень уж хочется найти своего человека. Затянутое облаками небо над лесом, темное и пустынное, нагоняло страх. Я рисовал в своем воображении схватку отца с Кавано и задавался вопросом, кто же из них победит. Когда я отошел на достаточно большое расстояние, чтобы почувствовать острое желание развернуться и бегом броситься назад, я все же усилием воли заставил себя дойти до следующего поворота тропы. Еще немного, говорил я себе. В любом случае он наверняка уже распался на части, убитый холодным дыханием зимы. Но потом я поднял взгляд и впереди, за низко свисающими ветвями, увидел долину, куда уходили умирать олени.

Я осторожно подобрался к краю обрыва и скользнул взглядом по крутому откосу, сплошь покрытому терновником и сорной травой, в самом низу которого росли деревья с густым темным подлеском. Долина представляла собой огромную круглую впадину, похожую на след метеорита, упавшего на землю в глубокой древности. Я подумал о драгоценном кладе оленьих рогов и костей, погребенных под слоем мертвых листьев внизу. Стоя там, на краю обрыва, я почувствовал, что почти постиг тайну жизни древнего леса. Я понял, что должен показать долину отцу, но еще не успел сдвинуться с места, как увидел, услышал какое-то движение ниже по склону. Прищурившись, я различил в темноте неясную, расплывчатую фигуру, наполовину скрытую за стволом высокой сосны.

— Кавано! — крикнул я. — Это ты?

В наступившей тишине я услышал глухой стук падающих на землю желудей.

— Ты здесь? — спросил я.

Раздался ответ: ужасающий звук, нечто среднее между человеческим голосом и протяжным стоном ветра:

— Зачем?..

— Ты в порядке? — спросил я.

— Зачем?.. — прозвучал тот же вопрос.

Я не знал зачем и пожалел, что вместо вопросов не нашептал своему человеку ответы из катехизиса в день, когда вдохнул в него жизнь. Я долго стоял неподвижно и смотрел вниз; с неба начали падать легкие снежинки.

Вопрос прозвучал снова, на сей раз еле слышно, и я чуть не расплакался при мысли о том, что сделал. Внезапно мне вспомнилась бесконечно льющаяся струя пива в подвале миссис Гримм. По крайней мере, хоть что-то. Я наклонился над краем обрыва и, почти не сомневаясь, что лгу, крикнул: «От преизбытка любви!»

До меня донесся едва различимый шепот: «Спасибо…»

А затем я услышал тихий треск ветвей, глухой удар о землю и понял, что мой человек распался на части. Я снова напряг зрение и вгляделся в темноту, но уже не увидел там никакой фигуры.

Вернувшись назад по тропинке, я нашел своего отца сидящим на поваленном дереве с сигаретой в зубах.

— Ну как? — спросил он, завидев меня. — Видел что-нибудь?

— Нет, — сказал я. — Пошли домой.

Должно быть, он заметил что-то в моих глазах, поскольку спросил:

— Правда?

— Правда, — сказал я.

Пока мы шли домой, безостановочно сыпал снег, и, казалось, снегопад не прекращался до самого конца зимы.

Теперь, имея за плечами двадцать с лишним лет брака и двух коротко стриженных сыновей, я возвратился на прошлой неделе в родной городок. 'На месте вырубленного леса и снесенного здания старой школы ныне простираются новые кварталы, где названия улиц напоминают об утраченном: Вороний проезд, Олений проспект, Ручьевое шоссе. Мой отец по-прежнему живет в нашем старом доме. Мама умерла несколько лет назад. Моя младшая сестра замужем, живет в одном из северных штатов и растит двух сыновей. У отца опухоль почки, и он страшно исхудал: его некогда мускулистые руки усохли и стали не толще веток. Он сидел за кухонным столом, изучая программу скачек. Я попытался убедить его бросить работу, но он помотал головой и сказал:

— Без работы тоска.

— Сколько еще ты сможешь ходить в мастерскую? — спросил я.

— Пока не помру, — сказал он.

— Как самочувствие? — спросил я.

— Скоро стану кормом для червей, — со смехом сказал он.

— Как тебе мысль о смерти, если честно? — спросил я. Он пожал плечами:

— Это часть игры. Я думал, что когда станет совсем хреново, я вытешу себе гроб и лягу в нем спать. Так что когда помру, вам останется лишь заколотить крышку и зарыть меня на заднем дворе. о

Позже, когда мы смотрели по телевизору бейсбол и я уже выпил несколько банок пива, я спросил, помнит ли он, как мы ходили в лес.

Отец закрыл глаза и закурил сигарету, словно пытаясь вспомнить.

— Ах да, припоминаю, — сказал он наконец. Я никогда раньше не задавал такого вопроса:

— Это ты стоял тогда там за деревом?

Он глубоко затянулся, медленно повернул голову и уставился на меня без тени улыбки.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказал он и выпустил изо рта серо-голубое дыхание жизни.

Трейсина Джексон-Адамс

Семь пар Железных башмаков

Пер. С. Степанова

Трейсина Джексон-Адамс является автором множества рассказов и поэтических произведений, публиковавшихся в «Strange Horizons», «Weird Tales», «Speculon», «Icarus Ascending», «The Magazine of Speculative Poetry», «The Modern Art Cave» и других журналах.

Сюжет стихотворения «Семь пар железных башмаков» восходит к волшебной сказке «На восток от Солнца, на запад от Луны», героиня которой обречена странствовать в поисках своего возлюбленного, ставшего жертвой злых чар, пока не износятся семь пар железных башмаков.

Первую пару я износила,

вымаливая твое прощенье. Виноватая,

я искала, искала тебя, без сна, без еды, принимая как должное

тяготы, голод и холод.

Я тебя подвела. Так мне и надо.

Всю вторую пару я тебя ненавидела.

Шла за тобой, просто позабыв остановиться.

В третьей паре я много где побывала,

узнавая по запаху ветра погоду

на завтра. Больше змей не боялась,

чтобы не раздавить никого,

осторожно ступала. В четвертой

шла молча, не думая больше в которой.

Дальше шла к чуду одна

через года, словно волк

в высокой траве. Счет забыла тому,

как давно я слыхала рассказ о стране

от солнца к востоку и к западу от луны:

«Там я еще не прошла».

Вот лицом к лицу наконец мы стоим,

старше оба, и оба иные.

Я гляжу на тебя с расстоянья

семи пар железных башмаков,

радуясь, что не нашла тебя раньше,

ибо, как известно, железо развеивает чары

я на наш счет не имею иллюзий.

Взгляд мой ясен теперь,

и есть выбор,

чего не было прежде:

протянуть тебе руку или поцеловать

на прощанье — и прочь.

Карен Джой Фаулер

То, чего я не увидела

Пер. С. Теремязевой

Карен Джой Фаулер — автор нескольких романов («Sarah Carany», «The Sweetheart Season», «Sister Noon») и рассказов, которые публиковались во множестве журналов и антологий. Фаулер выпустила также два авторских сборника — «Artificial Things» и «Black Glass».

Писательница проживает в Девисе, штат Калифорния, преподает писательское мастерство. Она участвовала в основании литературной премии имени Джеймса Типтри-младшего.

«То, чего я не увидела» — провокационное произведение промежуточного жанра, опирающееся на фэнтези, хоррор, мистику, историческую приключенческую прозу, феминистскую литературу и временами перекликающееся с научной фантастикой. Впервые рассказ был опубликован в интернет-журнале «SCI Fiction» и, несомненно, стал одним из лучших рассказов года.

Некролог Арчибальда Мюррея я обнаружила в «Трибьюн» пару дней назад. Сообщение было длинным из-за чреды пышных званий, следовавших за его именем и вызвавших в моей памяти события, свидетелями которых были он и я и которые, возможно, не понравились бы его детям. Лично я никогда не рассказывала о том, что тогда произошло, поскольку все, что я видела, не объясняет ровным счетом ничего, но теперь из всех нас осталась только я. Не стало даже Уилмета, который в моей памяти так и остался мальчишкой. И поэтому я считаю нужным кое-что рассказать, что и делаю.

Иногда во сне я опять возвращаюсь в джунгли. Тиканье часов превращается в шум миллионов жующих насекомых, звук падающих с листьев капель — в гул, подобный тому, который стоит в голове, когда мечешься в лихорадке. Потом приходит Эдди в своей дурацкой шляпе и высоких сапогах. Он обнимает меня, как делал всегда, когда ему надо поговорить, и я просыпаюсь, чувствуя, что мне очень жарко, я очень стара и совсем одинока.

В джунглях ты никогда не бываешь одинок. Ты ничего не видишь в причудливой игре света и тени сквозь переплетение корней, листьев и лиан, но постоянно ощущаешь, что за тобой наблюдают.

И в то же время понимаешь, что, в сущности, ты никто. Ты просто вцепившаяся в землю мелочь. Эти призрачные тропинки протоптаны не для тебя. Если тебя укусит змея, то и черт с тобой, ты сам виноват, а не змея. И если тебя так и не вытащат из джунглей, ты превратишься в удобрение, как и все, что тебя окружает, а потом возродишься в виде перегноя или мха, папоротника, лишайников, муравьев, тысяченожек, бабочек, жуков. Джунгли кишат всякой живностью, а это значит, что в них кто-то постоянно умирает.

У Эдди как-то возникла мысль, что дурные черты человеческого характера можно исправлять разными видами рельефа: океан более всего подошел бы для фигляров, горы — для властолюбцев и так далее. Не помню, кого должна была исцелять пустыня, но в джунгли следовало отправлять эгоцентристов. Нас было семеро, и мы вошли в джунгли с ружьями в руках и любовью в сердце. Я говорю так сейчас потому, что не осталось никого, кто мог бы мне возразить.

Нашу поездку организовал Арчер. В то время он работал в Музее естественной истории Луисвилля, где ему платили за создание коллекции шкур и костей. Все прочие были любителями-энтузиастами и отправились в путешествие за свой счет, из любви к приключениям. Арчер пригласил Эдди (пауки), Рассела Макнамара (шимпанзе), Трентона Кокса (бабочки), который то ли не смог, то ли не захотел поехать, Уилмета Сиберта (крупная дичь), а также Мериона Каупера (тропическая медицина) и его жену, но Мерион ко времени отъезда только-только расстался с прежней супругой и завел новую, так что именно он и привез с собой Биверли Крисе.

Я отправилась с Эдди, чтобы помогать ему с сетями, силками и банками для пауков. Я никогда не принадлежала к числу тех, кто визжит при виде жука, а если бы и принадлежала, то за двадцать восемь лет совместной жизни с Эдди сто раз бы от этого излечилась. Чем больше ножек было у какого-нибудь существа, тем больше оно нравилось Эдди. Ну, может, и не совсем чем больше. Но до восьми — это уж точно.

Арчеру ужасно хотелось, чтобы в составе экспедиции были женщины, потому он и пригласил меня, только Эдди мне об этом не сказал. И правильно сделал. А то я бы подумала, что нужна только для того, чтобы готовить еду (хотя для этого, разумеется, имелись местные жители) и ухаживать за больными, чем мы, я и Биверли, в конечном счете и занимались, если дело касалось какой-нибудь пустяковой хвори и Мерион считал ниже своего достоинства ею заниматься. Возможно, я бы и не поехала, если б знала, что получила особое приглашение. В общем-то я научилась печь более или менее съедобный хлеб на углях костра, используя в качестве дрожжей местное пиво.

Не буду рассказывать, как мы плыли, хотя и наше плавание не обошлось без неприятных моментов. Оказалось, что у Уилмета чрезвычайно чувствительный желудок; проблемы с ним начались еще в океане и возобновились, когда мы высадились на сушу. Рассел же оказался не дурак выпить, к тому же был человеком невезучим и мнительным, почему-то считавшим, что обожает игру в карты. Хотя было бы куда лучше, если бы он держался от карт подальше. Биверли была современной девушкой образца 1928 года и могла одновременно жевать жвачку, курить, стирать со своих губ помаду и наносить ее на твои. Арчер находил, что она и Мерион слишком уж беспокойная пара, и старался как-то их урезонить, говоря, что они причиняют мне неудобства, хотя на самом деле мне не было до них никакого дела. Я уже начинала бояться, что отныне так будет постоянно, и всякий раз, когда кому-нибудь захочется отдохнуть, станут говорить, что я нуждаюсь в отдыхе. Я так и сказала Эдди, что мне это совершенно ни к чему. Так что когда мы окончательно подготовились к поездке и отправились в путь, то считали, что знаем друг друга достаточно хорошо, и не слишком радовались тому, что узнали. И все же я думала, что все трения сойдут на нет, когда у нас появится настоящее дело. Но и в течение тех долгих дней, когда мы добирались до гор — все эти бесконечные поезда, автомобили, ослы, мулы и, наконец, пеший переход, — все шло достаточно гладко.

Добравшись до миссии Луленга, мы уже достаточно насмотрелись Африки — равнинной и горной, жаркой и холодной, черной и белой. Поскольку я и раньше о ней кое-что знала, то сейчас испытываю большое искушение сказать, что чувствовала именно то, что должна была чувствовать, и знала то, что следовало знать. На самом же деле все было иначе. К местным жителям я относилась совсем не так, как могла бы. Наши помощники меня совершенно не интересовали и не произвели на меня никакого впечатления. У многих из них были подпилены зубы, и лет десять назад они еще были каннибалами, во всяком случае, так нам сообщили. Все они были грязные, мы тоже, но я и Биверли хотя бы пытались с этим бороться и при каждом подходящем случае купались, при этом за нами непременно кто-нибудь подсматривал. Что это было — желание полюбоваться нашим телом или определить, каково оно на вкус, мне думать не хотелось.

Отцы-миссионеры рассказывали, что не так давно по деревням водили на веревках рабов, и жители обводили те части их тел, которые хотели бы купить, когда этих рабов будут разделывать; после этого мне уже не хотелось знать ничего. Теперь во всех людях, которых мы встречали, я отказывалась замечать хоть какую-то красоту или доброту, хотя Эдди видел в них и то, и другое.

В Луленге мы провели три ночи и получили постель, хорошую пищу и возможность вымыть голову и постирать одежду. Мы с Биверли делили общую комнату, поскольку места не хватало и ей не смогли выделить отдельное помещение. В то время она поссорилась с Мерионом, сейчас уже не помню из-за чего. Да и вообще они были весьма шумной парой, постоянно кричали друг на друга, дулись, а потом затевали новую ссору. Не ахти какое развлечение для зрителей, зато его участники, очевидно, получали немалое удовольствие. Поэтому Эдди поселили вместе с Расселом, что совершенно выбило меня из колеи, поскольку я предпочитала просыпаться в одной постели с мужем.

Вечером, когда мы сели обедать, к нам присоединился управляющий-бельгиец, угостивший нас превосходным вином. Я не помню, как его звали, зато хорошо помню, как он выглядел — лысый здоровяк лет шестидесяти с белой бородой. Помню, как однажды он шутя сказал, что его волосы эмигрировали с головы на подбородок, где более сильное питание.

Эдди пребывал в прекрасном настроении и говорил больше обычного. Африканские пауки так восхитительно агрессивны. Многие из них имеют зубы и ведут ночной образ жизни. Мы уже, к слову, отправили домой десятки «черных вдов», с рисунком на брюшке в виде песочных часов, и несколько замечательных золотистых пауков-отшельников, с длинными тонкими ногами и темными шевронами на брюхе. В тот вечер Эдди особенно восторгался одним маленьким прыгающим паучком, который не сплетал собственную паутину, а потихоньку забирался в чужую. На нем не было красивого узора; когда Эдди его впервые заметил, то сначала принял за комочек грязи, запутавшийся в шелковых нитях. Но потом он увидел, как паучок распрямил лапы, подкрался к владельцу паутины и прикончил его, проявив при этом чудеса хитрости.

«Если тысяча пауков начнет одновременно плести паутину, они спеленают льва, — сказал бельгиец. Очевидно, это была местная поговорка. — Однако они ведь не собираются в стаи, правда? Черные такого не замечали. Впрочем, наука — это наблюдение, а в Африке не принято наблюдать».

Именно в те дни в Луленге началась охота на горилл, и я думаю, не надо обладать большой проницательностью, чтобы догадаться, что наша компания забыла о пауках. Бельгиец сказал, что всего шесть недель назад на одну из деревень напала стая горилл-самцов. Они разграбили запасы провизии и утащили с собой женщину. На следующий день нашли ее браслеты, но сама она так и не вернулась и, как опасался бельгиец, вряд ли когда-нибудь вернется. Гориллы продолжили преследовать это селение с таким упорством, что жителям пришлось его оставить.

«Похищение женщины я категорически отрицаю и считаю это суеверием и желанием сгустить краски», — сказал Арчер. Он всегда говорил так официально, вы бы ни за что не догадались, что он из Кентукки. Да и вид у него был не очень — очки с толстенными стеклами, из-за которых его глаза казались выпученными, неухоженные волосы, рубашка с грязными манжетами. Налив всем принесенного бельгийцем вина, он, как я помню, самую щедрую порцию выделил себе. Ну разве не смешно, как отчетливо запоминаются пустяки?

«Но вот остальная часть вашего рассказа меня заинтересовала. Если вам удастся добыть гориллу, я бы, пожалуй, купил бы ее шкуру, если, конечно, она не будет попорчена».

Бельгиец сказал, что все выяснит. А потом снова вернулся к своей излюбленной теме, не желая оставлять столь серьезный вопрос.

«Что касается женщины, то я слишком часто слышал подобные рассказы, чтобы так легко сбрасывать их со счета, как делаете вы. Я слышал, бывали женщины из местных, которые так опустились, что это хуже смерти. Поэтому, пожалуйста, поверьте моему многолетнему опыту, сделайте одолжение, не берите с собой на охоту женщин».

Сказано это было учтиво, и Арчеру, очевидно, понадобилось сделать над собой большое усилие, чтобы отказать. И все же он отказал бельгийцу, заявив, к моему изумлению, что если он оставит нас с Биверли в лагере, то не выполнит свою основную задачу. А потом высказал бельгийцу все, что он думает по этому поводу и что мы уже не раз слышали: гориллы совершенно неопасны и миролюбивы, хоть и обладают внушительными размерами и мускулами. Они добродушные вегетарианцы. Свои выводы он основывал на строении их зубов; все это он вычитал в статье профессора какого-то лондонского университета.

Потом Арчер сказал, что знаменитое описание гориллы Дю Шайю — сверкающие глаза, желтые зубы, невероятная свирепость — просто хитрая и сомнительная форма человеческого самоутверждения. Или хитроумная попытка оправдать охоту на горилл, что нужно было пресечь как можно скорее, дабы защитить их от полного истребления. Арчер собирался доказать, что Дю Шайю неправ, и помочь ему должны были я и Биверли.

«Если одна из девушек убьет крупного самца, это будет все равно что застрелить корову. Тогда ни один уважающий себя мужчина не отправится через весь континент, чтобы повторить то, что сделала пара девчонок».

Нам он не говорил об этом ни разу, такая уж у него была манера. Он просто считал, что в этом состоит наш христианский долг, а уж мы вольны думать все, что нам хочется.

Конечно, у нас были винтовки. Готовясь к поездке, мы с Эдди тренировались на бутылках. Потом на палубе корабля я научилась неплохо стрелять по глиняным голубкам. Однако перспектива убийства добродушного вегетарианца меня совершенно не вдохновляла — кошмарное злобное создание подошло бы мне куда больше. Как я догадываюсь, Биверли испытывала примерно то же самое.

Но в ту ночь она ничего не сказала. Уилмет — самый младший участник экспедиции, двадцатипятилетний блондин с розовыми щечками и маленькими крысиными глазками, ростом ниже каждого из нас на целую голову — захватил в поездку коробку английского печенья и после каждого обеда съедал одну штучку под нашими взглядами. При этом он каждый раз объяснял, почему не может поделиться с нами, хотя никто его и не спрашивал. Печенье было ему необходимо для нормальной работы желудка; нужно было растянуть его запас как можно дольше и тому подобное; от этого печенья зависит его здоровье и жизнь, и дальше в том же духе. Если бы он постоянно об этом не говорил, никто не обратил бы на это печенье никакого внимания.

Но однажды мы увидели, как он и Биверли, склонившись друг к другу, о чем-то шепчутся, причем он протягивает ей одно из своих драгоценных печений. Она взяла, даже не взглянув на Мериона, который, перегнувшись через стол, сказал, что тоже не прочь попробовать печенья. Уилмет ответил, что осталось так мало, что поделиться уже невозможно, и тогда Мерион опрокинул стакан с водой прямо в коробочку с печеньем, чем совершенно его испортил. Уилмет встал из-за стола и вышел. Так что обсуждение предстоящей охоты с участием девушек протекало в весьма натянутой обстановке.

В ту ночь, проснувшись под противомоскитной сеткой в жару и поту, я решила, что у меня малярия. Мерион выдал мне хинин, который я должна была регулярно принимать, но все время об этом забывала. В джунглях запросто можно подхватить и куда более опасную болезнь, особенно если собираешь пауков, поэтому я бодро решила, что малярия пока подождет. Кожа у меня горела, словно в огне, особенно руки и ноги, пот стекал ручьями, я была словно кусок тающего от жары масла. Решив разбудить

Биверли, я встала, но тут же приступ прошел, да и Биверли на месте не оказалось.

Она вернулась под утро. Я хотела поговорить с ней об охоте на горилл, но я поднялась рано, а она проспала чуть не до полудня.

Позавтракав в одиночестве, я отправилась прогуляться по территории миссии. Было прохладно, где-то тихо шумел ветерок и пели птицы. На западе виднелись три горы, над двумя из них курился дымок. Подо мной лежали вспаханные поля, банановые плантации и шпалеры роз, образующие арку, ведущую к церкви. Как часто мы разбиваем сады вокруг домов, которые почитаем. Чтобы попасть к Богу, мы сперва проводим себя через Эдем.

Я зашла на кладбище, где меня и нашел Мерион. На этом кладбище я насчитала три могилы растерзанных львами людей; все трое были англичанами. Стоя над их могилами, я размышляла о том, как все это странно и печально, когда человек рождается, потом няня возит его в колясочке, потом он ходит в школу, а кончает могилой, заваленной камнями, чтобы ее не раскопали гиены. Я предпочла бы умереть более комфортабельной смертью, дома, от чего-нибудь такого, что изобрели американцы. В это время у меня за спиной кашлянул Мерион.

В моем представлении настоящий врач должен выглядеть совсем иначе, однако я считаю, что Мерион все же был хорошим врачом. Во всяком случае высокооплачиваемым, это уж точно. Что касается его внешности, то он напоминал злодея из какого-то фильма с участием Лилиан Гиш — плотный, небритый и весьма симпатичный, если бы привести его в порядок. При ходьбе он размахивал руками, из-за чего занимал несколько большее, чем нужно, пространство. В его самонадеянности было что-то такое, что меня почти восхищало, хотя, в принципе, больше раздражало. Он нравился мне больше прочих, и я думаю, он об этом догадывался.

— Полагаю, вы хорошо спали, — сказал он. Искоса взглянув на меня, он отвел взгляд. — Полагаю, вы хорошо спали. Полагаю, вы и ухом бы не повели, если бы Биверли среди ночи отправилась ко мне на свидание.

А может быть так: «Полагаю, Биверли никуда не отлучалась в эту ночь».

Или так: «Полагаю, что вы-то спали прекрасно».

Поскольку его слова можно было не считать вопросом, я не стала затруднять себя ответом.

— Итак, — сказал он затем, — что вы думаете о затее Арчера? И не дав мне ответить, сказал:

— Святые отцы рассказывали, что месяц назад здесь была экспедиция из Манчестера и они добыли целых семнадцать штук. Среди них четыре детеныша — очаровательная группа для Британского музея. Надеюсь, они и нам что-то оставили. — Потом, понизив голос, добавил: — Я рад, что у меня появилась возможность поговорить с вами с глазу на глаз.

В истории, которую поведал нам бельгиец, был один деликатный момент, о котором нельзя было говорить при всех, но он, Мерион, будучи врачом, а также больше мужчиной, нежели Арчер, поскольку именно к нему обращались за помощью женщины, узнал то, о чем умолчал бельгиец. У похищенной гориллами женщины были месячные. Поэтому бельгиец выражал надежду, что мы с Биверли не полезем в горы, если окажемся в тягостном состоянии женской>природы.

И раз уж он был врачом, я ему сказала прямо и откровенно, что за меня можно не беспокоиться — нерегулярно и очень немного; я приписывала это тяготам пути. Я думала его успокоить, но оказалось, что Мериона заботило совсем другое.

— Биверли слишком упряма и не хочет меня слушать, — сказал он. — Она чересчур молода и беспечна. Но вас она послушает. Такая серьезная, разумная, зрелая женщина, как вы, могла бы се немного приструнить. Для ее же пользы.

Маловероятно, чтобы такая женщина, как я, могла бы возбудить самца обезьяны, услышала я. Что ж, даже в дни своей юности я не принадлежала к женщинам, о которых поэты слагают стихи, но из слов Мериона выходило, что я уж вообще ни на что не гожусь. Часом спустя мне было от всего этого смешно, и Эдди от души повеселился, когда я ему обо всем рассказала, но в тот момент я сочла себя оскорбленной.

Больше всего меня рассердило, что он ни на секунду не усомнился, что я соглашусь. Арчер был уверен, что я немедленно брошусь спасать горилл. Мерион был уверен, что я брошусь спасать Биверли. Как возмущали меня эти мужчины — они собирались манипулировать мной, играя на моей слабости, как они ее понимали.

Мерион оказался еще хуже, чем Арчер. Как он самодоволен, как спокойно пользуется каждым удобным случаем, принимая его как должное. Еще ни одна белая женщина в мире не видела диких горилл — нам предстояло быть первыми, — а я должна была от всего этого отказаться только потому, что он меня об этом попросил.

— Я проделала весь этот путь совсем не для того, чтобы не увидеть ни одной гориллы, — сказала я как можно вежливее. — Вопрос лишь в том, буду я в них стрелять или просто смотреть.

На этом мы с ним и расстались, и, поскольку мои собственные чувства не делали мне чести, я очень захотела поскорее от них избавиться. Я разыскала Эдди и провела остаток дня, вынимая из банок экспонаты, накалывая их на булавки и прикрепляя к ним бирки с названиями.

На следующее утро Биверли объявила, что, уступая пожеланиям Мериона, она остается в лагере. Уилмет тут же заявил, что у него что-то неладно с желудком, поэтому он тоже останется. Это оказалось для нас полной неожиданностью, поскольку он был среди нас единственным настоящим охотником. Мерион заметался — в горах врач нужнее, чем в лагере, но, как я догадывалась, он предпочел бы отдать Биверли гориллам, нежели Уилмету. Он начал суетиться, носиться с какими-то никчемными мелочами, и весь день прошел в тайных переговорах — Мериона с Арчером, Арчера с Биверли, Рассела с Уилметом, Эдди с Биверли. За обедом Биверли сказала, что передумала, а Уилмет каким-то невероятным образом тотчас выздоровел. На следующее утро мы отправились в путь в полном составе, но в весьма взвинченном состоянии.

Чтобы подняться на гору Микено, нашему отряду из семи человек потребовалось едва ли не двести носильщиков. Дорога была трудной, нам приходилось перебираться через сплетения корней, прорубаться и ползти сквозь заросли бамбука. То и дело попадались длинные полосы грязи, на которых было невозможно удержаться. Дорога шла круто вверх. Больше всего доставалось сердцу и легким, а не ногам, и хотя было не жарко, мне все время приходилось вытирать лицо и шею. Чем выше мы поднимались, тем больше я начинала задыхаться, напоминая рыбу, вытащенную из воды.

Нас, женщин, поставили в середине отряда, а спереди и сзади шли вооруженные винтовками мужчины. Много раз я оскальзывалась и начинала катиться вниз, но меня вовремя подхватывали. Эдди терпел невероятные муки, когда мы проходили через очередную паутину, не остановившись, чтобы взглянуть на ее архитектора, а Рассел мучился от мысли, что наши носильщики удерут вместе с оружием при первой же опасности. Но если бы мы без конца останавливались перед каждой паутиной, то неизвестно, когда бы смогли разбить лагерь, а с ружьями в руках было невозможно прокладывать себе дорогу. Через некоторое время Биверли начала призывать горилл, чтобы те взяли ее на руки и тащили остаток пути на себе.

Наконец мы выдохлись окончательно и продолжали подъем, часами не разговаривая.

И все же мы были в отличном настроении. Мы видели следы слонов, огромные углубления в грязи, наполовину заполненные водой. Мы видели поляны дикой моркови, буйство розовых и пурпурных орхидей, траву на лужайках — такую мягкую, что, казалось, она тает под ногами. Теперь Эдем был для меня не розовым садом, а вот этими лесами, где обитают гориллы, — с дождями и туманами; с кривыми стволами деревьев, обвитыми лианами; с золотистыми мхами, серебристыми лишайниками; с треском и жужжанием мух и жуков; с запахом котовника.

Наконец мы остановились. Носильщики сбросили поклажу на землю, и у нас появилась возможность отдохнуть. Ноги у меня опухли, колени занемели, мне отчаянно хотелось есть и спать; я уснула еще до заката. А потом внезапно проснулась. Температура, такая приятная в течение дня, резко упала. Мы с Эдди, завернувшись в одеяла и свитеры, так тесно прижались друг к другу, что буквально сплелись в клубок. Он беспокоился о наших носильщиках, у которых не было одеял, но они, впрочем, могли разжечь костер. Тем не менее, на рассвете они пришли жаловаться Арчеру. Тот поднял плату на десятицентовик каждому, поскольку им действительно пришлось нелегко в ту ночь, и все же человек пятьдесят от нас ушли.

Утро мы провели в лагере, залечивая ссадины и царапины; одни искали пауков, другие упражнялись в стрельбе. В пяти минутах ходьбы от лагеря был ручей с маленьким прудиком, в который я и Биверли опустили усталые ноги. Здесь не было ни москитов, ни диких пчел, ни мух, и уже одно это превращало его в рай земной. Однако не успела я об этом подумать, как на меня накатил приступ малярии, отчего рубашка на спине сразу взмокла.

Когда я пришла в себя, Биверли продолжала свой рассказ, начало которого я пропустила. Вероятно, речь шла о бывшей жене Мериона, которая ему напропалую изменяла. Позднее мне казалось, что где-то я уже об этом слышала, наверное, потому, что так оно и было.

— А сейчас он, кажется, думает, что обезьяны оставят меня в покое, если я сама не стану их соблазнять, — сказала она. — О боже!

— Он говорит, что их привлекает менструальная кровь.

— Тогда мне можно не волноваться. Рассел говорит, что Бурунга говорит, что мы их даже не увидим, потому что ходим в одежде. Она слишком громко шуршит во время ходьбы. Он сказал Расселу, что охотиться нужно в голом виде. Мериону я еще об этом не говорила. Приберегла на особый случай.

Я понятия не имела, кто такой Бурунга. Явно не наш повар и не главный проводник, чьи имена только и удосужилась узнать. Меня слегка удивило (сейчас я понимаю, насколько же мало), что Биверли смотрела на эти вещи совсем по-другому.

— Ты будешь стрелять в обезьян? — спросила я и внезапно поняла, что хочу получить какой-то особенный ответ, только не знаю какой.

— Вообще-то я не убийца, — сказала она. — Скорее добродушный вегетарианец. Той разновидности, которая питается мясом. Но Арчер говорит, что поместит мое фото в музее. Знаешь такие фотографии — на плече ружье, нога на туше убитого зверя, глаза смотрят вдаль. Детишек будет не оторвать от такой картинки, правда?

У нас с Эдди не было детей; Биверли, возможно, понимала, какой это больной вопрос. И Арчер избегал говорить со мной на эту тему. Она сидела в лучике света. Ее волосы, короткие и густые, аккуратной шапочкой прикрывали уши. Обычно каштанового оттенка, от солнечного света они сделались золотистыми. Биверли нельзя было назвать хорошенькой, и вместе с тем она притягивала к себе взгляды.

— Мерион все подсчитывает, во что ему обошлась моя поездка. Получается, что расходы себя не оправдали. — Она шлепнула по воде ногой, подняв мелкие брызги, которые, словно бусины, засверкали на ее голых лодыжках. — Как тебе повезло. Эдди — самый лучший.

Что правда, то правда, это было понятно любой женщине. Я ни разу не встречала мужчины лучше, чем мой Эдди, и за все сорок три года нашей супружеской жизни я всего лишь три раза пожалела, что вышла за него замуж. Я говорю это сейчас потому, что мой рассказ подходит к самому важному моменту. И я не хочу, чтобы об Эдди из-за меня плохо подумали.

— Ты все еще его любишь, да? — спросила Биверли. — После стольких лет.

Я сказала, что да.

Биверли покачала золотистой головкой.

— Тогда держись за него покрепче, — сказала она мне. Или не сказала? Что она вообще мне сказала? Я столько раз повторяла в памяти этот разговор, что теперь совершенно запуталась.

А вот дальше я помню все абсолютно отчетливо. Биверли сказала, что устала, и пошла прилечь в свою палатку. Придя в лагерь, я увидела, что мужчины играют в бридж. Меня затащили за карточный стол, поскольку Расселу не нравились его карты и он считал, ему повезет больше, если рядом с ним появится пустое место. Итак, я и Уилмет оказались против Эдди и Рассела, а Мерион и Арчер стояли неподалеку, курили и наблюдали за игрой. Из-за палаток доносился смех носильщиков.

Я бы предпочла играть в паре с Эдди, но Рассел сказал, что бридж слишком опасная игра, чтобы муж и жена играли в одной паре, тем более что рядом находятся ружья. Он, конечно, шутил, но по его лицу сказать это было нельзя.

Во время игры Рассел рассказывал о шимпанзе и их жизни. В то время о них практически ничего не знали, так что все это были только предположения. Думаю, то же самое относилось и к гориллам. В природе существует естественный ход вещей, говорил Рассел, который легко можно понять с точки зрения логики; просто нужно знать учение Дарвина.

Я не считала, что поведение пауков можно понять с точки зрения логики; да и шимпанзе тоже. Поэтому я не слушала. Я играла в карты, но тут до меня стало долетать одно и то же слово. Самец то, самец это. Ля-ля-ля, доминирование. Выживают сильнейшие, ля-ля-ля. Естественный отбор, природа с ее зубами и когтями. В общем, чепуха. Потом возник спор, можно ли ожидать, согласно теории Дарвина, что произойдет социальное перерождение моногамных супружеских пар и у всех самцов появятся гаремы. Приводились доводы за и против, но меня они не интересовали.

Открыв карты, Уилмет обнаружил, что у него только одна червовая, а закончили мы с тремя. Я уже упоминала, как Биверли говорила, что в музее Луисвилля будет выставлена ее фотография, если она убьет обезьяну.

— В общем-то я приехал сюда не ради фотографий, — сказал Арчер, — но сделать снимки тоже входит в мои планы. И взять несколько интервью. Для журналов и, конечно, для нашего музея. Моя цель — рассказать обо всем людям.

После этого началась дискуссия на тему, что лучше для спасения горилл — чтобы одну из них убила Биверли или я. В конце концов было решено, что фотография Биверли в тропическом шлеме может вызвать нежелательный ажиотаж, тогда как моя внешность этому не поспособствует. Если Арчер действительно решил отбить у людей желание охотиться на горилл, решили мужчины, то ему нужна именно такая девушка, как я. Конечно, прямо они об этом не сказали, но суть была такова.

Уилмет потерял взятку, которой намеревался закончить игру. Мы проиграли, и вдруг я увидела, что червей у него только четыре, правда с тузом и королем, и все же открывать карты было с его стороны ужасно глупо. Я и сейчас так считаю.

— Я думал, вы мне поможете, — сказал он, — а так из-за вас мы вытянули только две взятки. — Как будто я была в этом виновата.

— Главное — это вытянуть, — сказала я и внезапно расплакалась, ведь он был очень маленького роста, и сказать такое было очень нехорошо. Мои слезы удивили меня больше, чем всех остальных, и что самое поразительное, мне было на это наплевать. Я встала из-за стола и пошла в свою палатку. Я слышала, как Эдди извиняется, как будто это я открыла карты.

«Резкая смена обстановки», — услышала я его слова. Эдди всегда лучше меня знал, что со мной происходит.

Однако извиняться за меня — на него это не похоже. В ту минуту я ненавидела его не меньше, чем остальных. Зайдя в палатку, я взяла флягу с водой и ружье. Никто из нас не ходил в джунгли в одиночку, поэтому никому и в голову не могло прийти, что я делаю.

Небо стали заволакивать тучи, и вскоре похолодало. Я не знала, куда идти, и ориентировалась по следам антилоп. И разумеется, заблудилась. Я решила все время поворачивать направо, а потом, возвращаясь, налево, но в этой местности мой план не сработал. У меня был свисток, но я так разозлилась, что не стала им пользоваться. Я решила положиться на Эдди, который находил меня всегда и везде.

Кажется, я шла больше четырех часов. Дважды лил дождь, после него в джунглях еще сильнее пахло свежей зеленью. Иногда выглядывало солнце, и тогда на листьях и мхах сверкали тяжелые капли воды. Я увидела следы какой-то кошки и сняла ружье с предохранителя, но потом мне все равно пришлось закинуть его за спину, потому что тропинка вела через сплетения корней. Она была едва различима и часто исчезала совсем.

Один раз я запуталась в паутине. Это был искусно сплетенный купол замечательного бледно-зеленого цвета. Никогда я не держала в руках таких прочных нитей. Паук оказался большим, черным, с желтыми пятнами на лапах и, судя по количеству трупов, перетаскивал свои жертвы в центр паутины, прежде чем спеленать. Я бы прихватила его с собой, но мне было не во что его засунуть. Конечно, по отношению к Эдди это было предательством, но так я сравняла счет.

В следующий раз я схватилась за что-то похожее на листок. И получила сильнейший ожог.

Дороге в лагерь полагалось идти под гору, я же пошла вверх. Я хотела с возвышения оглядеть окрестности и таким образом сориентироваться. К этому времени я немного успокоилась и страдала в основном от бесконечного подъема. Снова пошел дождь, и я нашла небольшое укрытие, где можно было присесть и заняться обожженной рукой. Мне полагалось быть замерзшей и очень напуганной, но ничего этого не было. Боль в руке утихала. Джунгли были прекрасны, а шум дождя звучал, как колыбельная. Помню, как мне захотелось остаться здесь, в этом месте, навсегда. Потом мне стало жарко, и это — желание пропало.

Мои размышления прервал какой-то звук — треск в зарослях бамбука. Повернувшись, я увидела, как задвигались листья и показалась чья-то черная и большая, как у медведя, спина. У горилл странная манера передвигаться — они опираются на ноги и пальцы рук, при этом их руки так длинны, что спина почти не сгибается. Я видела гориллу лишь одно мгновение, потом она пропала. Но я ее слышала и хотела увидеть еще раз.

Я знала — другого шанса у меня не будет; даже если потом мы и увидим обезьяну, мужчины все равно не дадут мне ее рассмотреть. Мне стало совсем жарко. Рубашка промокла от дождя и пота; брюки тоже. И при каждом шаге они издавали громкое шуршание. Я сняла с себя все, оставив только носки и сапоги. Сложила одежду на том месте, где сидела, взяла ружье и полезла в бамбуковые заросли.

Обогнула скалу, подлезла под бревно, перелезла через корень, обошла дерево и увидела самую прелестную лужайку, какую можно представить, и на ней трех горилл — самца и двух самок. Наверное, это был его гарем. А может, семья — отец, мать и дочь. Выглянуло солнце. Одна из самок руками приглаживала шерсть другой, обе мигали на солнце. Самец сидел среди зарослей дикой моркови, выдергивал одну морковку за другой и ел, правда, без особого энтузиазма. Я видела его профиль и седину в шерсти. Он слегка шевелил пальцами, как человек, весь ушедший в музыку. Цветы — розовые и белые — кругами располагались в том месте, где когда-то был пруд. Одинокое дерево. Я стояла и смотрела — долго-долго.

Потом подняла ружье. Уловив движение, самец посмотрел в мою сторону. Встал. Он оказался куда больше, чем я думала. На его темнокожем лице я увидела удивление, любопытство, тревогу. И что-то еще. Что-то такое человеческое, что сразу заставило меня вспомнить, что я всего-навсего не слишком молодая голая женщина. Уже за одно это я могла бы его застрелить, но я знала, что так нельзя — убивать животное только за то, что оно оказалось более похожим на человека, чем ты ожидал. Самец начал ритмично бить себя по груди, эти удары сразу привлекли внимание его женщин. Оскалил зубы. Потом пошел прочь, уводя за собой все семейство.

Я смотрела на них сквозь прицел ружья. Несколько раз я могла выстрелить — пожалеть его женщин, освободить их. Но я не видела, чтобы они хотели освободиться, а Эдди вдобавок учил меня, что нельзя стрелять в раздраженном состоянии. Гориллы покинули лужайку. Я почувствовала, что замерзла, и пошла к своей одежде.

Там стоял Рассел с двумя проводниками и разглядывал мои аккуратно сложенные брюки. Мне не оставалось ничего иного, как пройти мимо них, взять брюки, вытряхнуть из них муравьев и натянуть на себя. Пока я одевалась, Рассел стоял ко мне спиной и не мог выговорить ни слова. Я чувствовала себя не лучше.

— Эдди, наверное, рвет и мечет, — сказала я, чтобы хоть как-то сгладить неловкость.

— Мы все себе места не находим. Ты хоть что-нибудь нашла? Так я узнала, что Биверли исчезла.

До лагеря оказалось ближе, чем я думала, и все же дальше, чем надеялась. По дороге я как можно подробнее передала Расселу свой последний разговор с Биверли. Очевидно, я была последней, кто ее видел. После моего ухода игра в карты закончилась, и мужчины разошлись. Через пару часов Мерион начал искать Биверли, которой в палатке не оказалось. Сначала все отнеслись к этому спокойно, но затем…

Меня снова и снова заставляли повторять то, что она говорила, мне без конца задавали вопросы, хоть в этом и не было никакого толку, и скоро мне самой уже казалось, что все это я просто выдумала. Арчер попросил проводников тщательно осмотреть территорию возле бассейна и палатки Биверли. Вероятно, ему виделась сцена из ковбойского фильма, когда дикари находят кого-то по сломанной веточке, одинокому следу или клочку шерсти. Наши проводники со всей серьезностью принялись за поиски, но ничего не обнаружили. Мы искали, звали, стреляли в воздух, пока не наступила ночь.

— Ее утащили гориллы, — сказал Мерион. — Чего я и боялся. Я пыталась разглядеть его лицо в свете костра, но не смогла.

Его голос не выражал ничего.

— Нет следов, — повторил наш главный проводник. — Нет ничего.

В тот же вечер повар отказался готовить нам обед. Африканцы о чем-то тихо перешептывались. Нас они старались избегать. Арчер потребовал от них объяснений, но не получил ничего, кроме недомолвок и уклончивых ответов.

— Им страшно, — сказал Эдди, но я так не считала.

Наступила ночь, еще более холодная, чем предыдущая, а Биверли была одета очень легко. Утром к Арчеру пришли носильщики и сказали, что уходят. Не помогли ни уговоры, ни угрозы, ни подкуп. Мы были вольны идти с ними или оставаться; для них это не имело никакого значения. Разумеется, мне не оставили выбора и отослали обратно в миссию вместе со всем снаряжением, за исключением того, которое мужчины оставили при себе.

В Луленге один из носильщиков попытался со мной заговорить. Он совсем не говорил по-английски, и я уловила только слово «Биверли». Я попросила его подождать, пока я приведу кого-нибудь из миссионеров, чтобы помочь с переводом, но чернокожий то ли не понял меня, то ли не хотел связываться с миссионерами. Когда я вернулась, его уже не было, и больше я его не видела.

Мужчины провели на горе Микено восемь дней и не нашли ничего.

Я женщина и потому не стала свидетельницей событий, о которых вам хотелось бы узнать больше всего. Ожидание и неизвестность были, по-моему, гораздо тяжелее, чем сами поиски, но ведь из этого не составишь рассказа. С Биверли что-то случилось, но что, я не знаю. Когда я ушла с горы Микено, там произошло что-то такое, после чего мой Эдди перестал быть самим собой, и и не знаю почему. Мы с Эдди немедленно покинули Африку. Мы даже не взяли с собой наших пауков.

Шли месяцы, мне так хотелось поговорить о Биверли, сопоставить предположения, решить, как мне теперь жить. По ночам это желание было особенно сильным. Но Эдди не мог даже слышать ее имени. Он так глубоко ушел в себя, что почти не разговаривал со мной. Он плохо спал и время от времени тихонько плакал, старательно прячась от меня. Я пыталась поговорить с ним, пыталась быть терпеливой и любящей, я пыталась быть доброй. Он ни на что не реагировал.

Прошел год, потом еще два, и Эдди начал приходить в себя, но так и не стал таким, как прежде. Мой настоящий Эдди, тот, каким я его знала, остался в джунглях навсегда.

А потом, как-то за завтраком, он взял и рассказал мне, что произошла бойня. Что после моего отъезда в Луленгу мужчины несколько дней провели в джунглях, отстреливая горилл. Он не стал описывать, что там происходило, но я с ужасом ясно представила знакомое мне семейство, лежащее на лужайке в лужах крови.

Сорок или больше, сказал Эдди. Кажется, больше. За несколько дней. Убивали всех, включая детенышей. Никто не тащил туши в лагерь; после исчезновения Биверли заниматься шкурами было уже как-то нехорошо. Горилл забивали, словно коров.

Эдди, в старом клетчатом халате, с растрепанными волосами, свисающими седыми космами, сидел и плакал, уткнувшись в тарелку с яичницей. Я не произнесла ни слова, но он закрыл уши руками на тот случай, если я начну говорить. Его тело содрогалось от рыданий, голова тряслась.

— Это было убийство, — сказал он. — Это было настоящее убийство.

Я взяла его руки в свои и крепко сжала:

— Полагаю, это была идея Мериона.

— Нет, — сказал он, — это была моя идея.

Сначала, как рассказал Эдди, Мерион был уверен, что Биверли утащили гориллы. Однако потом он все больше стал намекать на странное поведение наших носильщиков. Как они перестали с нами разговаривать, а только перешептывались между собой. Как быстро они покинули лагерь.

— Я испугался, — сказал мне Эдди. — Сначала я был очень расстроен из-за Биверли, а потом страшно испугался. От Рассела и Мериона исходила злоба, которую я ощущал физически. Я думал, что один из них в любую минуту может сорваться, и тогда произойдет непоправимое. И если обо всем узнают бельгийцы, то я уже ничем не смогу помочь. Потому я и отвлек внимание на горилл. Это я настоял, чтобы мы отправились на охоту. Это я разжигал в нас злобу до тех пор, пока мы не убили столько, что начали чувствовать угрызения совести, и заниматься обвинениями уже никому не хотелось.

Я все еще не понимала.

— Так ты считаешь, что Биверли убил один из носильщиков? — Такую возможность я тоже допускала, признаю.

— Нет, — сказал Эдди. — Неважно, что я считаю. Но ты же видела, как обращаются в Луленге с чернокожими. Ты же видела эти избиения и цепи. Я не мог допустить, чтобы их стали в чем-то подозревать.

Он говорил так невнятно, что я едва разбирала слова.

— Мне нужно, чтобы ты сказала, что я поступил правильно. И я сказала. Я сказала, что он лучший мужчина из всех, кого я когда-либо знала.

— Спасибо, — сказал он. Потом тихонько высвободил свои руки из моих, вытер глаза и вышел из-за стола.

В ту ночь я снова попыталась с ним поговорить. Я пыталась сказать ему, что на свете нет ничего, чего бы я не могла бы ему простить.

— Ты всегда была ко мне слишком снисходительна, — ответил он. А когда в следующий раз я заговорила об этом снова, он сказал: — Если ты меня любишь, мы больше никогда не будем говорить на эту тему.

Эдди умер через три года, так ничего и не рассказав. Честно говоря, такое молчание я находила непростительным. Как и его смерть. Я никогда не любила одиночества.

Однако теперь я испытываю его все чаще; удел тех, кому досталась долгая жизнь. Теперь я — это просто я, белая женщина, которая видела диких горилл и больше ничего — ни цепей, ни избиений, ни бойни. Я не могу не вспоминать об этом снова и снова, когда знаю, что Арчер умер, и только я могу обо всем рассказать. Хотя вряд ли это поможет мне обрести покой.

Поскольку я стала плохо видеть, дважды в неделю ко мне приходит девушка, чтобы почитать вслух. Очень долгое время я не желала ничего слышать о гориллах, но теперь я заставляю ее специально подбирать мне статьи о них, потому что только сейчас мы начали изучать горилл по-настоящему. По-прежнему считается, что они живут гаремами, но время от времени самки отлучаются от стаи, чтобы встретиться с тем, кто им приглянулся.

Но что больше всего удивляет меня в этих статьях, так это не обезьяны. Мое внимание привлекают молодые женщины, которые предпочитают проводить жизнь в джунглях среди шимпанзе, орангутангов или огромных горных горилл. Женщины, которые решаются на такое по доброй воле — все эти Гудолл, Колдики и Фоссеи. И тогда я думаю, что ничто не ново под луной и все те женщины, которых в старых историях похищали гориллы, возможно, сами выбрали свою судьбу.

Когда я устаю от постоянных раздумий, я вспоминаю последние слова Биверли. Чаще всего я стараюсь выкинуть их из головы и подумать о чем-нибудь другом. Кто помнит, что она тогда сказала? Кто знает, что она хотела сказать?

Но иногда я задумываюсь над ее словами. Я поворачиваю их так и этак. И тогда они становятся не угрозой, как я подумала вначале, а приглашением. В такие дни я могу представить себе Биверли, которая по-прежнему сидит в джунглях на берегу пруда, опустив ноги в воду, жует дикую морковку и ждет меня. И тогда я могу сделать вид, что присоединюсь к ней, как только мне этого захочется.

Джеки Бартли

Мифы малышам

[отсутствует]

Пер. С. Степанова

Джеки Бартли в настоящее время работает ассистентом в Хоуп Колледже, Холланд, штат Мичиган. Ее стихотворения публиковались в таких журналах, как «Spoon River Poetry Review», «Iron Horse Literary Review», «Phoebe» и «Crab Orchard Review». Первый поэтический сборник Бартли, «Bloodroot», был недавно выпущен издательством «Mellen Poetry Press».

Питер Дикинсон

Песня детей моря

Пер. Е.Довженко

Питер Дикинсон родился в Замбии, но с юношеских лет живет в Англии. Без сомнения, он является одним из самых крупных современных писателей-фантастов. За свою продолжительную и успешную карьеру он опубликовал около пятидесяти книг и стал обладателем целого ряда престижных литературных премий. Питер Дикинсон широко известен не только как автор фантастических романов и рассказов, по большей части адресованных юным читателям, но и как писатель детективного жанра. Наиболее известными его произведениями являются «Король и Шут», трилогия «Перемены», «Дар», «Голубой сокол», «Лекарь», «Ледниковый период», «Тулку», «Седьмой ворон», «Ева», «Кость с Мертвого моря». Особо необходимо отметить его последний роман «Канатный мастер».

Обманчиво простая «Песня детей моря» вошла в сборник рассказов для детей «Вода: истории духов стихии», написанный Питером Дикинсоном и его женой Робин Мак-Кинли.

Ее назвали Сиротка Нэсмит. Дед выбрал это имя как напоминание о ее несчастной судьбе. В их общине имена имели особое значение. Деда звали Правдолюб Хук, его жену — Матушка Хук, а дочка носила имя Тихоня Хук, пока не вышла замуж за Саймона Нэсмита. Община отвергла их, и с тех пор Правдолюб и Матушка больше ничего не знали о судьбе дочери, но однажды на пороге их дома появился Саймон Нэсмит с новорожденной малышкой на руках и сообщил о смерти Тихони. Саймон твердо решил навсегда покинуть эти места и просил позаботиться о ребенке. Не говоря ни слова, Правдолюб принял малышку и закрыл перед ним дверь.

Дед выбрал ей это имя, потому что у девочки не было ни отца, ни матери. Она осталась сироткой.

Семья Хук жила в белом деревянном доме на окраине города. Ей принадлежали два клочка земли, которые тянулись вдоль горного плато на небольшом расстоянии один от другого. Почва была каменистая, но вполне пригодная для земледелия.

Лето в здешнем краю было коротким и удушливо жарким, но последняя неделя августа приносила ветры и грозы. Затем наступало время сбора урожая, и наконец приходила долгая и суровая зима с бурями и метелями. День за днем Сиротка засыпала и просыпалась в своей кроватке на чердаке под шум бушующих волн. Иногда в перерывах между бурями выдавались спокойные ясные дни, и, когда солнце выглядывало из-за горизонта, бескрайний покров снега начинал искриться в его лучах. Зиму сменяла весна, принося с собой грязь и запах гниющего мусора, показавшегося из-под снега. И снова наступало засушливое лето.

В этой суровой местности трудно было заработать себе на хлеб. Город стоял на берегу моря, и некоторые члены общины промышляли торговлей. В гавани можно было встретить и рыбаков, и чужестранцев, но они не задерживались здесь надолго и вскоре снова уходили на юг в поисках более плодородного и благодатного края. И только члены общины оставались верными земле, которую даровал им Господь. Здесь был их дом, и дом их предков, с тех самых пор как они приплыли сюда и основали город. Здесь было и место их последнего пристанища, их имена были высечены на надгробных плитах: здесь покоились семьи Беннет, Хук, Уорен, Лиалл, Гудрич, но никого с фамилией Нэсмит.

До восьми лет жизнь Сиротки была похожа на жизнь других детей общины. Девочку так же кормили, одевали и ухаживали за ней, когда она болела. Сиротка ходила в местную школу, где научилась читать Библию и легенды о гонении на ее предков. Книг в общине было немного, но люди перечитывали их снова и снова. Члены общины кичились своей образованностью, а их речь казалась сложной и высокопарной и больше напоминала книжную, чем живую. По воскресеньям два раза в день Сиротка вместе со своей семьей ходила в церковь, чтобы послушать слово Господне.

Едва малышка научилась ходить, как ее стали приучать к работе по дому. Члены общины мало заботились об удобстве и материальных благах, на первом месте для них были чистота и благопристойность: каждый горшок должен быть вычищен, каждый стул должен стоять на своем месте. По воскресеньям перед тем, как отправиться в церковь, мужчины начищали до блеска свои сапоги и пряжки на ремнях, а женщины надевали белоснежные, накрахмаленные чепчики. В общине было принято помогать ближнему, но соседи редко обращались к друг другу за помощью, только в случае крайней нужды.

Правдолюб был суровым и работящим стариком, а Матушка маленькой полной женщиной с добрым лицом. Когда Правдолюб отлучался из дома, Матушка за работой тихонько напевала забытые песни предков. Но порой ее пение больше походило на повторение странных гудящих звуков и напоминало шум океанских волн. Эту песню трудно было запомнить, а тем более повторить, но Сиротка, с детства привыкшая слышать ее, впитала эту мелодию вместе с воздухом, которым дышала.

Однажды летом Матушка заболела. Она старалась не показывать вида, но ее лицо осунулось и потеряло здоровый румянец, а тело ослабло. Иногда Матушка начинала задыхаться и замирала на месте, охваченная очередным приступом боли. Правдолюб, казалось, ничего не замечал или не желал замечать, а Сиротке приходилось выполнять почти всю домашнюю работу, пока Матушка отдыхала на стареньком стуле и рассказывала ей что-нибудь. К началу зимы Матушка перестала вставать с постели, и соседи зашли узнать, почему она больше не появляется в церкви, и предложить помощь. Правдолюб выпроводил их, сказав, что они и сами отлично справятся. И они справились, правда, дни Сиротки стали слишком длинными для ребенка: с самого рассвета до заката она убиралась в доме, готовила еду, чинила одежду деда и ухаживала за бабушкой.

В воскресенье под самое Рождество (хотя община не праздновала Рождество, считая это грехом) с запада пришла буря, принеся с собой миллионы острых, словно иголки, снежинок. Однако Правдолюб надел свою кожаную куртку, достал посох и снегоступы и приказал Сиротке собираться, чтобы отвезти ее в церковь на санях.

— Позволь ей остаться, Правдолюб, — попросила Матушка. — Я могу умереть, пока вас не будет. Я готова отдать себя на милость Господа, но я боюсь умирать в одиночестве.

Правдолюб взглянул на нее, кивнул, надел свои снегоступы и вышел, не сказав ни слова. Матушка посмотрела ему вслед.

— В его душе была любовь, — сказала она, — но он вырвал ее из сердца в тот день, когда твоя мать покинула нас, и похоронил в день ее смерти. Будь с ним терпелива, Сиротка. Постарайся быть к нему добрее, хотя это нелегко.

— Ты правда умрешь? — спросила Сиротка.

— Как и все мы, когда Господь призовет нас.

— Сегодня? Сейчас?

— Думаю, что не сегодня. Как раз сегодня мне стало получше. Я больше не чувствую боли, но это плохой знак. Мое тело больше не говорит со мной.

Сиротка опустилась на колени, уронила голову на постель и заплакала. Матушка обняла ее и сказала, что не боится смерти. Она верит, что Господь простит ей ее маленькие прегрешения. Матушка попросила Сиротку принести стул и сесть рядом с ней.

— Я должна рассказать тебе одну историю, — сказала она и взяла Сиротку за руку. — Моя мать рассказала ее мне, а ее мать когда-то рассказала ей, и на протяжении семи поколений эта история передавалась из уст в уста, с тех пор как судно «Вера» потерпело крушение. Знаешь ли ты историю Ангелочка Гудрич? Сиротка кивнула, все дети в их общине слышали эту историю. Это была единственная история, которую они знали, помимо тех, что прочли в Библии. Другие детские сказки община считала глупыми выдумками, которые сочинил дьявол, чтобы сбить людей с праведного пути. Двести лет назад три судна подняли паруса, чтобы пересечь великий океан. Перед отплытием их нарекли «Сила Господня», «Свобода» и «Вера». Помимо команды, на борт взошли все члены общины — двести восемьдесят семь человек, которые были полны решимости покинуть землю, где их притесняли, подвергали гонениям и сжигали за их убеждения, и поселиться там, где они смогут свободно восхвалять имя Господа. Когда опасное путешествие было уже позади и на горизонте показалась земля, внезапно началась буря. Два корабля благополучно достигли спасительной бухты, а третий подхватили волны и унесли в открытое море. Погибли все, кто был на борту, кроме маленькой девочки, которую спустя пять дней нашли на берегу. Это и была Ангелочек Гудрич.

— Я собираюсь рассказать тебе о том, как спаслась Ангелочек Гудрич, — сказала Матушка, — но сначала пообещай мне кое-что. Ты должна хорошенько запомнить эту историю, но не рассказывать ее никому, кроме своих дочерей, когда те вырастут. Потом ты узнаешь почему. Ангелочек Гудрич была моей прапрабабушкой. В общине есть и другие ее потомки, но я никогда не разговаривала с ними об этом, и ты не должна. Ты понимаешь?

— Да, обещаю, — кивнула Сиротка.

— Хорошо, а теперь слушай внимательно историю Ангелочка Гудрич.

Ангелочек помнила бурю, и звук ломающейся мачты, и крики моряков. Члены общины, стоя на палубе среди бушующих волн, распевали хвалебные гимны Создателю, в то время как их корабль бросало из стороны в сторону. Некоторых из них, все еще восхваляющих имя Господа, смыло за борт. Внезапно корабль накренился и перевернулся, и все оказались в морской пучине. Последнее, что помнила Ангелочек, это руки отца и парус, обвившийся вокруг нее.

Очнулась она от холода и поняла, что жива. Ее одежда промокла насквозь, но Ангелочек лежала на сухом песке. Она села и огляделась. Откуда-то сбоку струился слабый, едва различимый свет, но его было достаточно, чтобы разглядеть черную воду у ног и черные камни вокруг. Не понятно как, но она оказалась в небольшой пещере, вход в которую находился под водой.

Рядом на песке лежал сундучок наподобие тех, в которые члены общины складывали свои пожитки перед морским путешествием. Онемевшими от холода пальцами Ангелочек открыла его и нашла там сухую одежду, тщательно завернутую в непромокаемую ткань. Одежда была ей велика, но Ангелочек все же переоделась, оставив собственную одежду сохнуть на камнях, это помогло ей немного согреться.

Девочка никак не могла понять, что с ней произошло и как она попала в эту пещеру. Все, что она помнила, это то, как тонул корабль и как она упала в воду. Рядом с ней плавал парус. Ангелочек решила, что течение подхватило и принесло сюда ее и сундучок, затем наступил отлив, и вода отступила. Но почему здесь светло? Свет струился откуда-то снизу. На другой стороне пещеры Ангелочек обнаружила небольшую заводь, в которой плавала похожая на угря рыба. Рыба извивалась, и при каждом движении ее бока отливали серебром, освещая пещеру. Ангелочек заметила, что заводь окружена стеной, аккуратно сложенной из валунов.

Эта стена не могла возникнуть сама собой, и Ангелочек испугалась, что тут есть еще кто-то. Она обошла пещеру, но не нашла места, где можно было бы спрятаться. Ангелочек обнаружила источник пресной воды, благодаря которому и образовалась заводь. Она возблагодарила за это Создателя, помолилась, оплакивая семью, которую ей больше никогда не суждено увидеть, и уснула.

Проснувшись, Ангелочек почувствовала, что она не одна в пещере. Сначала она услышала тихий шепот, затем из воды показались две пары глаз и уставились на нее. Ангелочек села, но при таком слабом освещении ничего не могла рассмотреть. Ее сердце бешено забилось, а во рту пересохло. Внезапно одно из существ заговорило с ней тихим голосом, но на языке, которого она не знала. Однако Ангелочек поняла, что это был за вопрос.

— Кто вы? — прошептала она.

Существа засмеялись и высунулись из воды, так что Ангелочек наконец сумела их разглядеть. Они были похожи на людей с темными волосами и бледной кожей, а их шеи украшало нечто наподобие ожерелий. Ангелочек встала и, сложив руки и мысленно произнося молитвы, подошла к краю воды. Существа подплыли к берегу, и Ангелочек увидела, что это дети примерно ее возраста, но вместо ног у них длинные блестящие, как у рыбы, хвосты.

— Вот что увидела Ангелочек Гудрич. Ты веришь, Сиротка? — спросила Матушка.

— Если ты веришь, Матушка, то и я верю, — ответила Сиротка.

— Я верю в это.

Ангелочек догадалась, что перед ней дети моря, а эта пещера — место их игр. Для забавы они поймали и заперли здесь сверкающую рыбу, точно так же во время прилива они доставили сюда ее и этот сундучок.

Дети моря жестами принялись объяснять Ангелочку, что парус, обернувшийся вокруг нее, образовал шар, наполненный воздухом. Благодаря этому она смогла дышать под водой. Но Ангелочек с трудом понимала их. Только спустя несколько дней, которые она научилась считать по приливам и отливам, девочка осознала, как ей удалось спастись.

Дети моря принесли еду для сверкающей рыбы, Ангелочек объяснила знаками, что тоже проголодалась, и они куда-то уплыли. Девочка испугалась, что дети моря принесут ей сырую рыбу, но они вернулись с припасами с затонувшего корабля. Часть продуктов оказалась испорченной, но то, что находилось в жестяных банках, сохранилось. Ангелочек приготовила себе обед из хлеба, сушеных яблок, овсянки и свежей воды из источника.

Она пыталась поговорить со своими спасителями, но голоса у них были слабые, к тому же они не могли долго находиться на поверхности воды. Ангелочек догадалась, что наросты вокруг шеи, которые она приняла за ожерелье, позволяли им дышать под водой, как жабры у рыб. Их язык был очень необычным. Ангелочек назвала им свое имя, но они не смогли его повторить. Вместо этого, не размыкая губ, они запели странную мелодию.

— Тебе ведь приходилось слышать, как я напеваю песню детей моря? — спросила Матушка.

— Так это их песня? — удивилась Сиротка и попыталась воспроизвести мотив, который так часто слышала.

Матушка тоже запела, и их голоса слились в мелодию, напоминавшую журчание воды.

— Раньше я пела со своей мамой, — улыбнулась Матушка, — а потом с твоей. Эту песню надо петь на два голоса или даже на три.

Ангелочек пела ее вместе с детьми моря, а их научила петь наши песни — «Столетнюю» и «Град Ефраим»,[21] чтобы под водой они могли восхвалять Создателя. С каждым днем их дружба крепла, и дети моря все больше беспокоились о своей подопечной. Ангелочек поняла, что сначала она была для них подобно сверкающей рыбе, не больше чем игрушка. Теперь же она стала их другом.

Дети моря делали девочке какие-то знаки, которых она не понимала, но чувствовала, что они беспокоятся о ней. Ангелочек попыталась объяснить, что хочет вернуться к людям, но детям моря это не понравилось. Тогда Ангелочек подошла к заводи, где плавала сверкающая рыба, и стала ломать стену, которая удерживала рыбу в ловушке. Дети моря разозлились и остановили ее, тогда Ангелочек показала на рыбу, которая пытается уплыть через образовавшийся пролом, а затем на себя и пещеру, где она заперта. Дети моря взволнованно посмотрели друг на друга и заспорили на своем языке. Было видно, что они испуганы. Затем они куда-то уплыли.

Прошло довольно много времени, но наконец Ангелочек заметила странное движение в воде. Она поняла, что какое-то более крупное существо поднимается на поверхность. Девочка отскочила в сторону, когда его увидела. Это был мужчина, настоящий хозяин моря, ростом раза в два превосходящий любого взрослого представителя земли. Ангелочек видела, что существо разгневано, но, мысленно вспоминая молитвы, она подошла к воде и остановилась перед ним в ожидании.

В его глазах светилась холодная ярость. Ангелочек собралась с силами и, не размыкая губ, начала напевать мелодию, которой ее научили дети моря. Он поднял руку, останавливая ее, затем произнес что-то резко и уплыл.

Ангелочек осталась ждать. Дважды незнакомец возвращался, принося с собой парусину, веревки и разный хлам, оставшийся после кораблекрушения. Из этого хлама он сделал шар, наполненный воздухом, благодаря чему тот держался на поверхности. Привязав к шару камни, хозяин моря спустил его под воду и поплыл куда-то вместе с ним, видимо, чтобы испытать конструкцию. Вернулся он очень довольный. Пока его не было, Ангелочек сняла с себя чужое платье и осталась только в нижней юбке. Она собрала свою одежду, аккуратно завернув ее в непромокаемую ткань, и закрепила вокруг талии.

Хозяин моря, не выходя из воды, сделал ей знак разрушить до конца стену, которая удерживала сверкающую рыбу. После того как стены не стало и рыба вырвалась на волю, Ангелочек в полной темноте спустилась в воду, где он с помощью веревки закрепил вокруг ее головы шар, чтобы она могла дышать под водой, а ее руки положил на импровизированную перекладину, которая была привязана к шару. Незнакомец потащил Ангелочка через образовавшийся проход в открытое море. Когда они опустились под воду, девочка услышала скрип и неприятный дребезжащий звук. К тому моменту, когда они выбрались на поверхность, воздух в шаре почти кончился, и хозяину моря пришлось развязать веревку, чтобы Ангелочек не задохнулась.

Буря давно закончилась, и море выглядело спокойным, на небе мерцали звезды, хотя на горизонте уже забрезжил рассвет.

Ангелочек легла на широкую спину хозяина моря, обхватив его за плечи, и они поплыли на юг. Он принес ее в бухту, которую сейчас мы называем Жемчужной.

Ангелочек вброд направилась к берегу, но на полпути остановилась, чтобы поблагодарить своего спасителя. Он прервал ее и начал делать какие-то знаки: одну руку приложил к губам, а другой указал на Ангелочка. Как и в первый раз, хозяин моря выглядел рассерженным. Девочка прикрыла рот ладонью, как бы обещая хранить молчание. Она понимала, что никому не должна рассказывать об этом. Ангелочек еще не знала, остался ли кто-нибудь в живых после бури, но была твердо уверена, что вряд ли кто-нибудь из членов общины поверит ее рассказу, скорее, ее сочтут сумасшедшей или еретичкой. Девочка склонила голову в знак благодарности. Когда она подняла глаза, хозяина моря уже не было.

Ангелочек сняла нижнюю юбку и оставила на берегу, чтобы волны унесли ее в море. Затем переоделась в свою одежду, хотя та была влажной и пахла плесенью, и побрела вдоль берега. Двигаясь вдоль кромки леса, она миновала Сторожевой мыс и у бухты Нижней встретила троих мужчин, собиравших моллюсков.

— Это история Ангелочка Гудрич. Завтра ты перескажешь ее мне со всеми подробностями, я хочу быть уверена, что ты все хорошенько запомнила и сможешь повторить ее своим дочерям, когда те вырастут, — закончила свой рассказ Матушка.

Всю ночь Правдолюб просидел у постели Матушки, держа ее за руку. Они вместе молились и иногда о чем-то говорили, но так тихо, что Сиротка, лежа в своей постели на чердаке, не могла их услышать. На рассвете, когда девочка спустилась, чтобы разжечь огонь, она увидела, что Правдолюб все еще сидит у камина, обхватив голову руками, а Матушка, уже остывшая, лежит на своей постели с Библией на груди. Два дня Правдолюб не ел, не спал и не менял одежды. Он позволил Старейшинам заниматься всеми приготовлениями к похоронам, соглашаясь со всем, что ему говорили, но к самой церемонии он собрался с силами, тщательно побрился, отполировал до блеска сапоги и пряжку на ремне и надел свой воскресный костюм. У могилы он стоял с высоко поднятой головой, положив руку на плечо Сиротке. По окончании церемонии погребения они принимали соболезнования у ворот кладбища.

Должно быть, в свои последние часы Матушка говорила с ним о Сиротке и просила позаботиться о ней. И Правдолюб действительно пытался это сделать. По вечерам он читал вместе с Сироткой Библию, а если замечал, что она устала, позволял ей отдохнуть. Под Рождество, когда всем детям города дарили подарки, он выстрогал Сиротке маленькую лошадку с повозкой. Правдолюб беспокоился, чтобы возле камина всегда были приготовлены дрова, и приносил новые из замерзшего леса, он выкапывал из земли репу и другие корнеплоды, доставал сделанные на зиму запасы — крупы и вяленое мясо, чинил свои инструменты к следующему сезону. Сиротка штопала одежду, готовила еду и убирала дом, как ее учила Матушка. Она была слишком мала, и Правдолюб не ругал ее, если у нее не все получалось. Соседи, которые, выполняя свой христианский долг, поначалу присматривали за ними, решили, что у них все прекрасно, и оставили их в покое.

Пришла весна со своими обычными слякотью и грязью, но солнечные лучи быстро высушили землю, и наступила пора посевной. Тогда Правдолюб, серьезно все обдумав, отправился к Старейшинам за разрешением забрать тело дочери с городского кладбища и похоронить ее на кладбище общины. Старейшины не захотели даже слышать об этом. Они были неумолимы: Тихоня Хук нарушила законы общины, выйдя замуж за чужака — Саймона Нэсмита. В день Страшного суда Господь воскресит праведников для вечной жизни, но Тихоня Хук своим поступком лишила себя права на спасение, и ее не будет среди них.

Правдолюб, как обычно, засеял свое поле, но в июне, когда наступила жара, в нем что-то «сломалось». Посевы взошли быстро и теперь не требовали особого ухода, но другое дело бобы и медленно растущие корнеплоды: они всходили и достигали зрелости позднее, затем их собирали и сушили на зиму. Правдолюб плохо их окучивал и нерегулярно поливал, поэтому часть растений пустила корни недостаточно глубоко, а часть просто завяла. Старик вовремя не позаботился и об изгороди, так что овцы разбежались, и, хотя после долгих поисков ему удалось их собрать, трех он не досчитался.

Сиротка понимала, что их хозяйство приходит в упадок, но не говорила ни слова. Правдолюб был ее дедушкой, ее единственным защитником и хозяином в доме. Он делал то, что считал нужным, и его решения никогда не подвергались обсуждению.

В сентябре две старенькие яблоньки принесли хороший урожай. Матушка всегда варила из яблок варенье, но Сиротку научить не успела. Правдолюб мог бы попросить кого-нибудь из соседей научить ее, но он был слишком горд. Он решил сделать из яблок сидр. Члены общины обычно держали небольшой запас сидра для особых случаев, но этой осенью Правдолюб сделал очень много сидра. Он постарался стряхнуть с себя хандру, и напиток у него получился крепким и чистым. Стаканчик сидра за ужином поднимал ему настроение.

Пришла зима с сильными морозами, и Правдолюб уже пил сидр не только за ужином, но и за обедом, чтобы согреться, а потом и за завтраком, чтобы взбодриться. Вскоре он уже редко встречал рассвет и ложился спать без стаканчика сидра и даже не менял одежду.

Он начал наказывать Сиротку ремнем, всякий раз находя повод, хотя они оба знали, что причина не в этом. Его сердце разрывалось от боли, и ему хотелось заставить кого-нибудь почувствовать такую же боль. От этого ему становилось только хуже, и к прежней боли добавлялась новая. Однажды ночью Сиротка видела, как он сломал лошадку, которую подарил ей на Рождество, и бросил ее в огонь.

Сиротка не жаловалась и не просила никого о помощи. Она знала, что все с ней происходящее, — это наказание за то, что она появилась на свет. Ее родители не должны были жениться, а поступив так, они нарушили закон Божий. Тихоня, любимая дочь Правдолюба, умерла, дав жизнь Сиротке. Сиротка явилась плодом их греха, причиной смерти Тихони и страданий Правдолюба. И она заслужила наказание.

По воскресеньям Правдолюб не пил. Он тщательно брился, одевался и вместе с Сироткой шел в церковь. Они были странной парой: высокий, изможденный мужчина и бледный молчаливый ребенок. Соседи видели, как много они значат друг для друга теперь, когда Матушки больше нет. Однажды какая-то женщина спросила Сиротку, почему та плакала в церкви, Сиротка ответила, что она вспомнила Матушку. Женщина запричитала и назвала ее хорошей девочкой. Откуда ей было знать, что Сиротка плакала, потому что ей было больно сидеть после вечерней порки.

Они сумели пережить зиму только благодаря оставшимся с прошлого года запасам. Правдолюб зарезал одну из овец, сказав, что она слишком стара, но и дед, и внучка знали, что это неправда. Они едва сводили концы с концами.

Весенняя грязь высохла под летним солнышком, и Правдолюб взялся за ум, он стал меньше пить и лучше заботился о посевах, приносил домой еду и не брался за ремень, и все же им почти ничего не удалось заготовить на зиму. Однажды вечером Сиротка спустилась, чтобы позвать Правдолюба обедать, и нашла его возле амбара, в задумчивости рассматривающего пустые закрома. Старик резко повернулся к ней и сказал: «Господь позаботится о нас». Этим вечером он наказал ее просто так, без всякой причины.

Он опять стал таким же, как минувшей зимой, — жестоким и в то же время странно одержимым. Казалось, он считал, что Сиротка принадлежит ему. Земля не принесла урожая, и Правдолюб, словно нищий, стал бродить вдоль берега в поисках оставшегося после кораблекрушений мусора. Однажды ему повезло, и он нашел бочку хорошего изюма, который он выгодно продал в городе. С тех пор они с Сироткой почти каждый день проводили на берегу, но море оставалось спокойным, и поживиться было нечем.

Внезапно ясные дни закончились, и в последнюю неделю лета, как обычно, разразилась буря. Не зря у жителей города была пословица: «Чем жарче сегодня светит солнце, тем сильнее завтра будет ветер». В этом году ветер был таким сильным, что с корнем вырывал деревья и срывал крыши домов, днем и ночью гигантские волны бились о берег. На девятую ночь буря прекратилась, и на рассвете воцарилась тишина.

Правдолюб проснулся еще до восхода солнца, быстро проглотил свой завтрак и приказал Сиротке одеваться.

«Господь разговаривал со мной ночью, — сказал он. — Мы должны прийти на берег первыми, сегодня он позаботится о нас». Город только-только просыпался, а они уже спешили по его улочкам в сторону гавани, а затем через Северные ворота вышли к морю. На Родном побережье суетились рыбаки, осматривая свои лодки, которые еще вчера буря кидала из стороны в сторону, а сегодня они ровной линией стояли вдоль берега. От мыса Чайки вдоль побережья Правдолюб направился к Нижней бухте, пляж которой был усеян мелкой галькой. Там они и приступили к поискам. Море вынесло на берег много разного мусора: спутанные клубки морских водорослей и сетей, наполовину сгнивших или порванных; щепки; разбитые бочки и ящики, а также морских обитателей — ракушек, медуз и маленьких рачков. У Правдолюба был маленький кусочек мела, которым он отмечал ценные находки, но сегодня ничего стоящего не попадалось, кроме щепок, которые могли пригодиться в качестве дров.

Затем они отправились на Сторожевой мыс, скалистую гряду с песчаным берегом. Среди песка Правдолюб заметил старинный кожаный сапог со шпорой, похожей на серебряную. Он провел по ней складным ножом, выяснил, что она не из благородного металла, но все же положил в свой мешок, затем осмотрел песок вокруг этого места в надежде, что вместе с сапогом море выбросило на берег какой-нибудь клад, но ничего не обнаружил.

За Жемчужной бухтой тянулись скалы, возвышавшиеся над уровнем моря, словно обломанные зубцы расчески. Острые их выступы были сплошь покрыты трещинами, куда могло забиться что-нибудь ценное. В другое время Сиротка с удовольствием полазила бы по скалам в поисках блестящих вещичек, принесенных морем и оставшихся незамеченными в бесчисленных заводях, но девочка чувствовала себя совершенно разбитой после вчерашней порки — проведя девять дней в заточении из-за непогоды, Правдолюб был особенно жесток. Занятая невеселыми мыслями о предстоящем возвращении домой, Сиротка была не слишком увлечена поисками и не нашла ничего интересного. Неудачная вылазка вполне могла послужить поводом для нового наказания.

Сиротка осматривала верхнюю часть пляжа, в то время как Правдолюб — нижнюю. Они почти добрались до места, где начиналось море, и уже были слышны крики чаек, которые гнездились здесь в огромном количестве, когда одна из скал преградила Сиротке путь. Она начала прикидывать, как лучше обойти скалу, когда услышала странные звуки — удар, затем крик отчаяния и всплеск воды. Спустя какое-то время все повторилось в том же порядке. Затем еще и еще.

Сиротке показалось, что звук идет откуда-то справа. Девочка подошла к скале со стороны, где та была не слишком крутой, и вскарабкалась на нее. Вершина оказалась хоть и неровной, но достаточно плоской. Сиротка опустилась на колени, осторожно подползла к отвесному краю и увидела, что во время бури откололся огромный камень и упал в широкую, глубокую, окруженную со всех сторон скалами лагуну, тем самым закрыв выход в море. Образовалась небольшая заводь, которая могла бы вместить рыбачью лодку.

Сиротка заметила, что в воде движется что-то живое. Она увидела темные волосы, гладкое бледное тело и серебристый хвост. Существо пыталось сдвинуть камень, заперший его в заводи. Тонкая рука — не нога или плавник, а именно рука — старалась ухватиться за камень, но каждый раз соскальзывала, и существо с криком отчаяния падало в воду. Вспомнив историю Ангелочка Гудрич, которую ей рассказала Матушка, Сиротка поняла, кто это.

Восхищаясь упорством морского существа, девочка наблюдала за его новыми попытками. Она взглянула в ту сторону, где оставила деда. Правдолюб стоял у края воды и осматривал берег, вероятно, в поисках Сиротки Девочка помахала ему, и Правдолюб поспешил к ней. Сиротка приложила палец к губам, объясняя, что нужно вести себя тихо. Подойдя ближе, Правдолюб тоже услышал странные звуки и понял, что они исходят от живого существа. Он осторожно обошел скалу и поднялся к Сиротке. Она указала ему на лагуну, и старик наклонился, чтобы получше рассмотреть.

Сиротка потеряла счет крикам и всплескам, пока он следил за существом, но когда наконец он повернулся, в его глазах светилось странное возбуждение. Он спустился со скалы, отметил ее мелом и позвал Сиротку.

«Господь позаботился о нас, — прошептал он. — Благослови его имя. Я пойду за помощью, а ты должна остаться здесь и следить, чтобы никто не приближался к этому месту, пока я не вернусь. Пути Господни неисповедимы! Каждую осень в городе проходит ярмарка. Оставайся здесь, чтобы это существо тебя не заметило».

Бодрым шагом, словно юноша, Правдолюб направился в сторону города. Сиротка села и стала ждать. Она не чувствовала того радостного возбуждения, которое охватило деда, и только сейчас поняла, что наделала. Правдолюб и его помощники поймают русалочку — Сиротка была уверена, что это девочка, — и продадут ее на ярмарке. Члены общины не ходили на ярмарку, считая, что она сеет распущенность и зло. Но сейчас Правдолюб собирался договориться с циркачами и продать русалочку им. Именно это, а не запущенное хозяйство и ежевечерние наказания, заставило Сиротку увидеть, насколько дед изменился.

Девочка покорно сидела и смотрела ему вслед. Правдолюб добрался до Жемчужной бухты и обернулся, прикрыв глаза от солнца. Сиротка встала и помахала ему рукой, старик помахал ей в ответ и скрылся в расщелине. Сиротка осталась на берегу наедине с собой и печальными криками русалки. Девочка была слишком занята мыслями о своей несчастной судьбе, и эти крики значили для нее не больше, чем крики чаек. Внезапно ей пришла в голову мысль, что Правдолюб может и сам показывать на ярмарке русалочку и возьмет Сиротку вместе с собой. Русалочка вряд ли переживет это, — из истории об Ангелочке Гудрич девочка знала, что дети моря не могут долго жить без воды, — но люди заплатят деньги даже за то, чтобы посмотреть на нее мертвую.

Крики и всплески ненадолго прекратились. Скорее всего, русалочка собиралась с силами для новой попытки. И правда всплеск воды в этот раз был сильнее, звук тела, ударившегося о камень, громче, а стон отчаяния после неудачи еще более безнадежным. Сиротка почувствовала, что русалочка словно просит ее о помощи, разговаривает на языке, который понятен только ей, на языке ребенка, попавшего в беду. Сиротка заплакала и поняла, что не может допустить смерти русалочки.

Она вытерла слезы, встала и подошла к скале. Наблюдая за русалочкой, Сиротка заметила, что у той что-то случилось с рукой. Та бесполезно болталась вдоль тела, когда русалочка выпрыгивала из воды. Девочка обошла скалу и зашла с более пологого склона, встала на колени и вытянула шею.

В это время русалочка вновь подпрыгнула, и Сиротка разглядела бледное напряженное лицо, огромные темные глаза и небольшой рот. Русалочка изогнулась в прыжке и нырнула, водная поверхность покрылась рябью. Девочка наклонилась и нежно позвала русалочку. Она сказала, что хочет помочь ей и что они должны спешить, потому что скоро вернется ее дедушка. Но русалочка затаилась где-то на глубине, оставаясь невидимой.

Сиротка в тревоге оглянулась на скалы, но Правдолюба еще не было видно. Он уже должен был добраться до Родной бухты, но возможно, рыбаки были слишком заняты своими лодками, чтобы слушать его.

«Что же, — подумала Сиротка, — я не умею плавать, но мне придется спуститься в воду, если русалочка не ответит мне». Сиротка сняла с себя одежду, подошла к расщелине и спустилась к воде.

Несмотря на жаркое лето, вода после дождя была холодная. Буря подняла на поверхность и перемешала все, что таили морские глубины. Соль разъедала рубцы, оставшиеся у Сиротки после побоев, но она, осторожно ступая по камням, заставляла себя погружаться все глубже и глубже. Когда вода дошла уже до подбородка, девочка начала говорить: «Пожалуйста, выходи. Поверь мне, я хочу помочь тебе. Я помогу тебе вернуться в море».

Русалочка ничего не ответила, и тогда Сиротка, сделав глубокий вдох, нырнула. Там, не размыкая губ, она начала напевать мелодию, которой научила ее Матушка. Сиротка только сейчас поняла, почему нужно мычать, а не петь. Под водой она не могла открывать рот, как это делали дети моря. Ее тело двигалось в такт песни. Сиротка чувствовала, как волны расходятся в разные стороны. Она стала задыхаться, и ей пришлось подняться на поверхность. Сиротка набрала воздуха, и нырнула опять, и снова запела песню, которую так часто мурлыкала себе под нос Матушка, теперь к движениям ее тела присоединилось какое-то волнение, идущее со дна, где пряталась русалочка.

Сиротка пела, вплетая в узор мелодии собственный мотив, как научила ее Матушка в последние дни своей жизни. Девочка опять поднялась на поверхность, но, прежде чем она успела снова нырнуть, по водной глади пошла рябь, и появилась голова русалочки. Не приближаясь, она смотрела на Сиротку с открытым ртом и глазами, полными страха.

Сиротка улыбнулась ей и замурлыкала снова. Русалочка замурлыкала в ответ и стала приближаться, вначале нерешительно, затем более уверенно. Вдруг она быстро поцеловала Сиротку и отскочила прочь. Девочка улыбнулась и поманила ее. Русалочка спокойно подплыла на этот раз и осталась. Она не возражала, когда Сиротка, обвив ее здоровую руку вокруг шеи, взвалила русалочку к себе на спину.

Девочка постаралась жестами объяснить ей, что им придется перелезть через камень и тогда она сможет вернуться в море.

Казалось, русалочка поняла и запела снова с вопросительной интонацией.

«Да, — ответила Сиротка, — я отнесу тебя в море».

Огромный рыбий хвост сделался очень тяжелым, как только они выбрались из воды, русалочка поняла это, что-то сказала и сильно сжала пальцами плечо Сиротки, как бы прося ее остановиться. Она стала раскачивать свой хвост из стороны в сторону, таким образом ей удалось приподнять его, и хвост звонко шлепнулся на камни. Теперь Сиротке стало вдвое легче. Тело девочки было сильным благодаря постоянной работе по дому. Девочка собралась с духом и сумела с русалочкой на спине добраться до расщелины. Русалочка помогала изо всех сил, хотя ей было тяжело дышать, она поворачивалась так, чтобы Сиротке было удобнее нести ее.

От расщелины девочка могла уже только ползти, русалочка обхватила ее за шею, холодное тело тяжелым грузом лежало на спине Сиротки, а блестящий хвост скользил позади. Прилив накрывал скалы, окружающие лагуну. Острые камни больно ранили Сиротку, но она этого даже не замечала. Страшная мысль пришла ей в голову. Сиротка душой и телом принадлежала Правдолюбу, и он мог сделать с ней все, что ему вздумается, — например, забить до смерти. Она была в ловушке, из которой нет выхода. Но девочка не позволит ему поймать в эту же ловушку русалочку. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

И Сиротка продолжала ползти. Вскоре русалочка начала задыхаться от долгого пребывания на воздухе, но она оставалась спокойной, потому что верила Сиротке. Наконец Сиротка подползла к краю скалы, и русалочка, в нетерпении раскачиваясь из стороны в сторону, смогла соскользнуть в воду. Сиротка, уставшая до изнеможения, даже не видела, как ей это удалось, но когда зрение прояснилось, девочка разглядела, как русалочка машет ей рукой.

Сиротка с трудом поднялась и, пошатываясь, подошла к кромке воды. Русалочка, здоровой рукой придерживаясь за скалу, наполовину высунулась из воды. Сиротка села возле нее и опустила ноги в воду. Только теперь она заметила, что ее колени в крови. Русалочка огорченно вскрикнула.

— Ничего страшного, — успокоила ее Сиротка. — Это всего лишь царапины.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Ты должна уйти до того, как он вернется, — попросила девочка.

Русалочка вытянула шею и что-то ответила. Сиротка наклонилась и поцеловала ее.

— Мне нужно одеться, прежде чем придут мужчины. Прощай, — сказала Сиротка.

Она показала рукой на себя, на берег, затем на русалочку и на открытое море. Русалочка кивнула, тоже поцеловала Сиротку и затем, изогнувшись, словно лосось в прыжке, нырнула, перевернулась в воде, снова показалась на поверхности и исчезла, помахав рукой на прощание.

Сиротка оделась, и ей в голову снова пришла мысль, что Правдолюб убьет ее за то, что она сделала. Когда они вернутся домой, он забьет ее до смерти, едва ли осознавая, что делает. Затем, возможно, покончит с собой.

Но несмотря на это, она поступила так, и Матушка наверняка бы одобрила ее. Вот почему она рассказала ей историю Ангелочка Гудрич, хотя тогда вряд ли знала, что случится потом.

Сиротка распустила волосы и стала перебирать их пальцами, чтобы они быстрее высохли на солнце. Правдолюба все еще не было, она собрала волосы в пучок, повязала платок и стала ждать на том месте, где он ее оставил. Радостное возбуждение и решительность понемногу утихли, и Сиротку вновь охватил ужас.

Наконец пришли мужчины. Их было четверо, они несли сети, веревки, носилки и коробку со стеклянным дном, какие используют для охоты на крабов. По их одежде Сиротка поняла, что помощники Правдолюба — жители города. Он даже не попытался убедить кого-либо из членов общины ввязаться в эту авантюру. По тому, как нерешительно они шли, было понятно, что они сомневаются в словах Правдолюба. Худой высокий парень едва сдерживал смех. Правдолюб шел бодрым радостным шагом и первым приблизился к ней.

— Кто-нибудь приходил сюда? — прошептал он.

— Нет, дедушка, никого не было.

— Ты что-нибудь слышала?

— Только крики чаек и шум моря.

Правдолюб стоял, нахмурившись, и ждал, пока подойдут его помощники. Он приказал им не шуметь и оставаться с Сироткой. Сам он поднялся на скалу. Спустя какое-то время он вернулся, взял коробку со стеклянным дном и позволил другим подняться вместе с ним, но Сиротка осталась на прежнем месте. Она слышала резкий и упрямый голос Правдолюба и сначала насмешливые, потом сердитые голоса мужчин. Правдолюб с остальными спустился и подошел к тому месту, где она сидела.

Сиротка встала и замерла в ожидании. Она видела, как мужчины переглядывались за спиной Правдолюба, и, когда он заговорил, она уже знала, что ответить.

— Говорю вам, девочка тоже видела, — закричал он. — Куда оно делось? Как ему удалось освободиться?

— О ком ты говоришь, дедушка?

— Дитя моря! Скажи им, что ты тоже видела дитя моря!

— Дитя моря, дедушка?

Он подошел к ней и со всей силы ударил. Сиротка упала, неуклюже растянувшись на гальке, и закричала от боли, он подскочил к ней и ударил снова. Кто-то помог ей подняться. Правдолюб и остальные мужчины яростно кричали друг на друга, но Сиротка ничего не могла разглядеть из-за кровавого марева, застилавшего глаза. Зрение прояснилось, хотя голова все еще гудела от боли, и она увидела, что двое мужчин схватили Правдолюба и держат его за руки.

«Мерзавка! Только позвольте ей уйти! — ревел он. — Она моя! У вас нет никаких прав. Я ее дедушка! Она моя!»

Он выглядел ужасно, его лицо налилось кровью, вены на висках вздулись, словно корни деревьев. Казалось, он внезапно понял, что натворил, и затих. Молча, словно стыдясь своего поступка, он позволил им увести себя в город, какой-то молодой мужчина нес Сиротку на спине.

В городе существовала своя система правосудия, но члены общины редко совершали что-либо противозаконное, и городские власти позволяли общине самой разбираться с нарушителями порядка. Посовещавшись, мужчины решили отвести Правдолюба к Главе общины и рассказать ему, что они видели. Глава общины послал трех Старейшин, чтобы те приняли решение, как поступить с Правдолюбом. Старейшины выслушали мужчин, заплатили деньги, которые им обещал Правдолюб, поблагодарили и отпустили их. Затем задали несколько вопросов Правдолюбу.

Он не умел лгать. Он рассказал, что видел дитя моря и утверждал, что Сиротка тоже видела его. Испуганная девочка могла думать только о том, что ждет ее дома, и в отчаянии настаивала на своем. Она рассказала, что смотрела на лагуну, когда дедушка поднялся на скалу и что-то там увидел. Он приказал ей ждать на берегу, пока он сходит за помощью.

Услышав это, Правдолюб принялся кричать, его лицо налилось кровью, и он опять бросился на Сиротку, но Старейшины остановили его. Неожиданно у старика начался приступ, и он был вынужден схватиться за стул и сесть. И все-таки Старейшины вполне могли отправить Сиротку домой с дедом. Ведь она была его внучкой. Но они решили, что человек, который видел существо с человеческим телом и блестящим рыбьим хвостом определенно не в своем уме. И во избежание скандала среди членов общины, Сиротке лучше держаться от него подальше, по крайней мере до тех пор, пока его не осмотрит врач.

Сиротка провела ночь в доме Главы общины. Спать ее, конечно, положили не с его детьми, а на чердаке — со слугами. Жена Старейшины, для которой чистота и благочестие были одно и то же, настояла на том, чтобы Сиротка помылась. Слуги заметили следы от побоев на спине и боках Сиротки. Еще они обратили внимание на ее разбитые колени, но решили, что она поранилась во время падения, когда Правдолюб ударил ее. Старшая служанка, добрая, умная женщина, поведала обо всем Главе общины. Она сказала ему, что, если девочку и дальше будут избивать, она умрет и ее кровь будет не только на совести ее деда.

Старейшинам это не слишком понравилось, но им пришлось согласиться. Сиротке нужно было найти жилище. Для работы служанкой она была слишком мала, хотя Матушка и хорошо ее обучила. На второй день после случившегося мисс Лиалл, добропорядочная и обеспеченная старая дева, пришла взглянуть на Сиротку Нэсмит. Она попросила для беседы отдельную комнату, и Глава общины предоставил ей свой кабинет.

Привели Сиротку, и мисс Лиалл внимательно оглядела ее. Как только дверь закрылась и они остались одни, женщина улыбнулась. Мисс Лиалл была маленькой толстушкой с глазами навыкате и двумя большими волосатыми родинками на подбородке. Она наклонила голову, поджала губы и еле слышно начала напевать. Сиротка открыла рот в изумлении. Опомнившись, она сомкнула губы и подхватила мелодию. Внезапно мисс Лиалл кивнула и прервала ее.

— Я сразу все поняла, — произнесла она мягко, — как только услышала историю о русалочке.

— Так вы тоже знаете песню детей моря?! — удивленно прошептала Сиротка.

— Ты не единственный потомок Ангелочка Гудрич, моя дорогая. Моя мама поведала мне эту историю и научила песне, взяв с меня обещание, что я передам ее своим дочерям. Но я слишком некрасива, чтобы выйти замуж по любви, и слишком умна, чтобы позволить кому-то жениться на мне из-за денег. Поэтому у меня нет собственных дочерей, чтобы рассказать им эту историю. Я не могу рассказать ее даже тебе, потому что ты ее уже знаешь. Но я хочу, чтобы ты стала моей дочерью, и мы вместе будем петь песню детей моря и рассказывать эту историю друг другу. После стольких лет мы наконец-то прекрасно заживем.

Она улыбнулась, и Сиротка впервые за много лет улыбнулась в ответ.

Нил Гейман

Страницы из дневника, найденного в коробке из-под обуви, забытой в рейсовом автобусе где-то между Тулсой, Оклахома и Луисвиллем, Кентукки

Пер. Н. Горелова

Нил Гейман родился в 1960 году в Англии, в 23 года стал отцом, после чего и занялся интенсивной писательской деятельностью, подвизаясь на ниве иллюстрированного романа. В последние годы этот «один из десяти наиболее выдающихся писателей-постмодернистов» обратился к традиционной сюжетной прозе и опубликовал романы «Нигде/никогда» (1997) и «Американские боги» (2001), сборник «Дым и зеркала: рассказы и иллюзии» (1998), книги для детей — «День, когда я променял своего папу на пару карасиков» (1997), «Коралайн» (2002) и «Волки в стенах» (2003). Рассказ «Страницы из дневника…» впервые появился в буклете, раздававшемся во время тура Тори Амос в 2002 году. Н. Гейман и Т. Амос познакомились в 1992 году, за прошедшие десять лет образ писателя был воспет ею неоднократно. Гейман не остался в долгу, и в одной из его иллюстрированных детских книжек появилось «дерево Тори» с рыжей листвой, похожей на волосы певицы.

Пн. 28-е

Мне показалось, что я преследую Скарлет уже давно. Вчера оказался в Лас-Вегасе, шел по паркингу казино и вдруг обнаружил открытку. На ней всего одно слово, написанное малиновой помадой. Одно слово: Помни. На лицевой стороне — какое-то шоссе в Монтане.

Не помню, что же именно мне следовало помнить. Я в дороге и еду прямо на север.

Вт. 29-е

Я в Монтане или в Небраске. Пишу, сидя в мотеле. Снаружи доносятся порывы ветра, я пью черный кофе — гостиничный кофе, такой одинаковый, что не поменяет своего вкуса ни завтра, ни послезавтра. Это сегодня в забегаловке какого-то крохотного городка я услышал, как кто-то произнес ее имя. «Скарлет в пути», — произнес мужской голос, голос дорожного полицейского, сразу переменившего тему, стоило мне подсесть ближе и прислушаться.

Говорил он о лобовом столкновении. Осколки сверкали на дороге, словно брильянты. И обращался он ко мне вежливо: «мэм».

Ср. 30-е

«Не работа доканывает вас, — рассуждала женщина, — все оттого, что люди таращатся». Она дрожала. Ночь выдалась холодной… А одета она была не самым подходящим образом.

«Я ищу Скарлет», — о чем было еще разговаривать?

Она сжала мою руку в своих ладонях и осторожно прикоснулась к моей щеке. «Не сдавайся, дружище. Ты найдешь ее, когда придет время» — с этими словами плавной походкой она отправилась вниз по улице.

Я не стал оставаться в маленьком городишке. Возможно, в Сент-Луисе? Поди пойми, да и Сент-Луис ли это на самом деле? Я стал искать какую-то арку, которая должна соединять Восток с Западом, но если она там и есть — я все равно ее проворонил.

Позже я переехал через реку.

Чт. 31-е

На обочине у дороги растет голубика — в зарослях мелькнула красная нить. Мне страшно, быть может, я ищу то, чего уже нет? И никогда не было.

Сегодня в кафе посреди пустыни говорил с женщиной, которую любил. Она там официанткой.

«Я-то подумала, что ты — за мною, а оказалось, что это просто дежурная остановка».

И что мне было сказать в ответ? Она все равно не станет меня слушать. И все же надо было спросить: может быть, она знает, где Скарлет?

Пт. 32-е

Вчера ночью мне снилась Скарлет. Она была огромная, дикая, она охотилась за мной. Во сне мне было известно, как она выглядит. Я проснулся и обнаружил, что нахожусь в грузовом пикапе, припаркованном на краю дороги. Какой-то человек посветил мне в лицо фонариком, назвал меня «сэр» и попросил права.

Пришлось сообщить ему, кем я, на мой взгляд, являюсь… и кого я ищу. А он просто засмеялся и пошел прочь, покачивая головой и бормоча какую-то неизвестную мне песню. Я повел пикап на юг, туда, где утро. Временами я боюсь, что все это превращается в одержимость. Она пешком, я на машине. Но почему она постоянно опережает меня?

Сб. 1-е

Я нашел коробку из-под обуви и сложил туда свой хлам. В «Макдоналдсе» посреди Джексонвилля я перекусил: «четвертной с сыром» и «шоколадно-молочный коктейль». Высыпал содержимое коробки на стол. Итак, красная нить из зарослей голубики. Открытка. Снимок на «полароид», найденный посреди пустыря, пахнущего фенхелем, неподалеку от Сансет-бульвар, — а там две девчонки о чем-то секретничают, лиц не разглядеть — смазаны. Аудиокассета. Золотые блестки в крошечном флаконе, который мне всучили в Вашингтоне, округ Колумбия. Страницы, вырванные из книг и журналов. Фишка из казино. Ну и этот дневник.

Темноволосая женщина за соседним столом сказала: «Теперь после смерти они могут сделать из вас брильянты. Научный факт. Я хотела бы оставить по себе такую память. Хочется сверкать».

Воскр. 2-е

Пути призраков испещрили землю древними фразами. Призраки по скоростному шоссе не ездят. Они ходят. Не в этом ли суть моего преследования? Иногда мне кажется, что я вижу все ее глазами. Иногда — будто это она смотрит моими.

Я в Вилмингтоне, Северная Каролина. Пишу, сидя на пустой скамье, пока отражение солнца искрится на поверхности воды. Мне так одиноко.

Мы придумали все это на ходу, разве не так?

Пн. 3-е

Оказавшись в Балтиморе, я стоял на тротуаре под моросящим дождем и размышлял о том, куда направляюсь. По-моему, я видел Скарлет в машине, которая ехала в мою сторону. Она была на сиденье справа. Я не успел разглядеть лицо, но волосы были рыжие. За рулем оказалась женщина, пухлая и довольная: черные длинные волосы. Цвет кожи — темный. Это она вела старый пикап.

Прошлой ночью я спал в доме незнакомого человека. Я встал и услышал от него: «Она в Бостоне». — «Кто?» — «Та, кого ты ищешь». Я спросил, откуда ему известно, но он решил не разговаривать со мной. В конце концов он попросил меня уйти, и я не заставил себя ждать. Я хочу домой. Знать бы только куда — так бы и сделал. Но я скитаюсь.

Чт. 5-е

Пополудни я миновал Ньюарк, вдали показался Нью-Йорк, еще днем окутанный непроглядной тьмой грязного смога и с началом грозы погрузившийся в ночь. Похоже на конец света.

По-моему, конец света будет черно-белым — как старое кино. Волосы черные как уголь, сахар и кожа — белые как снег. Пока мы различаем цвета — можно на что-то надеяться. (Губы — красные как кровь, я все время напоминаю себе об этом.)

Добрался до Бостона ранним вечером. Ловлю себя на том, что ищу ее в зеркалах и отражениях. Я помню, что белые люди пришли на эти земли, а черные спускались на берег, спотыкаясь о кандалы. Я помню, как красные люди ходили по этой земле, и земля эта была моложе.

Я помню, как эта земля была одинокой. «Разве можно продать свою мать?» — вот первые слова людей, ходивших по земле, которую у них хотели купить.

Ср. 5-е

Прошлой ночью она говорила со мной. Я уверен: это была она. Я проходил мимо автомата на улице в Метайри, Луизиана. Телефон зазвонил, и я снял трубку.

«Ты в порядке?» — спросил голос.

«Кто это? Вы уверены, что у вас правильный номер?»

«Не то чтобы. А ты в порядке?»

«Не знаю» — все, что я ответил.

«Знай, что тебя любят», — сказала она.

Я знал: это не мог быть никто другой. Хотел было сказать, что тоже люблю ее, но на том конце линии повесили трубку. Только бы это оказалась она. Она очутилась там всего на мгновение. Конечно, и номер мог быть неправильным, что, впрочем, сомнительно.

Сейчас я совсем близко. Я покупаю у бездомного парня, ютящегося на тротуаре и укутавшегося в некогда шерстяное одеяло, открытку, пишу на ней: Помни, помадой, — и с этих пор уже не забуду. Никогда. Внезапно порыв ветра подхватывает открытку и уносит прочь — по-моему, теперь я должен не останавливаться и продолжать идти.

Послесловие переводчика

В основе рассказа — игра слов: «Путь Скарлет» — название альбома, песни и тура, с которыми Тори Амос в 2002–2003 годы дважды объехала Америку и посетила Европу. Первая часть тура проходила в направлении из Флориды в Калифорнию, затем поездка по Англии, Германии, Польше, Австрии, Швейцарии, Франции и Италии, возвращение во Флориду и вторая часть тура, завершившаяся в Техасе и Луизиане. Главный герой и авторское «Я» путешествуют по Америке прямо в противоположном направлении, пересекая страну с запада на восток. Географическая картина выстроена очень логично. 14 декабря Тори Амос пела в Лас-Вегасе, штат Невада, где герой и находит открытку. Судя по хламу, вытряхнутому на стол из обувной коробки, персонаж уже успел побывать в Лос-Анджелесе (где Тори Амос выступала 17–18 декабря, причем рядом с тем местом, где он подобрал фотографию двух девочек). Герой отправляется то ли в Монтану, то ли в Небраску — штаты, не охваченные туром «Путь Скарлет». Примечательно, что и пол героя остается неопределенным: в Монтане к нему обращаются «мэм», а на востоке — «сэр»; в Балтиморе герой увидит себя-женщину в машине вместе со Скарлет.

Далее Сент-Луис, Миссури, где певица выступала 3 декабря, но не уверен, что это Сент-Луис. Пропущенная арка — St. Louis Gateway Memorial Arch, самый высокий монумент в Соединенных Штатах (630 футов в высоту, построена в 1961–1966 гг. из стали по проекту архитектора Ээро Сааринена), символизирует продвижение переселенцев на Дикий Запад. Дневниковое «Я» пересекает реку — Миссисипи (собственно говоря, название рассказа также указывает на Миссисипи, поскольку река географически оказывается точно посередине между Тулсой и Луисвиллем), едет в Джексонвилль — читателям остается только гадать, который: если в штате Иллинойс — выходит, герой застрял на Среднем Западе, если в Северной Каролине, то кстати упоминание о хрени, которую ему всучили в Вашингтоне (скорее всего, речь идет о столичном сувенире с моделью Капитолия внутри), — Джексонвилль расположен как раз на пути из столицы в Виллмингтон. «Четвертной с сыром» — обычный гамбургер, получивший свое название оттого, что сырая котлета весит четверть фунта. Виллмингтон (Северная Каролина) стоит на берегу Атлантического океана, герой пересек страну с запада на восток: чтобы добраться в Виллмингтон, ему пришлось свернуть со скоростного шоссе и поехать по дороге местного значения. Далее путь поворачивает на север, и герой устремляется в Балтимор (Мэриленд), проезжает через Ньюарк и минует Нью-Йорк, чтобы добраться до Бостона. Во время тура 2002 года ни в Джексонвилле, ни в Вашингтоне, ни в Виллмингтоне, ни в Балтиморе, ни в Ньюарке, ни в Бостоне Тори Амос концертов не давала. Зато в Нью-Йорке их было несколько. Следующая запись в дневнике — герой снимает трубку телефона-автомата в Мейтари, Луизиана. Именно в Луизиане, в Новом Орлеане заканчивается «Путь Скарлет». Получается, Скарлет в буквальном смысле оказывается постоянно рядом, но непременно ускользает.

Многие образы почерпнуты из названий песен Тори Амос с альбома «Путь Скарлет» — «Не заставляй приезжать меня в Вегас», «Золотая пыль», «Я не вижу Нью-Йорк». Города Лос-Анджелес(Песня «Слава 80-х» из альбома «На Виперу и обратно») и Балтимор (Песня «Балтимор» из сборника «Об. стороны и раритеты»), проститутка, подобранная героем в Монтане или где-нибудь еще, красная нить вампу, которую индейцы использовали вместо денег(Песня «Молитва намну» из альбома «Путь Скарлет»), брильянты"(Песня «Жидкие брильянты») — все эти детали также навеяны творчеством певицы. Поскольку изначально рассказ адресован «продвинутому» читателю и поклоннику, нагромождение аллюзий и само собой разумеющаяся пародия на расписание концертов вполне пригодны не только для внутреннего использования в кругу Тори Амос и Нейла Геймана. Надо ли говорить о том, что сначала был написан рассказ, а уже потом певица отправилась в американское турне. Еще неизвестно, кто кого догоняет.

В заключение следует отметить, что калифорнийская пустыня оставляет после себя воспоминания об остром запахе фенхеля (Переводчик благодарит своего друга, Д. Патрика Стерпза, оказавшего неоценимую помощь в уточнении целого ряда американских реалии).

Рэмси Кэмпбелл

Вечное веселье

Пер. Е. Королевой

Рэмси Кэмпбелл родился в Ливерпуле и до сих пор живет на берегах Мереей вместе с женой Дженни. Лондонская «Times» отзывается о нем, как о «ближайшем наследнике М. Р. Джемса». В 1999 году он получил титул Гранд-мастера от Международной конвенции хоррора и премию имени Брама Стокера от Всемирной ассоциации хоррора за лучшую работу. Недавно вышли в свет два его романа: «Самая темная часть леса» и «Ночь». «Вечное веселье» — один из характерных для Кэмпбелла рассказов, от которых у читателя бегут по спине мурашки.

— Вы ведь не против, дядя Лайонел? Я отвела для вас бывшую комнату матери.

— Почему бы мне быть против того, что связано с Дороти?

— Наверное, у вас сохранились светлые воспоминания, как и у нас. Ничего, если наверх вас проводит Элен? Мы с минуты на минуту ждем постояльцев.

— Ты просто обязана взять с меня за проживание хоть сколько-нибудь.

— Даже думать не смейте. Мама никогда не брала с вас плату, и я тоже не собираюсь. Просто, как обычно, сходите куда-нибудь с Элен, и этого будет более чем достаточно. Элен, не позволяй дяде тащить чемодан.

— Ты теперь помогаешь носить багаж, Элен? Этот чемодан не слишком тяжел для тебя?

— Я носила и потяжелее.

— Несколько смахивает на бахвальство, правда, Кэрол? Подобные фразы произносили комики в «Империале». Эта старая развалина еще цела? Тогда мы могли бы сходить туда, Элен.

— Скажи спасибо, Элен, и возьми же чемодан. Уже идут пансионеры.

Когда тринадцатилетняя барышня взялась за ручку чемодана, Лайонел выпустил его.

— Ты сокровище, — пробормотал он, но девочка была слишком сосредоточена на восхождении по лестнице, чтобы привычно улыбнуться ему.

Мысль, что «она ценит тебя», утешила Лайонела не больше, чем сухой кивок Кэрол. Его несколько покоробил новый облик

Элен — золотисто-каштановые кудри коротко острижены, мешковатый джинсовый комбинезон смотрится так, словно достался ей от старшего брата или сестры, которых у Элен не было.

— Ну, как дела в школе? — спросил он, нагоняя ее, и, чтобы не показаться совсем занудным, прибавил: — Можешь называть меня Лайонелом, если хочешь.

— Мама мне не позволит.

— Тогда дядей, пусть это и не совсем верно. Но «двоюродный дедушка» ведь слишком длинно? Правда, когда-то тебе нравилось называть меня так, помнишь? Ты говорила, что я твой самый лучший дедушка, хотя состязаться мне было не с кем.

Так, под медленно произносимые фразы, с долгими паузами для ожидаемых, но не прозвучавших ответов, они поднялись на третий этаж, где он, схватившись за перила, успокаивал дыхание, пока Элен отпирала комнату.

На кровати Дороти появилось белоснежное пуховое одеяло, но в остальном место вроде бы мало переменилось с ее девчоночьих годов, когда детям не полагалось проявлять собственный вкус. Неуклюжий дубовый гардероб и комод достались Дороти от бабушки вместе с комнатой, когда она была в возрасте Элен. Зеркало на подоконнике тоже было еще бабушкино. Когда Лайонел шагнул в солнечное сияние июля, заполнившее комнату неким призрачно неуловимым, пахнущим лавандой присутствием, ему показалось, что он видит в зеркале лицо Дороти.

Разумеется, это была Элен. Она походила на Дороти больше, чем когда-либо на Кэрол: маленькие ушки, пухлая нижняя губка, нос, выразительный, как восклицательный знак, глаза, полные тайны. Когда она грохнула чемодан Лайонела рядом с кроватью, зеркало задрожало. Овальное стекло, удерживаемое двумя парами мраморных рук, у одной был отколот мизинец. Лайонел шагнул к зеркалу, отступил, и его рука скользнула по нагруднику комбинезона Элен. Он ожидал встретить там только ткань одежды, и присутствие двух вздымающихся бугорков плоти произвело на него более чем ошеломляющее впечатление.

Она отшатнулась от него, ее перекошенное лицо отразилось в зеркале. На миг оно заполнило весь овал. От этого зрелища его сердце забилось, сжатое тисками воспоминаний.

— Прости, — пробормотал он. — Увидимся за обедом. Девочка, сутулясь, вышла из комнаты.

Разложив носки и белье по ящикам комода Дороти и развесив на ее плечиках свои рубашки и пиджаки, он подумал, что это, пожалуй, слишком интимно, она не одобрила бы. Покончив с распаковкой, Лайонел обнаружил, что изрядно взмок. Он надел купальный халат и поспешил в ванную наверху, где его встретила выставка колготок Кэрол и Элен, развешанных на веревке, словно демонстрирующих две ступени развития. Не желая их трогать, он ретировался в свою комнату и переставил зеркало на комод, чтобы оно оказалось как можно выше. После нескольких часов на солнце мраморные руки стали теплыми, словно плоть.

Ему почудилось, будто он слышит крики утопающих, но эти звуки сопровождались грохотом «американских горок». Скоро стал различим навевающий дремоту шум прибоя. Долгие медленные вздохи моря успокаивали, но тут Лайонел увидел женщину, снимающую с себя голову. На самом деле она снимала с плеч маленькую дочку, но он понял это слишком поздно и невольно вспомнил женскую, фигуру, рассыпавшуюся на прыгающие фрагменты. Лайонел поспешно лег и заставил себя дышать в одном ритме с морем, пока по дому не разнесся призыв обеденного гонга.

Еще подростками они с кузиной ссорились за право ударить в гонг, пока мать Дороти не взяла эту обязанность на себя. Поскольку гонг созывал только постояльцев, Лайонел понял, что не знает, когда ждут к обеду его. Он переодевался, заново орошая подмышки дезодорантом, когда стук в дверь заставил его застыть с наполовину натянутыми на старческие ляжки штанами.

— Не хотите ли пообедать со всеми остальными? — крикнула из-за двери Кэрол. — У нас пока еще не так хорошо все организовано, как при маме.

— Я бы лучше дождался вас.

— А мы перекусываем прямо на ходу. Спускайтесь!

В столовой в дальнем от окна углу был накрыт столик на одну персону. Все его соседи оказались семейными парами примерно одного с ним возраста. Несколько человек поздоровались с ним, но все же никто не пригласил поучаствовать в одной из негромких бесед. Он оказался в положении учителя, вынужденного игнорировать болтовню класса, чего он на самом деле никогда себе не позволял. Покончив с обедом (жидкий суп, холодная ветчина, салат, черный хлеб с маслом, единственный пакетик чая в круглом заварочном чайнике, пара булочек на блюде — все, что обычно подавала Дороти), он зашел на кухню к Элен.

— Ты очень огорчишься, если этим вечером мы никуда не пойдем? — спросил он.

— Не очень.

— Просто переезд из Лондона был утомительным.

— Этим вечером она все равно занята. Простыни грязные, — сказала Кэрол, морща нос.

Он перемыл всю посуду, которая оставалась, и помог бы Элен унести в подвал к стиральной машине охапки постельного белья, если бы Кэрол не заставила его пересказывать новости. Кроме того, что он вышел на пенсию и иногда случайно встречает бывших учеников, рассказывать было нечего, и Лайонел начал расспрашивать Кэрол. Когда из ее обстоятельных ответов выяснилось, что она ждет от него совета касательно кучи мелких проблем, унаследованных вместе с пансионом, он сослался на усталость и поднялся в свою комнату.

Лайонел долго не мог заснуть. Хотя он оставил окно открытым, жара, упорно желала разделить с ним его ложе. Ложе Дороти, на котором она спала с тринадцати лет. Его охватило сожаление, что в декабре прошлого года он приехал слишком поздно и уже не застал ее.

— Мы ведь не попрощались, — прошептал он в подушку и обхватил себя за плечи, скрестив руки на дряблой волосатой груди.

Он проснулся посреди ночи не только от жары, но и от осознания, что у Дороти выросло невероятное количество ног. Он приподнялся на локтях, сонно озираясь, и понял, что она смотрит на него. Конечно же, это ее фотография в овальной раме… Только в комнате нет ее фотографий. Лайонел дернулся и увидел ее лицо, втиснутое в зеркало, подрагивающее на мраморных руках. Дороти была вне себя от ярости, не в силах поверить в случившееся с ней.

Лайонел схватился за висящий у изголовья шнурок, чтобы зажечь свет. В зеркале отражался фрагмент обоев, и их плохо различимый узор создавал впечатление, будто на стене просто висит пустая овальная рама. Наваждение отказывалось рассеиваться, и он выключил свет, стараясь не думать, что оставляет Дороти в темноте. Она ушла туда, куда в итоге уходят все. Все кончено, как сон мог вызвать ее обратно? Но все равно Лайонел ощущал свою вину, как и в тот первый раз, когда увидел ее в зеркале.

В тот год она все время опаздывала к обеду. Как-то вечером ее мать велела ему сходить за ней. Он ввалился в комнату Дороти без стука — они никогда не стучались друг к другу. Хотя еще не стемнело, занавески были задернуты, и сначала он не понял, что именно видит. Дороти склонилась над зеркалом, разглядывая в овале свое лицо и сжимая набухшие грудки. Она была в неглиже, и приглушенный свет, проходя сквозь подол белой комбинации, обрисовывал контуры ее ног. Горделивая и немного изумленная улыбка, которой она улыбалась самой себе, превратилась в свирепую гримасу, когда она заметила в зеркале его отражение.

— Убирайся! — крикнула она. — Это моя комната! Лайонел выскочил за дверь, все его тело трепетало, словно вырванное из груди сердце. Он не осмеливался спуститься, пока не услышал, что она уже внизу.

Наконец гонг к завтраку прервал поток его воспоминаний. В ванной Лайонел с облегчением отметил исчезновение колготок. Он смыл с себя под душем всю испарину и решил, что готов встретить новый день, но затем открыл дверь кухни и услышал, как Кэрол выговаривает Элен:

— Тебе запрещается ходить с ним куда бы то ни было, это ясно?

Разумеется, речь шла не о Лайонеле, но он воспринял бы все на свой счет, если бы Кэрол не подмигнула ему из-за красноречиво вздернутых плеч Элен.

— Ей еще рано гулять с мальчиками, — пояснила Кэрол. — Сядете снова за тот же столик?

Лайонел надеялся, они позавтракают вместе, но постарался сделать радостное лицо, направляясь в столовую.

— Доброе утро всем, — объявил он и, когда в ответ получил лишь невнятное бормотание, прибавил: — Я ее дядя, если кому-то интересно.

Теперь его присутствие породит еще больше сплетен или же они успокоятся? Лайонел удержался от упоминания, что Кэрол развелась с мужем, когда решила переехать к престарелой матери. Он расправился с завтраком быстрее, чем хотелось бы его желудку, и вернулся в кухню.

— Пойдем куда-нибудь? — спросил он, вместе с Элен принимаясь за мытье посуды.

— В комнатах нужно менять белье, — туг же встряла Кэрол. — Может быть, я отпущу ее вечером, если вы придумаете, куда пойдете.

Лайонел прошел через узкий викторианский садик с аллеей для прогулок и неуклюже спустился по высоким, горячим от солнца каменным ступеням к морю. Песок уже обрастал замками вокруг семейств, которые вышли на пляж, вооруженные ведерками и лопатками. Лайонел брел вдоль линии мерно откатывающихся волн, пока не стали слышны крики, доносящиеся из парка с аттракционами, тогда он поднялся по другой лестнице к «Империалу».

Театр был обклеен афишами, обещавшими обычную летнюю программу: комики, певцы, танцоры, факир. Блондинистой девице в кассе потребовалось несколько секунд, чтобы прекратить жевать жвачку и отложить книжку в мягкой обложке, почти такую же толстую, как и ее читательница.

Ее «Чем могу помочь?» было произнесено таким тоном, будто кассирша заранее была готова отказать.

— Не скажете ли мне, есть ли в программе кто-нибудь из, прошу прощения, карликов?

Девица в ответ скроила гримасу, подперев щеку языком.

— Кто-нибудь из?..

— Маленькие актеры. Ну, знаете, труппа коротышек. Они обычно выступали здесь, когда я был ребенком. Не знаю, приглашаете ли вы их сейчас. — Она лишь сильнее подперла щеку языком, и Лайонел начал приходить в отчаяние. — «Крошечные акробаты», так называлась одна из программ. Коренастые гномы.

— У нас только «Крошки мисс Меррит».

— Что ж, отлично, — сказал Лайонел с живостью, которая показалась кассирше подозрительной. — Не осталось ли у вас пары хороших мест на завтрашний вечер?

— Хороших для чего?

«Для того чтобы убедить Кэрол отпустить Элен, — подумал он, — она держит ребенка в еще большей строгости, чем Дороти держала ее».

— Для того чтобы смотреть, я полагаю, — произнес он вслух.

Из театра Лайонел побрел в противоположную от моря сторону. За рядом больших, выходящих к морю отелей шел параллельный ряд дешевых гостиниц. Викторианские торговые пассажи тянулись в сторону главной улицы, кичащейся своей изысканностью. Среди кафе-кондитерских и немыслимо дорогих универмагов не было видно ни одного паба, ни единого увеселительного заведения. Толпы престарелых отдыхающих проводили все свободное время, фланируя от одного конца улицы к другому, а те, кто ехал, и те, кого везли, еле-еле тащились по широким мостовым. Когда Лайонел обнаружил, что, двигаясь в таком темпе, чувствует себя преждевременно состарившимся, ну или просто состарившимся, он свернул в парк, расположенный за магазинами.

Плату за складные стулья взимал долговязый, худосочный молодой человек траурного вида, чьи усы походили на пересаженные брови. Лайонел тяжело плюхнулся с бурчащим в животе завтраком на стульчик возле эстрады. Послеполуденному концерту предшествовало представление на открытом воздухе, в котором принимали участие ковыляющие по лужайкам младенцы и клерки с коробками для завтрака. Спектакль показался Лайонелу скучноватым. К тому моменту, когда пожилые музыканты в смокингах начали собираться на эстраде, он уже задремал.

Попурри из венских вальсов не смогло разбудить его, равно как и отрывки из Моцарта и Мендельсона. Он не смог поднять головы, даже когда оркестр исполнил пьесу, которую он счел бы тошнотворной, не заслуживающей даже заглушённых перчатками аплодисментов пенсионной аудитории. Хотя он не мог припомнить, из какой это оперы, музыку он узнал. Это был «Танец акробатов». Танец не разбудил Лайонела до конца, но всколыхнул воспоминания.

Через несколько дней после того, как он увидел в зеркале Дороти, ее мать повела их в «Империал». Она заставила их сесть рядом, словно это могло сгладить любое недоразумение, но Дороти отодвинулась от него, выставив коленки в проход. Она чуть ли не полвечера ела мороженое из стаканчика, и шорох деревянной палочки начал действовать Лайонелу на нервы. Когда она в очередной раз несла ко рту малюсенький кусочек, конферансье объявил «Крошечных акробатов» и — ее палочка застыла на полпути. Две гигантские женщины вперевалку вывалились из-за кулис на сцену. Лайонел так и не понял, отчего Дороти вжалась в кресло: испугавшись их размеров или же ощутив надвигающуюся угрозу. Длинноволосые, с пухлыми физиономиями великанши, пошатываясь, приблизились к рампе, после чего цветастые платья, доходящие женщинам до икр, распахнулись. Внутри каждой оказалась пирамида, составленная из трех карликов в детских костюмчиках с оборочками. Карлы попрыгали с плеч друг друга (платья рухнули под тяжестью париков) и скатились со сцены по боковым ступенькам.

— Кто хочет покувыркаться? — хрипло выкрикивали они. Лайонел ощутил, как Дороти отодвинулась от прохода и прижалась к нему. Если бы она попросила, он поменялся бы с ней местами, но ему казалось, она с таким отвращением прикасается к нему после инцидента в ее комнате… Когда два карлика поскакали в их сторону, вертя квадратными головами и тараща глаза, он пихнул Дороти локтем. Она дернулась и вскрикнула, что привлекло внимание ближайшего карлы, который быстро заковылял к ней. Дороти вскочила на ноги, уронив на себя стаканчик с мороженым, и метнулась под спасительные своды дамской комнаты. Тетке пришлось несколько раз просить Лайонела пропустить ее, припомнил он с тоской. Часть его хотела знать, что произойдет, если карлики поймают кузину.

Он очнулся, не успев еще глубже уйти в воспоминания. Весь концерт он проспал, и теперь звучали только аплодисменты. Его разбудил не столько их шелест, сколько ощущение, что тело готово освободиться от некой составляющей, которую больше не в силах держать в себе. Лайонел выпрямился на стуле от нежданного звука — протяжной резонирующей отрыжки, которая особенно отчетливо прозвучала в наступившей вслед за аплодисментами тишине.

Лайонел попытался исчезнуть как можно быстрее и незаметнее, его охватила полузабытая детская уверенность, что если он не станет смотреть, то не увидят и его. Перед ним промелькнули несколько пар, глядящих во все глаза, словно он был актером из ненавистного им «Империала». Некоторые старички на главной улице хмурились, видя, как он шагает со все возрастающей скоростью, но Лайонел думал лишь о том, чтобы добраться до своей комнаты.

Кэрол с Элен были на кухне, и он задержался на лестнице только из-за одышки. Повернул ручку двери, надавил на нее, но сделал в сторону кровати один-единственный шаг.

Тот, кто прибирался в комнате, вернул зеркало на подоконник. Лайонел, кажется, увидел в овальном стекле свое отражение, но мелькнувшее там лицо исчезло быстрее, чем он шагнул к кровати. Вероятно, из-за слишком быстрой ходьбы ему померещилось лицо, беспомощно канувшее в темноту, которой не было в комнате. Он потер глаза, и когда взглянул снова, в зеркале не было ничего, кроме его собственной сконфуженной физиономии.

Мраморные ручки хранили тепло. Они вернули ему ощущение соприкосновения с плотью, которого он избегал после смерти родителей, хотя нельзя сказать, что при жизни они часто его ласкали. Он водрузил зеркало на комод и отвернул его к стене, затем улегся поверх одеяла, пытаясь расслабиться более упорно и безуспешно, чем после рабочего дня в школе, пока звук гонга не ударил его по нервам.

Ел он мало. Не только опасаясь новой отрыжки — еще ему казалось, будто за ним наблюдает некто, знающий о нем больше, чем он может предположить. Когда Лайонел принес свои тарелки на кухню, Кэрол обеспокоенно и негодующе заморгала.

— Обед был отличный, — заверил он ее, хотя обед был точной копией вчерашнего, только с холодной говядиной вместо ветчины. — Просто я не голоден. Видимо, меня слишком волнует предстоящее свидание с юной леди.

— Ты по-прежнему хочешь пойти куда-нибудь с дядей? Элен стояла, повернувшись спиной, пока он говорил, но теперь обернулась, живо и радостно улыбаясь:

— Да, с удовольствием, дядя Лайонел.

Так она больше походила на девочку, которую он помнил. Они прошли целую улицу, когда он спросил:

— Просто пройдемся?

— Пойдем на аттракционы.

— Лучше отложить до тех пор, пока я не наведаюсь в банк.

— У меня есть деньги. Если мы не пойдем в парк, я вообще не хочу гулять.

Ему показалось, она поняла, что он просто нашел отговорку.

— Ладно, платишь ты, — сказал он.

Всю дорогу Лайонел убеждал себя, что далеко разносящиеся в вечернем воздухе крики выражают восторг. Увидев за воротами парка расписных лошадок, покачивающихся, словно на приливной волне, он испытал некоторое облегчение. Он остановился у старой карусели, чтобы отдышаться.

— Может, — выговорил он, — пойдем сюда? Элен закусила нижнюю губу:

— Это для малышей.

Он мог бы съязвить, что еще год назад она так не считала, но вместо этого спросил:

— Тогда на что мы пойдем?

— На «Пушечное ядро».

— Я думал, «американские горки» привлекают тебя еще меньше, чем меня.

— Тогда я была маленькой. Теперь они мне нравятся, и «Рискованный спуск», и «Уничтожение».

— Ты очень рассердишься, если я просто посмотрю?

— Нет. — Это короткое слово вроде бы выражало сочувствие, потому что она добавила: — Вы можете выиграть что-нибудь для меня, дядя Лайонел.

Из чувства долга он убедился, что на «горках» все благополучно. Когда ее усадили в тележку в середине поезда, рядом с мальчишкой с густо краснеющей физиономией и полным отсутствием волос на голове, Лайонел отошел в сторонку. Почти все призы оказались какими-то надувными игрушками (он вспомнил розовую лошадку, которая лопнула, зажатая детскими ногами, и сбросила его в море), но все равно его умений не хватило бы, чтобы их добыть. Он предавался воспоминаниям, размышляя, не попробовать ли ему себя в накидывании кольца на крюк, когда Элен сообщила, что отправляется на «Рискованный спуск».

Он был полон решимости добыть для нее приз. Истратив несколько фунтов на шарики, которые надо было закатывать по желобу в специальные отверстия, он обрел сову из лохматой оранжевой материи. Лайонел чувствовал бы себя полным триумфатором, если бы не сознавал, что таким образом выдал себя, — необходимости идти в банк не было. Он освободился как раз тогда, когда Элен вышла с «Рискованного спуска».

Она огляделась по сторонам, но не заметила его за рядами плюшевых мишек, подвешенных к крючкам за кудрявые ушки. Он видел через толпу, как она поспешно поцеловала своего спутника, краснолицего паренька с лысым черепом, и потащила его в сторону почти вертикальных «американских горок». Лайонел не стал ничего предпринимать, даже когда они, пошатываясь, сошли с аттракциона. Он раздумывал, остаться ли ему на месте или же проследить за ними, и не знал, как поступить. Он шел немного поодаль в толпе, пока они не остановились возле двух фигур с черными дырами вместо лиц.

Фанерные фигуры мужчины и женщины, выполненные в полный рост и даже для нищих одетые нарочито плохо. Лица у них были вырезаны, чтобы желающие могли сунуть в отверстия свои физиономии. Лайонел увидел, как Элен проворно просунула свое личико над телом женщины. Ее гримаса должна была изображать веселье, она показывала мальчишке язык, который совсем недавно побывал у него во рту, и тут Лайонел понял, что больше не в силах сдерживаться.

— Нет! — выкрикнул он.

Лицо Элен на миг застряло в овале. Видимо, она глазами указала мальчишке налево, потому что он ретировался именно в том направлении. И подошла с таким невинным видом, что Лайонел разозлился.

— Думаю, нам пора возвращаться домой, — заявил он и сунул сову Элен, потащившейся следом за ним. — Это тебе.

— Спасибо. — На прогулочной аллее она перевела скорбный взгляд на оранжевый комок с гномьими глазами-пуговицами, тряпичным клювом и мягкими лапами и отважилась спросить: — Вы расскажете маме?

— А ты можешь назвать причину, по которой мне не следует этого делать?

— Она больше не позволит мне видеться с Брэндоном.

— Мне казалось, это уже и так запрещено.

— Но я люблю его, — возразила Элен и заплакала.

— Ради бога, только не это! В твоем возрасте не влюбляются. — Беда была в том, что он понятия не имел, в каком возрасте это происходит, с ним такого никогда не случалось. — Прекрати, будь хорошей девочкой, — взмолился он, когда пары, направлявшиеся в парк, стали неодобрительно поглядывать. Не на Элен, а на него. Лайонел попытался хоть как-то овладеть ситуацией: — Мне совершенно не нравится, когда мной прикрываются, даже не поставив меня в известность.

— Я больше не буду, обещаю.

— Ловлю тебя на слове. А теперь, может быть, перестанешь плакать? Ты же не хочешь, чтобы мама начала расспрашивать, в чем причина трагедии?

— Я перестану, если вы пообещаете не говорить ей.

— Посмотрим.

Ему стало стыдно, когда он понял, что не пошел бы на уступку, если бы она не утерла глаза совой, оставив на ней мокрое пятно — словно птичка оконфузилась. Но, узнай Кэрол о проделке Элен, она узнала бы и то, что он плохо присматривал за девочкой. Кэрол была так занята своими расчетами, что лишь перевела удивленный взгляд с часов на него.

— Раз ты уже вернулась, для тебя найдется работа, — сказала она Элен, и Лайонел, на которого внезапно навалилась усталость, пошел в свою комнату.

Нащупывая выключатель, он услышал крик, приглушенный, наверное, стеклом, оконным стеклом. Лайонел не смог понять, выражает он радость или страх или же и то и другое, но предпочел бы, что б к нему этот крик не имел никакого отношения. Воспоминания уже поджидали его, когда он в темноте залезал под одеяло.

Но чего такого ужасного он натворил? Спустя несколько дней после представления в «Империале» мать Дороти повела их в парк с аттракционами. В «Поезде-призраке» кузина отодвинулась от него, насколько позволяла длина скамейки, хотя, когда тележка с черепом на капоте вынырнула на свет божий, они придвинулись друг к другу, позируя перед теткиным фотоаппаратом. Чтобы порадовать ее, они даже просунули лица в фанерную парочку, предшественницу той, за которой побывала Элен. Лайонелу надоело притворяться, надоела скрытая враждебность Дороти, и тогда он увидел всех шестерых карликов, в костюмах и непропорционально огромных галстуках, — они направлялись в их сторону.

Лайонел, конечно, был слишком мал, чтобы проникнуться чувствами Дороти, иначе наверняка сдержался бы. Но он взял кузину за плечи и прижал ее голову к вырезанному овалу.

— Смотри, Дороти, — жарко зашептал он ей в ухо, — они идут за тобой.

Он ослабил хватку через какую-то секунду, но Дороти уже вырывалась, платье взметнулось, обнажая ляжки выше, чем он видел у нее в комнате. Когда она помчалась в темноту за фанерными фигурами, он услышал голос ее матери:

— Где Лайонел? Куда ты, Дороти? Что случилось на этот раз?

Время сгладило все, уверял он себя, иначе Дороти не стала бы приглашать его на лето в пансион, который позже унаследовала. Но была ли она искренна? Лайонел все время думал об этом, позабыв то вздорное лето, когда она начала сочувствовать его одиночеству и жаждать его общества. Кэрол к тому времени вышла замуж, а муж Дороти скончался от сердечного приступа.

Сейчас Лайонел понял, что она все время старалась держать его подальше от своей дочери. Он закутался в одеяло, словно оно могло укрыть его от неясной ему самому вины, и его сморил неумолимый сон.

Лайонел решил, что прогулка у моря поможет ему избавиться от беспокойных мыслей. На пляже была только одна семья. Ему показалось, что они довольно далеко, пока он не понял, что родители — карлики, а дети — их уменьшенные копии. Должно быть, они работали в цирке, потому что на их лицах были нарисованы улыбки, даже на лице младенца, который, ползая рядом, рушил песочный замок. Лайонел подошел ближе, волоча за собой надувную игрушку, и только тогда понял, что семейка потешается над ним. Когда он проследил за их взглядами, то обнаружил, что держит за руку голую резиновую женщину, которую принес с собой на пляж.

Он проснулся, сгорая от стыда, чувствуя, что его разум едва начал раскрывать перед ним свои глубины. Когда Лайонел попытался припомнить подробности сна, он услышал скрежет по оконному стеклу. Должно быть, птица, решил он, хотя звук был такой, словно по стеклу скребли ногтем, и доносился он не со стороны окна. Звук не повторился, и Лайонел умудрился заснуть снова.

Он пожалел, что вышел к завтраку. Взгляды людей, далеко не все из которых ответили на его приветствие, породили в нем чувство вины за сон. На кухне его приняли так же прохладно, судя по всему, там недавно произошла ссора. Когда Кэрол поглядела на него, чего не стала делать Элен, Лайонел произнес:

— Этим вечером она ведь свободна, не так ли?

— Боюсь, у нас не все в порядке. Рваные салфетки, например, и скатерти не такие чистые, как должны быть. — Кэрол повысила голос, словно для того, чтобы он больнее ударил Элен сверху: — У нас существуют стандарты, которых мы обязаны придерживаться.

— Уверен, они так же высоки, как и при твоей матери, так что не перенапрягайся. Тебе не повредит освободить вечер-другой для себя. Представление в «Империале» соответствует твоим понятиям об отдыхе?

— Скорее моим понятиям об аде.

— Тогда ты не обидишься, если этим вечером я возьму с собой Элен? Я купил билеты.

— Надо было сказать раньше.

— Вы были заняты.

— Именно.

— Мне кажется, вам обеим следует относиться ко всему проще. Вы же с мамой так и делали, правда?

Кэрол с жутким грохотом сгрузила в раковину содержимое подноса и обернулась к нему:

— Вы понятия не имеете, какой она была, когда вас здесь не было. Гоняла меня почем зря, как и отца, бедного маленького человечка. Не удивительно, что с ним случился приступ.

Лайонел забыл, насколько маленьким был муж Дороти, и сейчас не было времени вспоминать.

— Давайте я останусь оборонять крепость, а вы обе сходите развлечься, — сказал он.

— Спасибо за предложение, но пансион на нашей совести. Предоставьте его мне. — Кэрол вздохнула, то ли от этой мысли, то ли просто вдыхая воздух, прежде чем произнести: — Возьмите с собой ее, если уж купила билеты. Как вы сказали, я просто обязана быть на высоте.

Лайонелу показалось, наилучшим ответом на эти слова будет просто сочувственная гримаса, с которой он и покинул дам. Он задержался в своей комнате ровно настолько, чтобы понять — у него нет одежды, которая соответствовала бы воскресному настроению. Он купил просто роскошную рубашку в магазинчике на узкой окраинной улице, которую город, кажется, отказывался признавать своей, и пошел со свертком в парк, где нашел скамейку подальше от эстрады, чтобы никто из музыкантов не признал в нем вчерашнего извергающего звуки слушателя. Нынешний концерт в точности повторял предыдущий, Лайонел вполне мог бы заснуть снова, если бы не опасался снов, не опасался того, что может узнать его разум, требующий от подсознания явить свое содержимое.

Он вернулся в комнату к обеду. Вместо того чтобы рассмотреть свое отражение, он так и оставил зеркало повернутым к стене. В столовой при виде его новой рубашки брови поползли вверх, а разговоры затихли. Только Кэрол сказала: «Вы выглядите потрясающе», эти слова согрели бы его больше, если бы она тут же не набросилась на Элен: «Надеюсь, ты тоже оденешься сообразно случаю».

Возможно, Элен переменила футболку, джинсовый комбинезон и разношенные туфли — он так и не понял, когда встретился с нею снаружи. Тем не менее он сказал ей, что она просто великолепна, и подумал, что девочка захочет вернуть комплимент, когда Элен пробормотала:

— Дядя Лайонел?

— К твоим услугам. Она смотрела в сторону:

— Вы расстроитесь, если я не пойду с вами?

— Наверняка.

— Вчера вечером я обещала Брэндону увидеться с ним. Я не стала бы обещать, если б вы сказали, что купили билеты.

— Но ты же знала об этом с самого утра.

— Я не могла ему позвонить. Мама услышала бы.

— Не надейся, будто я и дальше стану покрывать тебя. — Лайонел подумал, что свалял дурака, когда вчера возмущался своей неосведомленности. — Хорошо, последний раз, — произнес он, чтобы не дать собравшейся в ее глазах влаге пролиться. — Вы пойдете с ним вдвоем, а я вас встречу после представления.

— Нет, идите вы. Вам там нравится. Совершенно ясно, ей там уже не нравится.

— Где вы будете? — спросил он и тут же исправился: — Не важно. Я не хочу знать. Просто я должен быть уверен, что после представления ты будешь на месте.

— Буду.

Она могла бы и поцеловать его, но вместо этого помчалась по аллее к своему приятелю. Лайонел видел, как они пожали друг другу руки и побежали по ступенькам на пляж. Он не стал переходить дорогу, чтобы случайно не наткнуться на них по пути в «Империал».

Толстая девица в кассе отнеслась к возврату билета с еще большим подозрением, чем к покупке. Наконец она позволила ему сдать билет — оставалась вероятность, что его еще купят. В зале он оказался соседом семейства, в котором было три дочки, производящих шум, обратно пропорциональный их размерам. Лайонел зажал рукой одно ухо, чтобы заглушить крики своей ближайшей соседки, младшенькой, и тут кто-то тронул его за плечо. У него за. спиной сидели постояльцы Кэрол: женщина с маленьким личиком, бледным и стянутым к острому носу, и ее муж, обрюзгший и краснолицый, с обвисшей под подбородком кожей.

— Вы намерены принять участие и в этом представлении? — спросила жена.

Неужели она видела, как за Дороти гнались карлики?

— Нет, — сказал Лайонел осторожно, — а…

— Мы видели вас вчера на концерте.

— То есть слышали меня. — Не получив в ответ даже подобия улыбки, Лайонел продолжил: — Надеюсь, сумею удержаться.

Супруг указал толстым пальцем на свободное место:

— Без компании?

— Как и вы.

— Наша внучка одна из «Крошек мисс Меррит». Лайонел не пожелал замечать прозвучавших в голосе мужчины обвинительных ноток.

— Удачи ей, — ответил он, нисколько не беспокоясь, что его слова прозвучат саркастически, и отвернулся.

Когда подняли занавес, дитя по соседству с ним увеличило громкость. Лайонел пересел, оставив между ним и собой пустое кресло, и тут же услышал, как остроносая дама недовольно зашипела и поменялась местами со своим супругом. Лайонел пытался не думать о том, чем занимается Элен со своим приятелем, и никак не мог сосредоточиться на представлении. Он заерзал на стуле, когда крошки в белых пачках прыснули на сцену. «Хотя бы не карлики», — подумал он, снова заерзал и покраснел, потому что на него опять зашипели.

Он не имел ни малейшего желания встречаться с супругами после представления и сидел до тех пор, пока не понял, что они могут увидеть на улице Элен и доложить об этом Кэрол. Он пробился через заполненный народом проход и сумел выбраться из театра раньше их. Элен ждала на обшарпанных мраморных ступенях. Она чуть повернулась, и Лайонел увидел, что девочка плачет.

— О боже, — пробормотал он, — что случилось?

— Мы подрались.

— Ты хочешь сказать, поспорили? — Когда она кивнула или же просто уронила голову, он продолжил: — Уверен, это простое недоразумение. — Элен лишь отвернулась, а он негромко сказал: — Не поспешить ли нам домой? Мы же не хотим, чтобы нас разоблачили.

Они дошли до лестницы, по которой она сбегала вместе с другом на пляж, и тут она зарыдала в голос. Лайонел поспешно увел ее вниз, дожидаясь, пока по набережной пройдут постояльцы Кэрол. Когда они, по его расчетам, уже добрались до своей комнаты и рыдания Элен затихли, он спросил:

— Ну как, теперь ты сможешь идти?

— У меня же нет выбора, разве не так?

Зрелость этого суждения и поразила, и расстроила его. Они одновременно достали ключи, он пошутил бы по этому поводу, если бы был уверен, что она отреагирует. Лайонел предоставил Элен отпирать входную дверь, шагнул вслед за девочкой и тут же встал как вкопанный. Кэрол разговаривала в холле с парочкой из театра.

Они умолкли и уставились на вновь пришедших. Пока Лайонел пытался решить, пойти ли ему наверх сразу или же сказать что-нибудь подходящее случаю, остроносая женщина произнесла:

— Вижу, вы все-таки нашли свою юную даму.

Ее муж кашлянул. И не нашел ничего лучше, как пояснить Кэрол:

— Моя жена хочет сказать, что на представлении он был один. Кэрол уставилась на Элен, затем перевела негодующий взгляд на Лайонела. Ее лицо окаменело, и она произнесла:

— Думаю, вам обоим пора в постель. Поговорим завтра утром.

— Мама…

— Молчите, — отрезала Кэрол еще более решительно, когда попытался заговорить Лайонел.

— Наверное, лучше сделать так, как нам велят, — обратился он к Элен и первым пошел вверх по лестнице.

Сейчас его комната казалась ему самым безопасным местом в доме. В темноте его ждала кровать. Чувство вины поджидало его здесь же: чем вспоминать, что он мог бы сделать для Дороти, лучше бы подумал о Кэрол и Элен. Лайонел услышал, как с глухим стуком захлопнулась дверь комнаты Элен, и настороженно прислушался, не поднимается ли по лестнице ее мать. Он не услышал ничего, и скоро к нему пришел сон.

Лайонела разбудил приглушенный крик. Из-за жары и темноты ощущение было такое, будто он спит в наполненной ванне. Лайонел напрягся, ожидая нового крика, который, как он опасался, издала Элен. Это из-за него Кэрол наказывает ее так, что страшно представить. Когда крик повторился, он поднял трясущуюся голову прежде, чем сумел определить, откуда идет звук. Что-то ритмично билось о стекло.

Он отбросил одеяло, вскочил и раздвинул занавески. В окне ничего не было, за окном тоже ничего, кроме спящих домов и ряда фонарей. Он поднял раму до упора и перегнулся через подоконник, но на улице было пусто. Он вглядывался до тех пор, пока глухой звук не повторился у него за спиной.

Лайонел двинулся на звук, отказываясь верить, что его источник находится в комнате. Он крепко взялся за сплетенные мраморные ручки, которые не только оказались неестественно теплыми, но даже слегка вибрировали от звука. И повернул зеркало к себе.

В зеркале было разгневанное лицо Дороти, она глядела прямо на него. Ее присутствие было настолько явственным, что казалось, никакого зеркала нет, просто ее молодое лицо дрожит между парами застывших ладоней. Дрожит сильнее, чем дрожат от испуга его руки, но он не в силах выпустить зеркало. Через секунду Дороти ударилась лбом в стекло и отпрянула вглубь, словно ее оттащили. Белое, доходящее до лодыжек платье (кажется, в чем-то подобном ее похоронили) было грубо разорвано в нескольких местах. Он догадался, в чем дело, прежде чем из-за ворота высунулась рука карлика с куском оторванной ткани, чтобы заткнуть Дороти рот. По шевелению под платьем было ясно, что карлик забрался, хватаясь за ее груди. Левый рукав был оторван, из него торчала толстая нога еще одного карлика, который прятался где-то под платьем. И тут Дороти утащили в такую темноту, что ее совершенно не стало видно, к счастью для Лайонела. Он заметил торчащие из-под подола многочисленные ноги. Одна пара ног исчезла под платьем, и ее тело забилось в ритме движений карлика, который карабкался теперь по спине.

Хуже всего было то, что Лайонел узнал все. Это жило у него голове очень много лет, закопанное слишком глубоко для осознания, и оттого даже более сильное. Теперь Дороти сделалась заложницей его воображения. Он подумал, что карлики стали мертвыми тоже по его милости. Лайонел отшвырнул от себя зеркало, то ли в отчаянной попытке прервать спектакль, то ли желая освободить его участников. Зеркало уже переваливалось через подоконник, когда Лайонел попытался поймать его. Перед ним промелькнуло лицо Дороти, недосягаемое для него, казалось, ее беспомощность удвоилась. Когда он высунулся из окна, пуговица на пижамных штанах оторвалась. Зеркало ударилось о крышу его «мини», которая отозвалась гулким грохотом. Один мраморный пальчик откололся и задребезжал по образовавшейся от удара вмятине. Зеркало закачалось на металлической крыше, и Лайонел выбежал из комнаты.

Он дергал задвижку на входной двери, придерживая штаны, когда услышал, как зеркало соскользнуло с машины и разбилось. Холод бетонного пола пронзил босые ступни — словно предчувствие того, какими холодными они станут когда-нибудь. Мраморные ручки рассыпались на изящные осколки, окруженные кусками стекла, но овальная рама, в которой держалось зеркало, уцелела. Лайонел с трудом понимал, зачем бросился укладывать в нее осколки зеркала. Когда штаны сползли к лодыжкам, он не потрудился их подтянуть, пока в окнах у него над головой не загорелся свет и он не понял, что на него глазеют постояльцы Кэрол.

Утром Кэрол почти ничего не сказала, кроме:

— Мне жаль, что вы уезжаете, но я не потерплю в доме никого, кто действует за моей спиной.

Слова напомнили Лайонелу о последней встрече с Дороти, и он с трудом сдержал истерический смешок. Он с грохотом стащил чемодан по лестнице, в надежде, что Элен выйдет из своей комнаты, но без толку.

— Могу я хотя бы подняться и сказать «до свидания»? — едва ли не взмолился он.

— Мадам сейчас не принимает. i Лайонел не понял, решила ли так сама Элен или же ее мать.

Он подтащил чемодан к «мини» и засунул его в багажник.

— Ты действительно не возражаешь, чтобы я забрал зеркало? — спросил он.

— Если вы хотите попробовать починить его, ради бога. Я им никогда не пользовалась, — сказала Кэрол и, прежде чем уйти в дом, многозначительно кивнула ему, чтобы он поторопился.

Выруливая задним ходом на улицу, он пробормотал: «Ну ты и влип, старик», — и сгорбился за рулем, чтобы не задевать головой за выпуклость в крыше. На сиденье рядом с ним шуршали в овальной раме зеркальные осколки, но в них не отражалось ничего, кроме обивки салона. Даже в самом крупном осколке. Лайонел не очень понимал, зачем забрал зеркало с собой. Сможет ли оно как-то помочь ему взять власть над глубинами подсознания и освободить Дороти? Пансионат уже маячил далеко позади, и он задумался, кем считают его оставшиеся там люди и в какие неизведанные глубины своего мозга поместят они его? В первый раз за всю жизнь он испугался жизни после смерти.

Адам Робертс

Почти по Свифту

Пер. О. Гайдуковой

Адам Робертс опубликовал ряд коротких рассказов, новелл и три романа: «Соль», «Стена» и «Камень». Он преподает литературу и культурологию в Ройял-Холлоуэй на западе от Лондона, где и живет вместе с женой и дочерью.

«Почти по Свифту» — рассказ, написанный по мотивам великого сатирика Джонатана Свифта.

Т. У.

[1]

7 ноября 1848 г.

Его крохотная ладошка быстро и умело двигалась взад-вперед над поверхностью миниатюрного устройства. Сам работающий был одет в желтые шелковые панталоны и голубой хлопчатобумажный обтягивающий камзол. Это существо (Бейтс не мог разобрать, он это или она) носило очки, сверкавшие на свету, словно капли росы. Оно было черноволосое, с золотисто-кремовой кожей. Бейтс даже сумел разглядеть сосредоточенно наморщенный лоб и едва видимый между зубами кончик крошечного язычка.

Бейтс выпрямился.

— У меня спина болит от такого наклона, — объяснил он.

— Вполне понимаю, — сказал Пеннел. — Не угодно ли стул?

— О нет, спасибо, не стоит беспокоиться, — ответил Бейтс. — Думаю, я уже увидел все, что нужно. Воистину, это очаровательно.

Пеннел переминался с ноги на ногу и выглядел взволнованным.

— Я никогда не устаю наблюдать за тем, как они работают, — согласился он. — Эльфы, феи! Существа из детских сказок! — Он улыбался во весь рот.

«Улыбаетесь, сэр, — подумал Бейтс. — Улыбаетесь, но у вас испарина над губой видна. Может быть, вы не совсем еще потеряли стыд. Нервы, сэр, нервы».

— А что это существо, э-э, мастерит?

— Какое-то устройство для измерения величины угла отклонения от курса — знаете, во время полета. Я мог бы дать вам его точное техническое название, хотя есть такой мистер Николсон — он больше понимает в подобных вещах.

— Оно — сэр или мадам?

— Оно?

— Это существо. Рабочий.

— Женщина. — Пеннел тронул Бейтса за локоть, мягко направляя его к лестнице в дальнем углу мастерской. — Мы находим, что они более умело, чем их мужчины, могут сплетать самые тонкие проволочки.

Бейтс приостановился у лестницы, последний раз окидывая взглядом мастерскую.

— А эти рабочие — лилипуты?

— Эти — с Блефуску, соседнего с Лилипутией острова, — ответил Пеннел. — Мы считаем, что блефускуанцы работают лучше, сэр. Они менее склонны к недовольству, сэр. Работают усерднее и более покладисты.

— Все это очень интересно, — сказал Бейтс.

Они поднялись по лестнице и вошли в стеклянную дверь, за которой находился кабинет Пеннела. Тот подвел Бейтса к креслу и предложил бренди. Когда Бейтс уселся, Пеннел быстро заговорил, попеременно вытирая ладони о рукава своего сюртука:

— Когда мой хозяин узнал о предложенных вами условиях, он был положительно потрясен. Мистер Бартон не такой уж впечатлительный человек, сэр, но он был потрясен, чрезвычайно потрясен, более чем, — продолжал Пеннел, вприпрыжку кидаясь к шкафчику с напитками в углу комнаты. — Более чем потрясен. Очень щедрые условия, сэр! И весьма выгодные для обеих сторон!

— Я рад, что — вы так думаете, — сказал Бейтс.

С того места, где он сидел, сквозь разделенное переплетом окно конторы была видна улица. Правый нижний угол каждого стекла покрывала похожая на серый лишайник, глубоко въевшаяся грязь. Граница между грязью и чистым стеклом напоминала гиперболическую кривую, проведенную из нижнего левого угла к правому верхнему. «Икс равен игрек квадрат», — подумал Бейтс.[22] Узор на стекле притягивал взгляд, отвлекая внимание от вида за окном: грязной улицы с домами из серого кирпича.

Бейтс поерзал в кресле. Оно жалобно скрипнуло. «Я тоже нервничаю», — подумал он.

— Бренди? — во второй раз спросил Пеннел.

— Благодарю вас.

— Мистер Бартон выразил желание встретиться с вами лично.

— Почту за честь.

— В самом деле…

С нежным звуком дорогого фарфора звякнул колокольчик. Лилипутский звук. Бейтс посмотрел на дверь и перевел взгляд выше: над дверью к медной пластинке был прикреплен колокольчик. Он дрогнул, и вновь полился серебристый звон.

Пеннел стоял со стаканом бренди в руке и с глуповатым видом таращился на колокольчик:

— Значит, мистер Бартон сам идет сюда. Колокольчик звенит, когда мистер Бартон направляется в мой кабинет. Но ведь я должен был проводить вас к нему…

И почти в то же мгновение дверь вздрогнула, будто от порыва ветра, и резко распахнулась. Бартон был человеком высокого роста, впереди себя он нес совершенно круглый живот, напоминавший букву «о». Его рот скрывали густая черная борода и усы, однако лоб был гол и напоминал цветом и формой лепесток розы. Он двигался с уверенностью и энергичностью преуспевающего человека. Поднимаясь с кресла, Бейтс кивнул в знак уважения; при этом его взгляд упал на ноги Бартона: туфли были из тисненой кожи, прекрасной работы, с острыми носами. Пока Бейтс выпрямлялся, он успел скользнуть взглядом снизу вверх по фигуре Бартона — по брюкам из тонкой материи, аккуратным жилету и сюртуку темного цвета — к единственной яркой детали его одежды — пурпурно-бирюзовому галстуку-«бабочке» с крупным драгоценным камнем.

Он улыбнулся хозяину мастерской и протянул руку. Однако первое, что сказал Бартон, было:

— Нет, сэр.

— Мистер Бартон, — затараторил Пеннел, — разрешите представить вам мистера Бейтса, который прибыл обсудить договор. Я только что сказал ему, насколько щедрыми мы считаем предложенные им условия…

— Нет, сэр, — повторил Бартон. — Я этого не потерплю.

— Не потерпите чего, сэр? — спросил Бейтс.

— Я знаю, кто вы такой, сэр, — вскипел Бартон. Он прошагал в дальний конец кабинета и снова повернулся к ним. Бейтс обратил внимание на трость костяного цвета; оба ее конца были окованы красным золотом. — Я прекрасно знаю, кто вы такой!

— Меня зовут Абрахам Бейтс, сэр, — ответил Бейтс.

— Нет, сэр! — Бартон вскинул трость и со звуком ружейного выстрела обрушил ее на конторку Пеннела. Тот дернулся, и даже Бейтс почувствовал, что у него на лбу выступил пот. — Нет, сэр, — взревел Бартон. — Вы сюда не пролезете. Я знаю таких типов, как вы. И вы с вашими фальшивыми именами и лживым нутром сюда не проберетесь. Нет.

— Мистер Бартон, — сказал Бейтс, стараясь сохранять ровный тон, — уверяю вас, меня действительно зовут Бейтс.

— Вы лжец, сэр! И я вас уличаю, сэр. — Трость взвилась в воздух, ненароком задев висящую на стене картину. Панорама Южных морей покосилась градусов на сорок.

— Я не лжец, сэр, — возразил Бейтс.

— Джентльмены, — заныл Пеннел, — умоляю вас…

— Пеннел, попридержите-ка язык, — воскликнул Бартон, подчеркивая последнее слово очередным взмахом трости, — если вы хотите и дальше здесь работать. Так вы отрицаете, сэр, — добавил он, направляя трость прямо на Бейтса, — вы отрицаете, что пришли сюда с целью пробраться ко мне в тыл? Пролезть?

— Я пришел обсудить вполне конкретные вопросы, — настаивал Бейтс, — только и всего. Неужели, сэр, вы отказываетесь даже поговорить со мной?

— А если и так? — сказал Бартон, слегка сбавив тон. — Что тогда? Вы небось приведете сюда ваших парламентариев, ваших издателей газет, ваших многочисленных друзей, и все скопом наброситесь на меня? Свора псов, сэр! Свора псов!

— Мне очень нравится ваша трость, — сказал Бейтс, с хладнокровным, как он надеялся, видом опускаясь в кресло. — Она вроде бы костяная, сэр?

Бартон был озадачен.

— Сэр, не будем обсуждать мою трость.

— Это кость бробдингнежца? А из какой части тела? Похоже, из внутреннего уха?

— В этом нет ничего противозаконного… — начал было Бартон, но затем, видно, передумал. Фраза повисла в воздухе. — Очень хорошо, — сказал он наконец, поубавив спесь. — Вы явились поговорить, сэр. Мы поговорим, сэр. Пеннел, оставайтесь в кабинете. Будете наливать мне бренди, пока мы с этим… джентльменом обсуждаем наши дела. А затем, мистер Бейтс, я был бы вам очень обязан, если бы вы покинули эту мастерскую и забыли сюда дорогу.

— Одного разговора будет довольно, сэр, — сказал Бейтс, заканчивая фразу легким вздохом, которым он словно ставил точку.

Бартон уселся в кресло у окна, и Пеннел заметно дрожащей рукой наполнил второй стакан.

— Этот джентльмен, — сказал ему Бартон, — он агитатор, сэр. И, полагаю, радикал. Вы ведь радикал?

— Я из партии мистера Мартино.

— О! — с едким сарказмом воскликнул Бартон. — Партиец!

— Считаю за честь так именоваться.

— И не патриот, держу пари на любые деньги.

— Я люблю свою страну, сэр, — ответил Бейтс, — люблю ее в достаточной степени, чтобы желать ей лучшего управления.

— Фракции и партии, — угрюмо пробормотал Бартон, поднимая к лицу стакан с бренди и держа его, как намордник. — Партии и фракции. — Он выпил. — Я открыто заявляю, что они разрушат страну. — С громким стуком он поставил на стол пустой стакан.

Пеннел с несчастным видом топтался у двери.

— Я остаюсь при своем мнении, сэр, — проговорил Бейтс, слегка напрягшись.

— Ну хорошо, сэр, — сказал Бартон. — О чем вы хотели со мной говорить? Я владелец этой мастерской, сэр. Да, мы наняли группу блефускуанцев.

— Наняли, сэр?

— Они стоили мне целое состояние, — с трудом сдерживаясь, сказал Бартон. — Наша обычная пища для их желудков не годится, так что их приходится кормить самыми дорогими деликатесами. Обычные ткани слишком грубы для их кожи, так что требуются тончайшие шелка. Расходы на них значительно превышают жалованье, которое они бы получали, как рабочие. Это правда, что они полностью мне принадлежат. Но с ними хорошо обращаются, и они как рабы стоят мне дороже, чем стоили бы любые наемные рабочие. Я полагаю, этот мистер Бейтс, — добавил Бартон, обращаясь к Пеннелу и пытаясь придать своему голосу оттенок сарказма, но сумел выказать лишь раздражение, — он хотел бы видеть их свободными. Мистер Бейтс считает, что рабство — это зло. Не так ли, мистер Бейтс?

Бейтс шевельнулся в кресле. Оно опять скрипнуло.

— Раз вы спрашиваете, скажу, что да. То рабство, что вы здесь практикуете, — это зло. Сколько работников у вас умирает?

— С каждым смертным случаем я теряю деньги, сэр, — сказал Бартон. — У меня нет желания получить известие даже об одной-единственной смерти.

— Так, а ваша трость, сэр? Сколько в мире осталось бробдингнежцев?

— Мне не нужны эти чудовища. Совершенно не нужны. Едва ли в моей мастерской смог бы поместиться хотя бы один из них.

— И все же вы носите трость, сделанную из их костей, сэр! Вы не видите здесь небольшого преступления? Торжества над их жалким состоянием?

— У некоторых людей, Пеннел, — сказал Бартон, снова обращаясь к своему служащему, — у некоторых людей целая куча свободного времени и склонность сочувствовать животным. Тогда как остальные слишком заняты работой.

— Ваши лилипуты…

— Блефускуанцы, сэр.

— Ваши маленькие люди, сэр, как и люди-гиганты, вряд ли являются животными.

— Да? А вы сами когда-нибудь работали с ними, мистер Бейтс?

— Я посвятил много лет этому вопросу.

— Я спрашиваю о другом, вы работали с ними? Нет, конечно нет! Эти карлики — злобные твари, и злоба у них в крови. А великаны — они вообще представляют собой реальную угрозу для общественного блага.

— Количество убийств бробдингнежцев выросло до ужасающего размера.

— Убийств? Использование этого слова предполагает лишение жизни человека, не правда ли?

— А разве бробдингнежцы не созданы по образу и подобию Господа, сэр? Так же, как вы и я? Так же, как и лилипуты?

— Таким образом, — широко ухмыльнувшись, сказал Бар-тон, — в основе вашего недружелюбия лежит религия, а?

— Наш народ был бы сильнее, — проговорил Бейтс, стараясь избежать высокопарного тона, — если бы мы охотнее следовали Божьим заповедям, сэр. Или вы атеист?

— Нет, нет.

— Разрешите вас спросить, мистер Бартон: ваши рабочие-блефускуанцы — они белые или чернокожие?

— Что же это за вопрос, сэр? Вы же только что их разглядывали в мастерской. Вы знаете ответ на свой вопрос.

— Так вот, их кожа такая же белая, как и моя, — сказал Бейтс, — а Библия на этот счет не допускает превратного толкования. Господь предназначил некоторым из своего стада быть рабами и пометил их — дал им черную кожу; это потомки Хама, сэр. В мире достаточно чернокожих, чтобы занять все места, предназначенные для рабов. Поэтому обращать в рабство или убивать кого-то из Его высших созданий — это насмешка над Господом.

— Я не убиваю своих рабочих, сэр, — сказал Бартон.

— Но их убивают, сэр. Убивают по всему миру, их осталось всего несколько тысяч. А бробдингнежцы — сколько из них живы? После того случая с «Индевером» и «Триумфом»?

— Я встречался с капитаном того «Триумфа», сэр, — сказал Бартон, снова едва сдерживаясь, — на обеде у одного моего друга. Достойный человек, сэр. Достойный. Он лишь следовал отданным ему приказам. Разве морской офицер мог бы поступить иначе? И, — продолжал он, входя во вкус, — было ли это вообще преступлением? Эти великаны крупнее нас в двенадцать раз.

Если бы они объединились, имели артиллерию, порох, — да они растоптали бы нас в лепешку. И не одну только Англию, а всю Европу: они бы пришли сюда и растоптали нас в лепешку. Кто бы тогда у кого был в рабстве? Ответьте мне на этот вопрос, будьте так добры.

— Бробдингнежцы — миролюбивый народ, — ответил Бейтс, чувствуя, что лицо его краснеет от злости. — Если вы читали записки моряка, что открыл их землю…

Бартон громко расхохотался:

— Этот парень? Да кто поверит хотя бы одному его слову? Кататься на дамском соске (прошу прощения), как на лошадке, — это же полная чепуха! А что в реальности? Раса существ, достаточно больших, чтобы раздавить нас как мух. Наш народ, сэр! Ваш и мой! У нас перед ними было всего лишь одно преимущество: у нас был порох, а у них не было. Король поступил правильно, когда уничтожил большую часть их популяции и захватил их земли. Сэр, сейчас наш народ питается лучше всех в мире. Возможно, вы не помните, как у нас обстояли дела до тех пор, пока не завезли великанский скот из Бробдингнега, зато я помню: множество людей умирало от голода на улицах. Теперь же нет такого нищего, который бы не ел ростбиф каждый день. Солдаты нашей армии — самые сильные и отважные в Европе. Была бы успешной наша экспедиция во Францию и Голландию без таких солдат?

— То, о чем вы говорите, всего лишь временное преимущество, — настаивал Бейтс. — Однако это недолговечные, сугубо материальные факторы, а духовные, сэр? Где духовные?

— Бог, — сказал Бартон.

— Действительно, друг мой. Все эти существа созданы Господом; они — чудо творения. Мы же отнеслись к Его дарам наплевательски. Лилипуты могут казаться нам незначительными по величине, но они являются частью вселенной Создателя.

— Кажется, в Книге Бытия описываются какие-то великаны, — сказал Бартон. — Разве потоп их не уничтожил?

— Воды потопа могли не достичь северо-западного побережья Америки, — сказал Бейтс — По крайней мере, это единственное, что объясняет выживание этих народов.

— Мне кажется, вряд ли Божественное Провидение так уж было расположено к этим чудовищам. Господь сначала попытался уничтожить их при помощи всемирного потопа, а затем повторно, используя два британских фрегата. — По его лицу пробежала улыбка.

— Я долго возносил молитвы, — сказал Бейтс, не желая быть сбитым с толку. — Я долго возносил молитвы, и после этого к а меня снизошло просветление…

Бартон в ответ на это разразился лающим, скрипучим хохотом, который исходил из него отдельными порциями, что, по правилам общепринятой орфографии, пишется как «ха! ха! ха!» Однако в произносимых им звуках не было придыхания. Скорее, его хохот звучал как «нах! нах! нах!», и он перебивал речь Бейтса.

— Пеннел, — сказал Бартон, — мистер Бейтс вроде бы явился сюда, чтобы изводить нас, а не развлекать, но посмотри, какой он забавный!

— Это насмешка… — начал было Бейтс с возрастающей яростью и проглотил окончание фразы. Лучше подставить другую щеку. — Я пришел сюда, сэр, чтобы пригласить вас. Пригласить присоединиться к сообществу просвещенных работодателей и финансистов; организация небольшая, сэр, но жизнеспособная. Из нас вырастет более подобающее нашему времени, лучшее общество.

— Общество? Так вот оно что. И если я вступлю в ваше сообщество, полагаю, мне не разрешат держать никаких рабов?

— Вы можете иметь рабов, сэр, но только при том условии, что они действительно рабы: я имею в виду чернокожих. В глазах Господа, сэр, лилипуты — не рабы, и, обращаясь с ними как с рабами, вы творите насмешку над Ним. Над Господом нельзя насмехаться.

— Не смею возражать, — сказал Бартон, вытаскивая свое громоздкое тело из кресла. — Было приятно с вами поговорить. Мистер Пеннел проводит вас.

Бейтс поднялся, взволнованный, не понимая, в какой момент разговора он потерял инициативу.

— Надо так понимать, сэр, что вы…

— Понимайте как хотите, сэр. Я было решил, что вы — шпион Парламента, сэр. Есть такие парламентарии, которые с радостью поставили бы вне закона рабство во всех его проявлениях, и в их силах нанести действительный вред. Но вам, сэр, такое не под силу, — я нисколько не сомневаюсь, что вы безвредны, так же как и ваши надоедающие Господу дружки. Всего хорошего, сэр!

Бейтс отчаянно покраснел. Надоедающие Господу! Какая наглость!

— Сэр, вы грубиян! Поверьте, власти у Господа побольше, чем у человеческого парламента.

— В лучшем мире, сэр, в лучшем мире.

— Да вы богохульник!

— А ведь это не я, — загремел Бартон, — это не я пытался с помощью лжи и обмана пробраться в дом частного рабочего человека, не я нарушил заповедь «не лжесвидетельствуй» с целью проползти по-змеиному в честный бизнес и разрушить его. Но вы отлично знали, что если бы вы назвали свои истинные цели, вас бы не пустили и на порог. Всего хорошего, сэр.

[2]

Бейтс шагал по вечерним улицам Лондона, длинным, неуютным улицам. Он проходил мимо пивных и домов, мимо здания начальной школы с рядами окон в кирпичных стенах, будто это ученики выстроились в шеренги. Он шел мимо церквей, часовен, мимо синагоги. По кривой Агпер-Сент-Мартинз-Лейн и по Кэмбридж-Серкус мимо старьевщиков, которые, как обычно в этот час, убирали свои тележки и закрывали лавки. Бейтс, погруженный в раздумья, шел дальше, по главному проезду Черинг-Кросс-роуд.

Теперь он оказался в самой гуще людского потока, люди напоминали ему лишенные жизненных соков осенние листья, гонимые ветром, что летят, шурша, по каменным мостовым, сухие и серые. Он вспомнил французское слово foule.[23] Подходящее слово, ибо что еще может быть глупее, безумнее, чем толпа? Вся глупость рода человеческого в этой скотской породе. Где-то в дальнем, потаенном уголке души пряталось невыразимое словами чувство, которое он испытывал к крошечным лилипутам. Они существа более утонченные. Более грациозные. Волшебные. Однако, шагая сейчас по дороге, он едва ли думал о маленьком народце. Внутри него поселилась гнетущая тяжесть, было такое ощущение, будто он проглотил тяжелый серый булыжник. Конечно же, он знал, что уныние — это величайший грех. Это глумление над Божьим даром жизни. Грех безнадежности. С ним нужно бороться, но бороться с ним тяжело, потому что меланхолия эта разъедает прежде всего волю к борьбе; это недуг воли.

Над его головой, то взмывая, то опускаясь, прожужжало одно из новых заводных летающих устройств, похожее на металлическую стрекозу размером с человеческую руку. Оно с курлыканьем улетело на север вдоль Черинг-Кросс-роуд, неся невесть какое послание, неизвестно кому адресованное. Конечно, подобные игрушки могли себе позволить только богачи; богачи и правительство. Может быть, в этом жужжании было столько важности, что создавалось впечатление, будто устройство летит по чрезвычайно ответственному поручению: «война! империя! будущее человечества!»

А скорей всего, какой-нибудь финансовый советник или состоятельный мануфактурщик послал «стрекозу» с целью известить своих слуг о том, что задерживается на работе.

От этой мысли Бейтс почувствовал кислую горечь, ощутив в желудке боль несварения. Зря он пил сегодня бренди.

Он остановился купить «Тайме» у мальчишки-разносчика и нырнул в кофейню с потолком красного дерева, чтобы прочесть ее за чашкой ароматного горячего шоколада. Свет четырех газовых ламп расплывался на полированных столешницах и отражался размытыми кругами по натертым воском деревянным стенам. Бейтс уткнулся носом в газету, чтобы укрыться от глаз прочих посетителей и различить мелкий шрифт. Микроскопические буковки роились по странице, словно насекомые.

Новости.

Газета извещала, что британские войска снова вступили в бой под Версалем; знаменитый дворец изрешечен снарядами. Почти не вызывало сомнений, что к Рождеству флаг святого Георга будет развеваться над Парижем. Встревоженность французов; заверения короля, что после победы англичан католикам не грозят гонения. Ученые Королевского общества тщательно изучили конструкцию Летучего острова и представили свой отчет королю. По-видимому, для работы механизма требовался особый минерал, с которым взаимодействовало магнитное устройство необычной конструкции. Этот минерал изредка находили в доминионах Его Величества, в Европе же он не встречался. Однако было известно, что залежи этого минерала встречаются в некоторых местах Североамериканского Великого Виргинского континента. Открылся путь к строительству нового летучего острова, который будет использоваться в качестве военной базы в войне с испанцами на том континенте.

Настроение Бейтса было хуже некуда; на сердце давила злая тяжесть.

На последней странице он стал изучать рекламные объявления.

Продаю: лилипут, хорошо шьет и вяжет.

Продаю: два лилипута, пара на развод; четыреста гиней за пару.

Продаю: чучела лилипутов в позах классических героев из произведений Шекспира, Мильтона, Скотта.

Продаю: отличный образец знаменитой Умной Лошади, недавно поступил из состава Второго кавалерийского полка Разумных Лошадей Его Величества; эта Зверь-Лошадь по-английски говорит довольно прилично и прекрасно разбирается в математике и музыке. Немного старовата, но для конезавода годится.

И там же, в низу страницы, задавленное и погребенное под грудой хищной и алчной зазывной рекламы, в скромной рамочке ютилось небольшое объявление:

Публичная лекция на тему «Греховность обращения в рабство лилипутских народов морей Ист-Индии». Среда, вход до 20. 00, Уэллборо-Холл. Входной билет — один шиллинг.

Безнадежно, все безнадежно.

Душа Бейтса начала долгое погружение в мрачную бездну. Это случалось и прежде, и каждый раз это состояние не с чем было сравнивать и не было никакого способа от него избавиться. Он брел, спотыкаясь, по Оксфорд-стрит, оцепеневший, страдающий. Откуда это все накатило? По обе стороны улицы стояли часовни, одни изящные и изысканные, другие скромные, похожие на сторожевые будки; но и они не уменьшали горечь. О, если бы ангел слетел к нему, призывая и проливая слезы, стрижом пронесся бы по воздуху, расправив многоцветные крылья, перья на концах его крыльев при каждом взмахе касались бы мостовой, его лик был бы ласков, и бледен, и спокоен, и прекрасен! Наверное, только ангел мог принести ему облегчение. Или, быть может, ангелом оказался бы эльф, крошечное создание со стеклянными крыльями и детской невинной душой. Красота есть красота, каким бы крошечным ни было ее воплощение.

[3]

11 ноября 1848 г.

Бейтс поднялся с постели только через двое суток. Слуга с нахальным видом просунул свою светловолосую голову в дверь его уютного гнездышка и прочирикал:

— Вам получше?

— Убирайся, Бейки, — простонал Бейтс — Оставь меня в покое.

— Идете в клуб? Сегодня четверг, а вы меня особо предупреждали напоминать насчет четверга.

— Да, четверг. Сегодня я встану. С моим… желудком теперь получше, — больше для себя, чем для слуги пробурчал Бейтс.

— Опять вы за свое, сэр. — С легкой ухмылкой, как бы говорящей мы же оба знаем, что дело-то не в вашем желудке, старый лежебока, голова убралась.

Бейтс перевернулся в постели. За два дня лежания простыня под ним отвратительно пропахла; она была мятая и сморщенная, похожая на старческую ладонь. Прикроватная тумбочка была заставлена стаканами, бутылками, там же валялись газета и трубка из слоновой кости. Сквозь плисовые шторы сюда почти не проникал дневной свет. Болели суставы пальцев на обеих руках, ныла поясница. От долгого лежания заболели даже ноги.

Вдруг он будто услышал несколько глухих ударов: «бух! бух! бух!» Бейтс не мог понять, то ли это был злой дух головной боли, барабанящий внутри его черепа, то ли действительно что-то бухало за окном. Казалось, летучие едкие пары меланхолии разъели саму границу между его «я» и остальным миром так, что страдания Бейтса вырвались наружу и заполонили собой все вокруг. Ему казалось, что библейский потоп стал метафорой — для самой этой болезни, Меланхолии, напрочь вымывающей из человека радость, волю, надежду, ослабляющей саму жизненную энергию и как будто размазывающей ее тончайшим слоем по всей поверхности земного шара. Серые волны, размывающие податливый берег.

Он вытащил из-под кровати ночной горшок и помочился, даже не вставая, а просто лежа на боку. Брызги мочи попали на кровать, но ему было все равно. Зачем беспокоиться? О чем вообще беспокоиться? Когда он закончил, то не потрудился даже задвинуть горшок обратно. Просто повернулся на другой бок и лежал неподвижно. Опять послышались повторяющиеся глухие удары: «бух! бух! бух!»

Затихли. Бейтс опять перевернулся. И еще раз. Нет, это наконец смешно!

Он сел в постели, и, схватив газету (он двое суток не выходил из дому), начал с передовицы, в которой по-имперски чванливо расписывались перспективы Британской Европейской Империи после грядущей победы над Францией. Предложение: «Наша славная история снова повторяется, наши генералы вдыхают новую жизнь в мечты Генриха V» — он прочитал трижды, но не понял его. Все слова были вроде бы на месте, он понимал значение каждого в отдельности, но предложение не складывалось у него в голове как целое. Бессмыслица. Все было безнадежно. Разозлившись, он смял газету в комок и швырнул его на пол. Комок зашевелился, как живое существо, и начал с шорохом разворачиваться.

Бейтс снова улегся.

— Там вас спрашивает какой-то джентльмен, сэр. — Это опять был Бейли, просовывавший голову в дверь.

— Меня нет дома, — проговорил в матрац Бейтс.

— Такой ответ не годится, сэр. Это иностранец. Говорит, из Верхней Бельгии, а я бы сказал, что даже из Франции, сэр.

Бейтс сел в постели.

— Черные волосы собраны на затылке в длинный хвост?

— В длинный что?

— Длинные волосы. Идиот, длинные волосы!

— А, континентальная мода, — да, сэр. Бейтс уже влезал в халат.

— Проводи его ко мне, тупица. — Он протер глаза и провел ладонью по взъерошенным со сна волосам. — Так он пришел сюда?

Раньше д'Ивуа никогда не бывал у него дома, они всегда встречались в клубе. Может, Бейли ошибся… Но нет, это действительно д'Ивуа. Он стоял в гостиной лицом к камину, держа под мышкой бирюзовую шляпу, его роскошный шелковый костюм блестел, и нелепая кисточка волос болталась на затылке. Бейли медлил уходить, и тогда Бейтс просто выставил его вон.

— О мой друг, — сказал д'Ивуа, обернувшись.

— Я как раз собирался в клуб, — тут же сказал Бейтс — Может, вам покажется, что я не готов, но я уже собирался одеваться.

Д'Ивуа слегка покачал головой — едва заметно, его голова лишь слегка дрогнула — и продолжал улыбаться.

— Нам нет нужды встречаться в клубе. — В его произношении мягкие согласные казались твердыми, но в остальном акцент был вполне сносным. — К сожалению, должен сказать, мой друг, что днем я уезжаю из этого города…

— Уезжаете? — Не подумав, Бейтс потянулся было к шнуру колокольчика, чтобы потребовать чаю, но в последнее мгновение сообразил, что присутствие слуги будет нежелательным.

— Я должен это сказать, к сожалению. И перед отъездом я принес вам что-то наподобие предупреждения. Военные события скоро примут… нужно говорить драматический?.. оборот.

— Драматичный. Не понимаю. Газета сообщает, что мы… э-э, что англичане на пороге завоевания Парижа. Когда это случится, конечно же…

— Нет, мой друг, — сказал д'Ивуа. — Вы обнаружите, что завтрашние газеты сообщат другое. Франция и Папа Римский провозгласили равные права тихоокеанцев.

Для Бейтса это было слишком много за один раз.

— Да ведь это же прекрасная новость! — воскликнул он. — Так значит, равные с нами права обоих народов — для лилипутов и бробдингнежцев?

— Конечно, для обоих. И малыши, и великаны — все они созданы по образу и подобию Божию. Разумные же лошади — нет; Папа постановил считать их дьявольским обманом. Конечно же, он делает так больше потому, что у англичан есть кавалерийский полк разумных лошадей. И во французской армии есть сейчас такие полки. Полагаю, полки из лилипутов были бы довольно бесполезны, но из великанов, думаю, получатся грозные воины.

— Французская армия призвала бробдингнежцев? — глуповато повторил Бейтс.

— Я недолго, мой друг, — слегка кивнув, сказал д'Ивуа. — Я пришел отчасти для того, чтобы вас предупредить. Есть еще кое-что. Как вы знаете, президент республики переместился в Авиньон. Ну, в Авиньоне происходили великие события — это все на юге, как вы знаете. И скоро правда об этих событиях выплывет на свет Божий, о них узнает весь мир. Встретить такое будучи английским солдатом — ужасно.

— Мсье, — сказал Бейтс. — Вы же не…

— Простите, мой друг, — прервал его д'Ивуа. — Мне кажется, когда это все произойдет, жить гражданину Франции в Лондоне станет весьма неудобно. Так что я отъезжаю. Но я предостерегаю также и вас: ваши, пардон, наши мотивы освобождения тихоокеанцев поставили вас в один ряд с народом Франции. По этой причине ваше правительство может предпринять против вас определенные меры.

— Я не предатель, — заявил Бейтс твердо, хотя и слегка заплетающимся языком.

— Нет-нет, — уверил его чужеземец. — Я вас только предостерегаю. Конечно же, вы лучше меня знаете, как позаботиться о собственной безопасности. Но до того, как я уеду (а это время приближается, мой друг), разрешите мне сказать вот что: рассмотрите возможность победы Франции в этой войне. Советую. Поверьте, что раз Папа и президент формально являются сейчас союзниками малышей и великанов, победа Франции будет означать свободу для этих народов. Возможно, маленькое зло и большое добро уравновесят друг друга? А?

Бейтс не знал, что и сказать на это.

— Я знаю, что мои действия, — медленно проговорил он, — принесли пользу французскому правительству. И я этого не стыжусь.

— Отлично! Просто великолепно! Я так говорю, потому что французские солдаты будут здесь, в Лондоне, раньше, чем вы полагаете, и хорошо бы вам обдумать, в чем состоит ваш долг. Ваш долг перед Господом превыше всего. Нет?

— Мсье, — с тревогой сказал Бейтс.

Но д'Ивуа уже надевал свою куполообразную шляпу и церемонно откланивался:

— Сожалею, но я должен идти.

— Французские солдаты уже здесь?

— А, да. Добавлю наконец только одно. У нас есть целый ряд изобретений. У нас есть одна машина, думающая и считающая… Вы слыхали о такой?

— Машина?

— Баббидги со своей учительницей французского долгие годы проработали в Юзе, на юге Франции. Возможно, вы слышали о мистере Баббидги?

— Имя вроде знакомое… — сказал Бейтс.

В голове у него начинало довольно неприятно гудеть. Этот разговор его потряс.

— Он построил машину. В одно мгновение она выполняет объем вычислений, на который раньше требовалась неделя. По виду это не более чем ящик, думаю, размером с пианино, но она выдает огромную мощность вычислений и логических рассуждений силой мысли, заключенной в этой коробке. Простите меня, я уже забываю английский. Наши инженеры пользуются сейчас этим ящиком, и с его помощью разрабатывают новые фантастические машины. Наши генералы пользуются им и с его помощью планируют все возможные стратегические варианты. Этот ящик выиграет для нас войну.

Он еще раз поклонился и ушел.

[4]

11–12 ноября 1848 г.

Куда она девается, эта меланхолия, если под влиянием мало-мальски значащего события начинает испаряться и пары ее рассеиваются в налетающем ветре? Упадок духа как рукой сняло. Бейтс стремительно умылся, побрился, оделся, поел и унесся из дому. Злой дух, поселившийся было в его голове, каким-то образом освободил квартиру.

Он торопился. Д'Ивуа был единственным человеком, связывавшим его с французами, и ему казалось, что, ограничивая эту связь одним контактом, он также делает менее значимой свою измену. Пару дней назад даже представить победу Франции — французские войска, марширующие по Мэлу, — было невообразимо. Но, как бы то ни было, эта идея постепенно просочилась в его разум, и скоро он едва ли не приветствовал ее. Его дело дает результаты. Лилипуты будут освобождены, гибель расы бробдингнежцев будет отсрочена.

Он отправился в клуб, где написал три письма. Затем поймал кэб (что было для него исключительной тратой) и навестил в Холборне одного сочувственно настроенного джентльмена. Вечер он провел в компании церковников, что с тяжеловесной медлительностью рассуждали о Боге, расхаживая по комнате, будто утки, — со склоненными головами и сложенными на пояснице руками. Сочувствующему джентльмену он рассказал немного, зато церковникам — все. Как оказалось, они были обеспокоены не столько военным успехом Франции, сколько опасностью введения католицизма в качестве официальной религии. Бейтс же пребывал в приподнятом настроении и был слишком возбужден, чтобы беспокоиться об этом.

— А вы уверены, что все произойдет именно так? — спросил его один священник. — Вы убеждены в этом?

— Да, убежден, — пробормотал Бейтс. Когда он приходил в возбужденное состояние и кровь его с шумом неслась по жилам, он начинал говорить слишком быстро, и с этим ничего нельзя было поделать. — Раз уж они высказались в пользу человеческой природы лилипутов и бробдингнежцев, весь цивилизованный мир их, конечно же, поддержит. К тому же заключение союза с этими народами означает, что они могут привлечь великанов для борьбы с нами. И более того, — продолжал он, тараща глаза, — они усовершенствовали одно устройство — машину, думающую машину. Вы слышали о мистере Баббинге?

— Видимо, вы имеете в виду Баббидинга, — проговорил пожилой священник, старик с сухим, словно выстроганным из дерева лицом; он был главной фигурой их компании с первых дней. — Его рассчитывающее устройство?

— Французы его усовершенствовали, — сказал Бейтс. — И, используя его, создали новые технические устройства, а также разработали новые методы ведения войны.

— Невероятно!

— Да уж!

— Усовершенствовали вычислительное устройство!

В субботу Бейтс присутствовал на званом чаепитии, на котором он оказался единственным мужчиной. Он сидел на слишком маленьком для него стуле, с вежливым видом выслушивая разглагольствования полудюжины богатых матрон и девиц о том, какие они красивенькие, эти малышки лилипуты, какие чудесные и сколь безнравственно сковывать их этими крошечными цепями и заставлять работать на фабриках.

Конечно же, никто и не вспомнил о бробдингнежцах, которым недоставало изящества, чтобы тронуть сердца этой публики. Но Бейтс улыбался, кивал и думал о суммах, которые эти женщины могут пожертвовать на его дело.

Одна из женщин поделилась с ним сокровенным.

— С тех пор как мой муж ушел в мир иной, — с придыханием проговорила она, — моя жизнь разделилась между этими милыми крошечными созданиями и моими кошечками.

В воскресенье он, естественно, пошел на богослужение, но не смог заставить себя сосредоточиться на проповеди. Что-то у самого края сознания беспокоило его, скреблась какая-то мысль. Эти милые крошечные создания. Но лилипуты представляют собой гораздо большее! Они были для Бейтса в каком-то смысле вестниками. Он не сумел как следует обкатать эту мысль в голове, чтобы она стала совершенно ясна, но он чувствовал это, чувствовал всей душой. Вестники. Что-то было в них особенное, то, что следовало оберегать обычным людям.

Итак, она уселась рядом с ним; на ней был пурпурный кринолин, волосы покрывал кружевной чепец, а какие у нее глаза — яркие, прозрачно-голубые! Она так и сказала: эти милые крошечные создания и мои кошечки.

Конечно же, кошки ловили лилипутов. Один приятель Бейтса говорил, что впервые заинтересовался ими только после того, как стал свидетелем драки двух кошек за лилипута, что случайно попал на кухню в доме его дядюшка.

В итоге Бейтс снова стал постепенно впадать в прежнее состояние, как дерево, теряющее листья один за другим, пока все они не облетят. Этим воскресным вечером он отправился спать с таким тяжелым сердцем, что ощущал его не только в груди, но даже в горле и в животе. На следующее утро Бейтс пробудился совершенно разбитым, не в силах разобраться в собственных чувствах. Очень не хотелось вставать. Несколько дней энергичной деятельности снова закончились приступом меланхолии.

Окна его квартиры на Кавендиш-сквер выходили на овальный газон с побитой морозом травой, где стояли четыре совершенно голых деревца. Порой он целые дни просиживал, уставившись в окно, выкуривая одну сигару за другой, и ничего не делал, только глядел на эти неподвижные деревья.

Когда он был помоложе, лет шесть или семь назад, ему случилось завести интрижку с дочерью торговца табаком, которую звали Мэри. Романтические отношения переросли в предосудительную физическую связь. Вначале в сердце Бейтса вспыхнули чувства, которые питались в равной мере и гордостью, и стыдом. Необходимость соблюдать секретность, казалось, добавляла ему важности, возвеличивала в собственных глазах, даже костюм, казалось, становился тесен ему. Он сознавал греховность своего поступка, но вместе с тем ощущал душевный подъем. Он ходил по лондонским улицам, свысока взирая на прохожих, которые не знали того, что знал он. Эта возбуждающая смесь сильных положительных и отрицательных эмоций была, пожалуй, даже более приятна, чем удовольствие от физической близости, хотя и та была не лишена приятности.

А потом Мэри сказала, что носит ребенка. При этом известии гармония в его душе сменилась страхом. Он не мог заставить себя встретиться со своим собственным отцом (который тогда был еще жив), чтобы объявить себя будущим родителем. Да это было и невозможно. Стыд, переживаемый тайно, может, и есть чувство, в значительной степени состоящее из восторга и презрения, и ощущать его почти блаженство; но публичный позор — совершенно другое дело. Бейтс-старший не был богат, но он был благородных кровей. Так что о женитьбе на дочери торговца табаком не могло быть и речи. А Мэри была славная девушка. Но что он мог поделать? Что можно было сделать?

Конечно же, ничего нельзя было поделать. Между бывшими любовниками произошла очень неприятная сцена. Ее слезы и обвинения не смутили его. Так ему даже легче оказалось напустить на себя неприступный вид. После объяснения он провел вечер в клубе, где выпил почти целую бутылку кларета. По пути домой зашел на полчаса в часовню. Молитва укрепила его дух, сотворив твердый сплав из неловкости, стыда, презрения к себе и слабости. Теперь он будет сильным — это то, что требует Христос. Он не станет больше грешить.

Новый настрой включал решимость отгородиться от Мэри даже в мыслях; он сумел притвориться, что ее нет. Несколько недель его уловка удачно срабатывала. Он, казалось, забыл, что такая девушка существует на белом свете. Только иногда по ночам, когда он не отказывал себе в удовольствии предаться нечистым мыслям и мастурбировать, ее образ врывался в его мысли, и это заставляло его прекращать унизительное занятие.

И вот, спустя месяц с небольшим, он ее встретил, она стояла возле будки, собираясь заплатить за проход по Лондонскому мосту. Он поспешил за ней, сомневаясь, действительно ли это ее лицо мелькнуло под капором.

— Простите, мадам, — сказал он.

Она обернулась и безучастно посмотрела ему в лицо, не выражая ни радости, ни неудовольствия.

— Мэри, — сказал он, подойдя ближе. Живот у нее был плоский.

— Не смотрите, — проследив его взгляд, упрекнула она. — Это нехорошо.

Пятнышки света расплывались по поверхности реки, будто яркие мазки, оставленные кистью художника. Он не знал, как спросить.

— Не терзайтесь, сэр, — проговорила она, заливаясь красно-фиолетовой краской, и голос был таким злым, какого он у нее никогда не слышал. — Ребенок не станет угрожать вашей фамильной чести. — Последнее слово она произнесла как «чести».

— Не понимаю.

Она немного помолчала.

— Ну, один мой друг знает доктора. Не то чтобы тот был настоящий доктор, если вы меня понимаете…

— О, — мягко сказал Бейтс, сознавая, что произошло.

Они уже прошли треть моста. Солнечный свет становился ярче, и Темза сверкала и искрилась, как будто была покрыта льдом. Во рту у Бейтса пересохло.

— Что ты с ним сделала? — спросил он.

Боль в груди нарастала, как будто его ребра ломались и сдавливали легкие.

— С ним?

— С ребенком… — проговорил он, не узнавая своего голоса. Она с полминуты пристально глядела на него, лицо ее было неподвижным, лишь глаза расширились.

— Я его похоронила. Подкопала иод живую изгородь у церковного кладбища в Сомерстауне и похоронила там сына.

На протяжении многих дней Бейтс не мог изгнать этот образ из памяти. Его ребенок, его сын похоронен и смешан с землёй. Ему снилось это маленькое существо с закрытыми глазами и ртом, сморщенным от холода. Он представлял его с волосами, длинными и светлыми. Он представлял его крошечным, размером с лилипута. В этом сне он разгребал землю ногами, зная, что под ней лежит его похороненный ребенок. Золотая нить натирала ему запястье. Он видел уличных уборщиков, мальчишек в коричневом, где-то вдалеке они склонялись головами друг к другу и о чем-то говорили. Может быть, он смотрел на них через окно. Один из них зевнул. Но Бейтс был в комнате с плисовыми шторами. Золотые нити сплетались в паутину. Золотая нить натирала ему запястье. Крошечная ручка ребенка тянулась к нему, и когда она касалась его, он чувствовал ее невыносимый холод и громко вскрикивал.

В этот момент он просыпался.

[5]

Девятнадцатого ноября французские войска форсировали Ла-Манш. Наиболее ожесточенное сражение произошло на северо-востоке Англии; с военной стремительностью британские войска отступили на заранее подготовленные позиции в районе Сент-Квентина и в самом городе — траншеи были вырыты в начале кампании — и закрепились там. Но французская армия получила подкрепление. Три батальона регулярных войск штурмовали позиции британцев, а затем первый великанский корпус пошел в атаку на восточном фланге. Оружие, которое несли великаны, было тоже гигантских размеров: здоровенные деревянные дубины с насаженными на них массивными железными кольцами, огромные самопалы, что стреляли разрывными снарядами бочкообразной формы. Из них бробдингнежцы стреляли с плеча, целясь вниз. Картечины, на которые разрывались эти снаряды, были начинены греческим огнем.[24] Великаны оказались замечательно нечувствительными к ружейным пулям.

Битва при Сент-Квентине оказалась, вероятно, самым значительным сражением за всю войну. Регулярные войска штурмовали английскую линию обороны одновременно с двух направлений; великаны из бробдингнежского отряда, передвигаясь среди сражающихся с намеренной, величавой медлительностью, крушили направо и налево, орудуя длинными шестидесятифутовыми копьями с утяжеленными металлическими боевыми наконечниками весом в тонну. Их огромные самопалы повергали в хаос ряды англичан. Один полковник просто побелел, когда ознакомился со сводкой о потерях.

— Если бы это были не трупы, а фунты стерлингов, — сказал он своему адъютанту, — мы бы здорово разбогатели.

Его острота мигом облетела весь лагерь. Мрачная шутка вполне соответствовала действительности, ибо и в самом деле у английской армии было много трупов, но мало денег. Однако главнокомандующий все же отправлял повторявших ее на виселицу по обвинению в государственной измене даже тогда, когда остатки армии отступили к побережью. Сам же он дал деру в тот момент, когда авангард французов пробивался через лагерь мимо болтающихся тел повешенных.

Английские войска уходили из Сент-Квентина, переправляясь через Па-де-Кале. Приказы о строительстве линии редутов игнорировались, а те, кто все-таки их выполнял, принимали геройскую смерть. Командиры подразделений пытались координировать эвакуацию войск на пляжи возле Кале, но французы нажали и планомерная погрузка на суда превратилась в беспорядочное бегство. В конце концов бробдингнежцы снова оказались в воде, они нападали на шлюпки и отправляли их на дно. Слышались крики, пальба, повсюду царили беспорядок и замешательство. Потери англичан были даже больше, чем в сражении при Сент-Квентине.

Трупы английских солдат перекатывались в прибое, песок набивался в их рты, волосы, в невидящие глаза.

Бейтс следил за новостями, с боязливой жадностью прочитывая наспех свежие газеты. Как любой англичанин, он желал поражения французам. Но он также желал им победы, которая означала бы и победу угодного Господу дела, которому он посвятил себя. В итоге он не знал, чего хочет. Он хотел спать, но был способен только беспокойно метаться и ворочаться на грязных простынях.

Слуга исчез, и это не удивило Бейтса. Люди покидали столицу.

Второй и третий великанские корпуса переплыли Ла-Манш, таща за собой баржи с войсками. Английская армия, призвав на службу резервистов и поставив под ружье всех мужчин, каких только можно было найти, собралась на холмах южнее Кентербери. Коммивояжеры и проезжие передавали новости. «Ужас, похоже на конец света, — говорили они. — На Гэдсхилл проповедник вещал, что конец света близится. Эти гигантские люди несут гнев Божий».

Поток беженцев из Лондона увеличился. Бейтс, к удивлению своему, обнаружил, что переживает один из периодов кипучей деятельности, который не очень-то соответствовал тому, что происходило вокруг. Он поднимался сравнительно рано и бродил по лондонским улицам, бесстрастный, как сторонний наблюдатель. Он смотрел, как слуги грузят пожитки на повозки возле богатых особняков на Мэйфейр; смотрел, как лавочники заколачивают окна магазинчиков, а их жены заворачивают в носовые платки своих поскуливающих лилипутов. На Грейт-Норт-роуд он видел, как огромная, пульсирующая людская змея уползает к горизонту; люди шли, устало тащились, торопливо шагали или, пошатываясь, брели, катились ручные тележки и конные повозки; мужчины волокли огромные тюки в ярды высотой, набитые брякающими горшками и свернутой одеждой, женщины несли детей и вели на привязи домашний скот.

Бейтс простоял больше часа, наблюдая за медленно ползущим людским потоком, казалось, таким же неистощимым и бесконечным, как сама Темза. Мимо на рысях шли ополченцы, уличные торговцы расхваливали свои товары, заводные устройства летали туда и сюда над толпой, пересекая дорогу во всех направлениях. В конце концов Бейтс побрел обратно в город, зашел в свой клуб. Там был один Хармон, да еще повар в задней комнате.

— Боже мой, что происходит, — пробормотал Бейтс.

Хармон рассыпался в извинениях, он знал свое дело и делал его в любых условиях.

— С ланчем не будет проблем, сэр, если вы хотите поесть. Бейтс поел. Его мысли возвращались к увиденному. Есть ли возможность убедить генералов в том, что Англия терпит поражение из-за пренебрежения Божьими заповедями? Парламенту следовало бы выпустить воззвание, освобождающее лилипутов, и тогда Божье сияние, несомненно, снова снизойдет на Его народ. Он медленно побрел домой, и путь на Кавендиш-сквер занял у него времени вдвое больше обычного. У дверей его ожидал какой-то незнакомец.

— Сэр, — проговорил он, шагнув вперед. — Вы мистер Бейтс? Этих слов хватило, чтобы выдать французский акцент. Бейтс вдруг испугался.

— Что вам угодно?

— Успокойтесь, сэр, успокойтесь, — сказал незнакомец. — Я полагаю, вы — друг мистера д'Ивуа?

— Д'Ивуа? — сказал Бейтс. — Да.

— Я принес от него сообщение. Может быть, нам пройти в дом?

— Ваша армия в Кенте, сэр, — сказал Бейтс. Его колебания относительно того, драться или бежать, разрешились в пользу первого. — Пока мы тут разговариваем, она разграбит Кент, сэр.

Незнакомец только повторил:

— Я принес от него сообщение.

Человек не назвал своего имени и даже не сказал, как к нему обращаться. Он принес с собой кожаный портфель, а башмаки его были порядочно изношены на каблуках и носах. Когда они вошли в дом и Бейтс расшнуровывал свои башмаки (у него не было теперь слуги, который бы это сделал), незнакомец осторожно поставил портфель на стол, снял треуголку и поклонился.

— Быстрота желательна, сэр, — сказал он. — Я извиняюсь за мой английский, за речь. Вы простите мое выражение? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Мистер д'Ивуа просил вам особенно. — Последнее слово он произнес, тщательно выговаривая каждый слог. — Он и я просим вашей помощи. У вас есть вера в наше дело, я думаю.

— Дело?

— Для тихоокеанцев. Для маленьких и больших, этих народов. Его святейшество объявил эту войну священной, чтобы освободить эти создания из рабства. Да?

— Да.

— Наша армия скоро будет в Лондоне. Мы просим вас кое-что для нас сделать, которое сделает окончание войны более быстрым. Если вы сделаете эту вещь для нас, война окончится скорее и святое дело будет достигнуто.

— Да, — проговорил Бейтс. Во рту у него пересохло.

— В этом ранце есть одна особа.

— В ранце? Незнакомец поклонился.

— Неправильное слово? Извиняюсь. В этом мешке, в этой сумке?

— Нет, сэр, я понял вас.

— Пожалуйста, доставьте вы этот ранец в лондонский Тауэр. Как мы считаем, эта башня — командная позиция по обороне Лондона. Генералы, военное снаряжение, войска — они собираются там. Особа внутри ранца будет способна подействовать на это все, чтобы… чтобы сделать окончание войны более быстрым.

— Там — лилипут?

Незнакомец поклонился и открыл застежку портфеля. Лилипут отцепил от себя мягкие привязные ремни, которые закрепляли его внутри, выбрался оттуда и встал на столе по стойке смирно.

Бейтс, изумленный и немного обеспокоенный, каким он бывал всегда в присутствии этих крошечных существ, улыбнулся. Затем улыбнулся шире, открыл рот и показал зубы, делая вид, будто собирается его съесть. Лилипут стоял не двигаясь.

— Он прошел тренировку, специальную тренировку, — сказал незнакомец. — Он воин большого мужества, большой ценности. Если бы я приблизился к Тауэру, меня бы застрелили, конечно же. И голые улицы для маленьких людей — это опасные места, с этими кошками, ловушками и тому подобным. Но если бы этот ранец несли вы, то вы смогли бы выпустить его внутри форта. Да?

— Я никого не знаю в лондонском Тауэре, — сказал Бейтс. — У меня нет связей в армии.

— Вы идите в Тауэр и скажите им, что несете сообщение от полковника Трулава.

— Я не знаю этого джентльмена.

— Он захвачен в плен, но мы думаем, что этот… мой английский, простите… что вы… что они не знают, что он схвачен. Вы представите себя охране и скажете, что несете сообщение от него для внимания только генерала Уилкинсона, только для генерала. Оказавшись внутри, найдите спокойное место и там выпустите этого воина из ранца.

На полу лежали квадратные пятна солнечного света. Свет на Земле имеет вес, прилетая из космоса, он оказывает на нее мощное давление, хотя и состоит из самых крохотных частиц.

У Бейтса было такое чувство, что он уже упустил момент, когда мог выбирать. У него не нашлось английских слов, которыми формулируют отказ. Все, что он смог сказать, было: — Я сделаю это.

[6]

27 ноября 1848 г.

«Вы странный человек, — не раз говорили Бейтсу. — Иногда в вас проявляется огромная сила духа, а иногда она съеживается в ничто».

«В ничто, — подумал Бейтс, — и тогда я целыми днями валяюсь в постели. Но не сейчас. Сейчас передо мной стоит важная задача, я могу проверить себя, проявить себя перед Господом».

Француз настаивал на срочности выполнения задания и давил на Бейтса до тех пор, пока тот не дал обещания предпринять вылазку завтра на рассвете.

— На рассвете, не забудьте, сэр, — сказал француз перед тем, как уйти. — Если мы будем сонастойчивы…

— Согласованны, — поправил Бейтс.

— Нет, именно так! Если мы будем сонастойчивы, и этот маленький воин попадет в Тауэр в нужный момент, затем мы сможем завершить войну много скорее. Много скорее.

Он ушел, его походка показалась Бейтсу вызывающе бойкой. Однако сожалеть было уже поздно. Он закрыл дверь, подтащил кресло поближе к столу и уселся напротив человечка.

— Добрый вечер, друг мой, — проговорил он. Человечек молчал.

Есть в этих лилипутах что-то жутковатое, подумал Бейтс. В их присутствии он чувствовал себя неуютно: они выводили его из равновесия. Он пытался смотреть на них как на кукол или марионеток, а они вдруг вздрагивали совершенно по-человечески или неожиданно могли так пристально и пронизывающе посмотреть своими крошечными глазками, будто проникая взглядом сквозь все покровы. Их сущность была странно двойственной. Они были одновременно и сильфами, и дьяволами. Однако сожалеть было уже поздно.

— Вы неразговорчивы, друг мой, — проговорил Бейтс. — Не могу обвинять вас в том, что вы затаили злобу на англичан. Да, мой народ совершил… ужасные преступления против… вашего народа.

Лилипут ничего не сказал. Может быть, его молчание было признаком негодования?

— Поверьте, — продолжал Бейтс. — Я ваш друг. Я посвятил всю жизнь вашему делу.

Ответа не последовало.

Бейтсу пришло в голову, что лилипут не говорит по-английски.

— Мон ами, — начал он, хотя его французский и был нехорош. — Мон ами, жеспер ке…[25]

Лилипут повернулся на каблуках, вскарабкался обратно на «ранец» и исчез внутри.

Рано утром, перед самым рассветом, Бейтс обнаружил, что лилипут все же говорил по-английски. Тот каким-то образом ухитрился взобраться на ручку chaise longe,[26] в котором уснул Бейтс, и запищал по-мышиному:

— Вставай! Вставай! Ибо солнце скоро рассеет тьму, как белый камень рассеивает воронью стаю.

Спросонья Бейтс не уловил мысль.

— Мы должны идти, — меж тем пищал лилипут. — Мы должны идти.

— Темно ведь еще, — буркнул Бейтс, протирая глаза.

— Скоро станет светло.

— Ты говоришь по-английски. Лилипут на это ничего не ответил.

Бейтс поднялся, зажег лампу и быстро оделся. Потом ополоснул лицо из тазика с оставшейся с вечера водой, зашнуровал ботинки и огляделся. Лилипут стоял возле ранца.

— Не терпится повоевать, мой маленький друг? — проговорил он.

Все казалось призрачным и нереальным в это утро: и апельсиново-красноватый свет лампы, и угловатые багровые тени, отбрасываемые предметами, и совершенная, хотя и пропорционально уменьшенная копия человеческого существа, стоявшая на столе.

— Я — воин, — пискнула фигурка.

— Но мы должны помнить, что Иисус — Князь Света. Фигурка наклонила голову, но не ответила.

— Ладно-ладно, — сказал Бейтс. — Ладно, мы идем. Маленькая фигурка скользнула в портфель.

Когда Бейтс запирал дверь своей квартиры, у него было такое чувство, что он запирает и оставляет за спиной всю свою прошлую жизнь. «Возможно, я погибну, — говорил себе Бейтс, но он чувствовал себя настолько одуревшим, что эта мысль даже не кольнула его. — Возможно, я никогда сюда не вернусь». Но на самом деле он в это не верил, не мог поверить. Его пальцы соскальзывали и путались в пуговицах пальто. «Вот и все: берем портфель с его драгоценным содержимым и выходим на улицу».

Он шел по мостовой Кавендиш-сквер, стуча каблуками, а рассвет становился все ярче. Было холодно. На западе небо над горизонтом еще оставалось насыщенного фиолетового цвета, но на востоке уже было ярким, малярийно-желтым; Венера, яркая точка света, казалась неизмеримо далеким крошечным окошком в стене гигантской желтой цитадели.

В дальнем конце пустынной Черинг-Кросс-роуд Бейтс заметил одинокую фигуру солдата-пехотинца, который шагал на север, спотыкаясь то ли от усталости, то ли оттого, что торопился. Нервы у Бейтса напряглись, и он отступил в тень, однако тут же выругал себя и пошел дальше. Он представлял себе вопросы, которые ему задаст часовой. Стой, кто идет? Англичанин! Верноподданный англичанин! Боже, храни короля! Что в сумке? Ничего, сэр, вообще ничего, ну, там, личные вещи… но это легко проверить, самый поверхностный досмотр сразу откроет ее истинное содержимое. Бумаги! Бумаги для генерала… только он может их прочитать. Лично в руки! Хватит ли этого часовому?

Он шел и шел дальше, и рассвет разгорался над ним.

К тому времени, когда Бейтс добрался до Холборна, уже можно было отчетливо расслышать шум сражения.

На расстоянии звуки канонады напоминали крики выпи на отмелях в устье реки или же утробное громыхание далекой грозы. Но стоило только спуститься в низину и затем подняться на другую сторону Холборна, как сражение, словно бы покинув область воображаемого, с ужасающей скоростью ворвалось в реальность. В трех улицах от него это еще был стук и треск, но в двух воздух раздирал в клочья ружейный огонь, люди в свекольного цвета мундирах, выставя ружья с примкнутыми штыками, скопом неслись куда-то или поодиночке перебегали от одной огневой позиции к другой.

Вот теперь Бейтс уж точно проснулся. Он нырнул в боковую улочку, затем в другую, стараясь держаться подальше от круговерти боя. Он очень живо представлял себе всю гнусность своего положения: штатский, неопытный и невооруженный, он блуждает в гуще сражения. Снаряд просвистел в воздухе, на мгновение наступила тишина, а затем он разорвался со страшным грохотом где-то слева.

Бейтса охватила паника, он уронил ранец и пытался прорваться сквозь зарешеченную дубовую дверь, царапая ее ногтями. Когда он обломал до крови ногти на правой руке, паника, казалось, отступила; он задыхался и чувствовал себя прескверно.

Подхватив ранец, Бейтс заторопился в конец улицы, и когда та сделала резкий поворот, он очутился на речном берегу.

Солнце стояло низко, и от света, дрожащего на поверхности, река казалась металлической. Бейтс торопливо зашагал дальше. Еще ярдов пятьдесят вниз по течению — и вот он уже у покинутой будки для сбора пошлины за проход по Лондонскому мосту.

— Эй, там! — крикнул кто-то. — Стоять! Кто такой?

Бейтс остановился.

— Англичанин! — крикнул он в ответ.

С того места, где Бейтс находился, он мог видеть внизу мост и стремительное течение речного потока. Вода была светло-коричневая, она текла очень "быстро, вздуваясь у передних кромок мостовых опор толстыми, мускулистыми буграми; на поверхности воды за опорами оставались глубокие следы, которые в сотнях ярдов дальше по течению дробились на множество мелких гребней и волн. Стрелки бежали вдоль недостроенной набережной, пригибаясь за еще не установленными каменными блоками, либо запрыгивая в подготовленные для их установки ямы. Откуда-то с другой стороны реки доносилось ржание лошадей, похожее на скрежет коньков по льду.

Артиллерийский расчет, надрываясь, возился с непокорной полевой пушкой, пропихивая над парапетом моста ее короткое дуло. Борясь с яростным потоком, как жокей с норовистой лошадью, вертелась и подпрыгивала лодка, три пары весел мелькали вверх и вниз, подобно ножкам насекомого: гребцы удерживали лодку бортом у маленького причала, на который высаживались солдаты.

Тут и там, сопровождая многочисленные взрывы, расцветали в воздухе султаны дыма. Из-за горизонта со свистом неслись французские оперенные снаряды, оставляя в воздухе длинные следы. С потрясающей силой они врезались в каменную кладку вдоль реки. Земля тряслась; рябь пробегала по поверхности реки; камни трескались, и осколки взлетали в воздух дымными фонтанами. Кирпичи, колонны и каменные блоки с грохотом рушились. Снова взрывы. Перестук пуль, ружейный огонь англичан, хотя Бейтс и не видел, в кого они стреляют. Затем появились великаны; их головы поднимались над горизонтом подобно солнцам, только вот за этими солнцами следовали туловища, а туловища подпирали огромные ноги. Они шли против течения, и вода сбивалась в пену у их голеней. На великанах была кожаная одежда, сшитая из лоскутов разной формы и усеянная многочисленными тусклыми металлическими пластинами. Четверо великанов шли со стороны солнца.

Бейтс был так потрясен увиденным, что даже не осознавал, насколько велика степень этого потрясения. Он моргнул и повернулся. Люди с искаженными от крика лицами бежали сразу во всех направлениях. Он снова моргнул и повернулся к реке. На южном берегу были видны французские солдаты, на этот раз обычных размеров; одни вели огонь, другие пытались перейти мост. Английские войска защищали позицию у моста. Бейтс стоял посреди всего этого, одинокий джентльмен в неброской, но дорогой одежде, в пальто, наглухо застегнутом до самого подбородка, с кожаным ранцем-портфелем. Один из бегущих к мосту солдат поймал его взгляд.

— Ты! — завопил он. — Ты!

Все еще плохо осознавая происходящее, Бейтс повернулся к нему. Дым, взвиваясь, уносился прочь под оркестровый аккомпанемент гремящих взрывов.

Один из бробдингнежцев возвышался над сводом собора Святого Павла. Взмахом огромной дубины с металлическим навершием он пробил его купол так, как разбивают скорлупу яйца. Затем высвободил свое оружие и ударил снова; купол рухнул, оставив после себя рассеивающееся облако пыли.

Бейтс повернулся взглянуть на крикнувшего ему солдата. Его не было там, где он стоял раньше. Бейтс огляделся, а затем посмотрел вниз и увидел, что тот лежит на мосту, раскинув руки и ноги. Вокруг него растеклась лужа крови, темной и вязкой, как черная патока.

Чуть-чуть придя в себя, Бейтс отошел от будки и зашагал, спотыкаясь, по боковой улице. Сумасшедший маршрут. Он неуклюже пробежал сквозь ряд хмуро глядящих арок, затем свернул в дверной проем и укрылся в его тени, вжимаясь в стену.

Звуки сражения доносились сюда, как глухие скрипы и какое-то фырканье. Бейтс сообразил, что бой переместился на север, в поля. Он бесцельно вертел застежку портфеля и что-то бормотал, отдавая себе отчет в нелепости подобного занятия.

Улица была пустынна.

Из портфеля послышался тонкий голосок лилипута.

— Ты должен идти, — пропищал он.

— Меня убьют, — проговорил Бейтс, на последнем слове его голос предательски задрожал. Он готов был заплакать.

— Мир основан на смерти, — сказал лилипут, и это эксцентричное высказывание прозвучало еще более странно из-за того, что его произносили бесплотным, писклявым голоском.

— Я буду здесь стоять, пока бой не закончится, — сказал Бейтс.

Он почувствовал робкое удовлетворение от своих слов: быть в безопасности, остаться в живых, таиться, ожидая, пока опасность минует.

— Нет, — сказал лилипут; тембр его голоска странным образом изменился.

Бейтс не понял как, но тот вылез из портфеля и взобрался вверх по его пальто. Вот он стоит у Бейтса на плече, и вот он уже у него на лице. Слабенькое давление на ухо, щекотное, как от насекомого, ощущение на щеке. Бейтс не смог подавить мгновенную дрожь отвращения и движение в эту сторону, выдававшее инстинктивную реакцию: прихлопнуть паука, имевшего наглость заползти на лицо — его лицо! Только усилием воли он удержался, чтобы не прихлопнуть крошечное существо. Нельзя! Это — создание Божье. Так легко вышибить из него дух… но нет, нельзя.

Совсем рядом с его глазом розовато-желтое пятно головы, похожая на ресницу ручка; их очертания расплывались из-за близкого расстояния.

— Эта колючка — оружие, — прочирикал лилипут. — Я могу воткнуть ее тебе в глаз, и она взорвется, как бомба. — Бейтс моргнул. — Если ты на меня нападешь, твоему глазу конец. — Бейтс снова моргнул. Глаз слезился, Бейтс часто задышал. — Если ты не двинешься сейчас к Тауэру, твоему глазу конец, — сказал лилипут.

— Дружочек мой дорогой, — проговорил Бейтс высоким голосом. — Мой шер друг.

— Бробдингнежцы живут до ста пятидесяти лет, — быстро пропищал певучий, тонкий голосок. — Они боятся смерти, потому что смерть для них — редкость. А мы, лилипуты, живем четверть века и гибели нисколько не страшимся. Мы — народ воинов.

— Дружочек мой дорогой, — снова сказал Бейтс.

— Теперь иди! — Щекотное ощущение на его лице исчезло, так же как и чувство, что в ухе висит серьга.

Когда Бейтс восстановил дыхание, лилипут уже исчез в ранце.

Сражение, по-видимому, откатилось еще дальше. Тем не менее Бейтс крался, осторожный, как мышь, ныряя из одного подъезда в другой. Но единственными людьми, которых он видел, были британские солдаты. Он торопливо зашагал к Истчипу и, пройдя ряд высоких домов, оказался напротив Тауэра.

Он не знал, который час. Конечно, утро уже давно наступило; небо было покрыто кучевыми облаками цвета слоновой кости. Капли дождя упали ему на лицо, и Бейтс представил, будто это плевки надменных лилипутов.

Возле Тауэра наблюдалось оживленное движение: скакали кавалеристы, и лошадиные шкуры блестели то ли от пота, то ли от дождя, то ли по обеим причинам сразу; часовые несли свою службу с четкостью заводных автоматов; дым из труб, и шум, и маркитанты. Вся эта кутерьма казалась Бейтсу еще более необычной, чем недавний бой, свидетелем которого он был. Он закинул на плечо ранец, обитатель которого в своей полосатой форме походил на осу. И все же кто бы мог с уверенностью сказать, что в нем не было также и чего-то ангельского?

И вот сам лондонский Тауэр, белая как снег башня, величественно возвышающаяся над Бейтсом, символ государственности его страны, ее сердце. Бейтс шагал по мостовой к башне. Никто не окликнул, не спросил у него пропуск или пароль, пока он не приблизился на десять ярдов к главным воротам; врезанная в их створку дверь была приоткрыта.

— Кто идет? — заорал часовой, хотя и стоял совсем рядом.

— К генералу Уилкинсону! — тоже громко ответил окончательно пробудившийся Бейтс. — Сообщение для генерала Уилкинсона! — Его сердце сбилось с такта. — Лично в руки! От полковника Трулава!

[7]

Большую часть дня Бейтс провел, спрятавшись в красивом, покинутом хозяевами доме, дверь которого то ли вышибло взрывом, то ли просто взломали воры. Кухня была разгромлена, продукты растащены, но комнаты остались нетронутыми: там была хорошая мебель на гнутых ножках, какие-то хитроумные механизмы, похожие на часы, которые, впрочем, не работали и, по-видимому, стояли просто украшением; стеклянные шары с засушенными цветами внутри; напольные часы современной конструкции, их маятник равномерно раскачивался из стороны в сторону, как деревце на ветру. На стенах висели полотна с изображением светских красавиц.

В конечном счете проникнуть в Тауэр оказалось довольно просто.

Стражник едва глянул в ранец и поэтому не обнаружил спрятавшегося там крошечного воина. Бейтс проскользнул в прорезанную в створке огромных ворот дверь, быстро миновал караульное помещение, откуда доносился гул голосов, перешел учебный плац, вошел в другую дверь и завернул за угол в пустом коридоре. Там он и выпустил воина-лилипута, который вылез из портфеля с намотанной на плечо веревкой толщиной с нитку и собственной крошечной сумочкой на поясном ремне. Даже не попрощавшись с Бейтсом, он засеменил прочь.

Бейтс некоторое время нервно послонялся по Тауэру, а затем выскользнул оттуда вместе с большой группой саперов и кухонных рабочих и пробрался в покинутый жителями Уайтчепел.

Некоторое время он мучительно ожидал услышать что-нибудь: например, взрыв арсенала под Тауэром, подорванного свирепым лилипутом, а может быть — громогласные аплодисменты французских солдат. И хотя до его слуха постоянно долетали стук, треск, вопли, обрывки песен и тому подобный бестолковый шум, ничего сравнимого со звуками воображаемого катаклизма, разбившего бы ему сердце, он не услышал.

Уже ближе к вечеру, устыдившись своей трусости, он рискнул выбраться из дома и отправился бродить по городу. И тотчас он наткнулся на убитого в британском мундире, потом еще и еще. Окна в типографии были выломаны для размещения полевой пушки, однако ее ствол был сорван с лафета, как маргаритка, а весь орудийный расчет валялся вокруг нее кучей перепутанных почерневших рук и ног. Двигаясь на юг, Бейтс вышел к реке. Здесь трупов было еще больше. Он подошел к самой воде и сел. На противоположном берегу над разрушенными зданиями, словно флаги, повисли в вечернем воздухе полотнища дыма.

Никого вокруг не было, Лондон как будто вымер.

Река у его ног монотонно шумела, словно дышала.

«Я уничтожил свой город, — думал Бейтс; его энтузиазм уплывал прочь, будто уносимый течением, и душевные силы тонули в пучине отчаяния. — Я предатель».

Внезапно его внимание привлек донесшийся с запада странный плеск. Выше по течению он увидел сидевшего на берегу великана с опущенными в воду ногами, который был похож на маленького мальчика у ручья. Время от времени великан вяло болтал ногами в воде, вздымая на поверхности буруны высотой с хороший дом. Краешек солнечного диска за его спиной тонул в реке, и свет, казалось, стекал с него в воду, подобно тому, как стекает акварельная краска с кисточки, когда ту моют после работы. С отчаянной решимостью, исполненный отвращения к себе, Бейтс двинулся к великану, обозревавшему развалины, в которые превратился крупнейший город мира.

— Мсье! — крикнул Бейтс. — Мсье!

Он бежал минут десять, пока не приблизился к великану на расстояние, достаточное для того, чтобы его комариный голосок смог достичь огромных отвислых ушей.

— Мсье! Мсье!

Бробдингнежец повернул голову так медленно, как, наверное, планеты вращаются вокруг своей оси.

— Я здесь, мсье! — пискнул Бейтс. — Здесь, внизу, мсье! Веки великана поднялись, как гигантские жалюзи, и губы, толстые, как скатанные в рулоны ковры, раздвинулись.

— Добрый вечер, — сказал великан.

Сейчас, стоя рядом с этим чудовищным созданием, Бейтс не понимал, зачем сюда пришел.

— Простите, сэр, — проговорил он наконец. — Простите, что беспокою вас. Сражение закончилось?

— Я тебя едва слышу, — прогремел великан. Его низкий, гораздо ниже человеческого баса, голос погромыхивал в вечернем воздухе. — Можно, я тебя подниму?

Медленным, но точным движением огромная ладонь опустилась и раскрылась перед Бейтсом так, что он смог на нее забраться. Поверхность ладони ни в малейшей степени не напоминала кожу, чего он не ожидал; она была мягкая, хотя и прочная, и похожа скорей всего на дерн. А затем его подняли в воздух и поднесли к гигантскому добродушному лицу. Бейтс увидел множество пор, тысячи крошечных нор на поверхности утеса-лица; волоски его небритого подбородка, походили на пеньки; спутанные волосы в ноздре напоминали голые деревья зимой.

— Спасибо, мсье, — сказал Бейтс. — Сражение закончилось?

— Закончилось, — ответил великан.

— Победили французы?

Малейшие изменения эмоций на огромном лице проявлялись слишком бурно, казалось, что великан переигрывает.

— Ты француз?

— Нет, сэр, нет, сэр, — зачастил Бейтс. — Но я сочувствующий, сэр. Я союзник' Франции; по крайней мере союзник в том, что касается ее великого дела борьбы за освобождение тихоокеанцев, за свободу, против рабства и за утверждение закона Господня.

— У тебя слишком тонкий голос, и говоришь ты чересчур быстро, — прогрохотал великан. — Ничего не разберу.

— Я друг бробдингнежцев, — помедленнее и громче проговорил Бейтс, — а также лилипутов.

Улыбка у великана была широкая, словно бульвар.

— Самый крохотный из всех народов. Наши мухи и то крупнее их. Некоторые из моего народа, — громыхал он далее добродушным тоном, — некоторые из нас никогда не видели их и не верят, что они существуют. Но меня клятвенно заверили, что они действительно есть, и я готов с этим согласиться.

На мгновение наступила тишина. Закатные лучи солнца становились все краснее.

— Так победа за вами? — снова спросил Бейтс.

— Французская армия одержала победу.

— Вы не выглядите довольным.

— Меланхолия, — сказал великан, растягивая слово в продолжительное громыхание, будто по полу тащат тяжеленный комод. — Грустно смотреть на город, который разрушен. Мы, бробдингнежцы, народ мирный, и подобные… — Звук его голоса унесся вдаль и там замер.

— Но ваша великая цель, — прочирикал Бейтс. — Эта победа — великое дело! Она ведь несет свободу вашему народу!

— У армии Франции, — сказал великан, — есть очень хитроумная машина. Я ее видел; она не больше табакерки, но считает, вычисляет и решает задачи любого вида с дикой скоростью. Ох, как быстро она работает! Мне кажется, что именно эта машина и выиграла войну. Именно она. Она разрабатывала стратегию, он решала тактические задачи. Она. — Он прокашлялся. — Мой народ, — продолжал великан, — мой народ искусен в изготовлении машин, но не в такой степени, как ваш. Вы маленькие, но хитроумные. Возможно, эти, другие, эти лил… лили…

— Лилипуты.

— Именно так; возможно, они даже искуснее вас. Чем мельче народ, тем он хитроумнее. Возможно, таким способом Бог упорядочивает созданную Им Вселенную. Чем меньше, тем хитроумнее.

— Я давний союзник Франции, — заявил Бейтс.

Его душевное состояние, еще недавно оставлявшее желать лучшего, следуя своей собственной непостижимой логике, снова улучшилось. «Возможно, — думал он, — возможно, мое предательство все же послужило благу Англии, но на более высоком уровне. Возможно, это и к лучшему. После поражения Англия откажется от гонений на тихоокеанцев и тем самым только утвердит свое величие. Через десять лет… возможно, даже скорее. И это величие будет подлинным, ибо не будет попирать Господни заповеди».

— Я давний союзник Франции. И друг графа д'Ивуа.

— А, д'Ивуа, — сказал великан. — Я его знаю.

— Вы знаете д'Ивуа?

— Конечно. Тебя отнести к нему?

— Да! — выпалил Бейтс, его сердце загорелось огнем. — Да! Я поздравлю его с победой и с наступлением новой эпохи справедливости для лилипутов и бробдингнежцев!

Великан сложил свою гигантскую ладонь чашечкой и прижал ее к плечу, затем поднялся во весь рост. В связи с изменением перспективы солнце, как показалось Бейтсу, вышло обратно из-за горизонта. А затем великан длиннющими шагами, громко хлюпая, двинулся вниз по течению реки. Возле обрушившихся сво-дов Лондонского моста он чуть задержался, затем перешагнул их и вновь пошел по воде. Через несколько мгновений он уже был у Тауэра. Солдаты у крепости были во французских мундирах; они семенили внизу, похожие на насекомых, и были явно напуганы великаном-союзником не меньше, чем британцы были устрашены великанами-врагами. Они развернули пушки и нацелили их на гигантскую фигуру.

— К monsieur le courte[27] — посетитель, — бухнул бробдингнежец. — Посетитель к мсье д'Ивуа.

Он поставил Бейтса на обугленный газон перед главными воротами и убрал руку.

[8]

Бейтса продержали в ожидании больше часа; он сидел на скамеечке у главных ворот. Вечерний свет исчез, сменившись полной темнотой, и холод ноябрьской ночи охватил его. Солдаты в приподнятом победном настроении ходили туда и сюда. Все улыбались. Бейтс тоже позволил ощущению победы проникнуть в свою душу. В конце концов, произошло нечто поистине великое. Он вспомнил маленького воина, которого утром пронес через эти ворота. В таком крошечном теле — и такая доблесть! Остался герой в живых? Встретившись с д'Ивуа, он непременно спросит. Такая доблесть! Лилипут определенно заслужил медаль. Кстати, а будут ли отлиты крошечные медали для награждения храбрых лилипутов за их роль в борьбе за свое собственное освобождение?

— Мсье?

Перед ним стоял адъютант.

— Countre д'Ивуа желает вас видеть.

Весь в волнении, Бейтс пошел за ним; они пересекли двор и спустились по ступенькам. Коридоры освещались газовыми лампами, на стенах выступила вечерняя роса. Наконец они попали в комнату с широкими крестовыми сводами, где от света двадцатичетырехрожковых ламп было светлее, чем днем. И там был д'Ивуа, со своей дурацкой косичкой на затылке. Вокруг стола сидела группа одетых в великолепные яркие мундиры людей.

— Бейтс, друг мой, — сказал д'Ивуа. — Франции есть за что вас поблагодарить.

Бейтс подошел, улыбаясь. Генералов за столом просто распирало от собственной значимости. В углу стоял ящик из черного дерева размером с пианино, только чуть повыше. Из всех присутствующих лишь д'Ивуа поднялся навстречу Бейтсу. Остальные продолжали есть, прерываясь лишь для того, чтобы отпить дымящегося кофе из чашек размером с человеческий череп.

— Бейтс, друг мой, — повторил д'Ивуа.

Генералы ели глазированные пирожные, сахарная корочка на них блестела, как мокрая.

— Д'Ивуа, — проговорил Бейтс. Он радовался встрече со старым другом, но что-то во всем этом было не так. Он не смог бы сказать, что именно; не смог бы точно это определить. А может быть, и не хотел знать, чтобы сохранить состояние радости, оттого что цель, к которой так долго он стремился, — достигнута. И все же где-то в голове засела, отдаваясь болью, навязчивая мысль: что-то не так.

Один из генералов поднял взгляд от стола. Он был поразительно безобразен: левая бровь и щека изуродованы старым шрамом, стеклянный глаз выглядел отвратительно.

— Садитесь, — сказал д'Ивуа.

Воздух в непроветренной комнате был спертый и затхлый.

— Я рад, что оказался в состоянии немного ускорить окончание этой разорительной войны, — сказал Бейтс.

Один из сидящих за столом генералов фыркнул.

— Тот воин-лилипут, которого я сюда пронес… он выжил?

— Он прекрасно выполнил задание, — сказал д'Ивуа. — Хотя война, увы, еще не закончена. Англичане держат оборону под Раннимедом, у них есть силы, и защищаются они довольно умело. Но надолго это не затянется! Не продлится частично благодаря и вашим трудам. Франция салютует вам!

— Наше дело правое, — сказал Бейтс, и на мгновение голова его закружилась от глубокого волнения и ощущения важности свершившегося.

— Дело? — спросил генерал со стеклянным глазом.

Было невозможно смотреть в его стянутое шрамами лицо, не взглянув на этот ужасный глаз. Бейтс поспешно отвел взгляд, и тут же заметил ящик в углу комнаты.

— Последний папский декрет… — начал было д'Ивуа и замолчал, заметив интерес Бейтса.

— Ах, мой друг, вы смотрите на нашего наиполезнейшего союзника! Это — вычислительное устройство!

— Так вот оно какое, — сдержанно произнес Бейтс. Чувство некоей неправильности происходящего вновь овладело им. — Вот оно какое, это знаменитое вычислительное устройство!

— Несомненно, — сказал д'Ивуа, — она изменит весь мир, эта восхитительная машина! Восхитительная!

— Так что последний папский декрет? — осведомился генерал со стеклянным глазом. — C'est quoi се que t'as dit?[28]

В ответ д'Ивуа протараторил что-то по-французски и так быстро, что Бейтс ничего не понял. Улыбка приклеилась к его лицу. В этом подземелье было слишком светло, свет сглаживал шероховатость стен. Столетиями Тауэр был тюрьмой. Великаны Гог и Магог или это все-таки был Бран? Великан Бран? Он похоронен под Тауэр-Хилл, так говорит легенда. Похоронен под холмом, и Тауэр воздвигнут над его могилой, Тауэр, навалившийся своей тяжестью на его громадные кости. Гигантская тюрьма на костях гиганта. Сколько людей погибло в этих подземельях, так и не увидев солнечного света? Столетиями людей запирали здесь, за решетками и засовами, и сидели они под землей, словно слепые кроты в грязи.

Бейтс направился к машине.

— Это чудо, — пробормотал он. — А как она работает? Д'Ивуа оказался рядом с ним, коснулся его руки.

— Ах, мой друг, — сказал он. — Я не могу позволить вам слишком внимательно изучить эту машину. Я знаю, вы друг Франции. Но даже вы не должны нарушать военную тайну.

Ящик был черный, как гроб. И никаких тайн не отображалось на его поверхности.

— Конечно, — прошептал Бейтс.

— А насчет того, как она работает, — продолжал д'Ивуа, ведя Бейтса к выходу, — об этом вам нужно спросить мистера Баббиджа. Я думаю, эта машина чем-то похожа на абаку, счетную доску: куча переключателей, шестеренок, роликов, все такое. Я не знаю. Знаю только, — широко улыбнулся д'Ивуа и сжал руку Бейтса, — знаю только, что она выиграет для нас войну. Прощайте, мой друг, еще раз спасибо.

Бейтс вышел из комнаты в состоянии, близком к оцепенению. Охранник посмотрел на него. Почти не осознавая, что делает, он поднимался по лестнице. Он не должен думать о некоторых вещах. Вот так. Это будет лучше всего. Мысли, похороненные так же, как великан, зарытый в этом холме. О некоторых вещах думать не следует. Например, о французских войсках, двигающихся по полям Англии, о горящих городах, о столбах дыма, поднимающихся из самого сердца королевства. О крови, что растекается лужами под телами убитых, черная, как патока. О великанах-мужчинах, надрывающихся на тяжелых, черных работах, таская бревна или управляя огромными механизмами, пока они не рухнут в изнеможении, в то время как их раса вымирает. О вычислительном устройстве, что стоит в углу той комнаты в мрачном подземелье. О том, что можно увидеть, если открыть крышку устройства и заглянуть в его недра. Ибо если бы он представил себе это, если бы ему пришлось это сделать, следовало бы вообразить некий огромный механизм, ряды зубчатых колес, стержней и осей, что-то полностью механическое. И ни в коем случае не маленькую, тесную и прочную камеру, в которой рядами сидят крошечные потные работники, управляясь с установленными в определенном порядке колесами и счетными досками, работая без радости и без надежды, заставляя машину производить вычисления. Нельзя об этом думать. Он был уже на верхней ступеньке лестницы и собирался выйти на свет дня, и лучше было бы оставить все это за спиной, похороненным и навсегда забытым.

Кристофер Фаулер

Повелитель Джунглей

Пер. К.Васильева

Кристофер Фаулер живет и работает в Лондоне. Он управляет компанией «Creative Partnership», расположенной в Сохо и занимающейся производством кинорекламы. В свободное время пишет романы и рассказы. Фаулер начинал с юмористических произведений, но затем перешел на «мрачную городскую прозу» (так он характеризует собственное творчество). Первый его сборник, «City Jitters», представляет собой цикл рассказов о враждебности города. После этого вышли еще семь сборников: «More Sity Jitters», «The Bureau of Lost Souls», «Sharper Knives», «Flesh Wounds», «Personal Demons», «Uncut» и «The Devile in Me». В 1998 году рассказ «Wageslaves» завоевал Британскую премию фэнтези.

Первый роман Фаулера, «Roofworld», лег в основу киносценария. Перу писателя принадлежат еще несколько романов, среди которых «Rune», «The Bridge», «Darkest Day», «Spanky» (в настоящее время режиссер Гильермо делъ Торро снимает по нему фильм), «Psychoville» (no нему снят фильм с Джудом Лоу и Сэди Фростом в главных ролях), «Disturbia», «Soho Black», «Calabash», «Full Dark House».

О рассказе «Повелитель джунглей» автор говорит следующее: «В прошлом году я отправился путешествовать по джунглям. Я, книжный червь, совершенно не подготовленный к столкновению с дикой природой. Я никак не ожидал, что по возвращении моя спина будет покрыта рубцами, оставленными ветками ядовитых растений, а заляпанные кровью носки полны пиявок. Но в результате я написал «Повелителя джунглей», возвратившись к некогда популярному жанру английского «тропического рассказа».

Впервые этот рассказ был напечатан в 31-м выпуске «The Third Alternative».

Джош Мейчен убеждал себя, что ревность присуща любви так же, как все остальные проявления этого чувства, как если ты играешь волосами своей женщины за столиком в ресторане или поглядываешь на нее многозначительно в тесно набитом вагоне метро, это только доказывает твою влюбленность, Кэйт иронизировала на этот счет и как-то высказалась:

— По твоей логике, Отелло — нормальный парень, который считает своим правом делать то, что делает.

Если ты ревнуешь, значит, кто-то присутствует постоянно в твоих мыслях, и это возбуждает; они возвращались иногда шутки ради к этой теме.

Шутливый тон исчез после того, как Джош отправился вместе с Кэйт в женский ночной клуб, где придрался к стриптизеру: зачем тот дотронулся до ее бедер. Поначалу Кэйт было забавно слушать, как они пререкаются, уточняя, на каком именно уровне парень задержал свои игривые пальцы, потом улыбка исчезла с ее лица. После этого случая Джош стал спрашивать, где она была и куда идет, он выискивал в ее мобильном телефоне подозрительные номера, проверял ее компьютерную почту в поисках загадочных корреспондентов. Потом он обычно извинялся, только для Кэйт это было плохое утешение.

— Все из-за этой жизни в Лондоне, — объяснил Джош, пригласив Кэйт в свой любимый ресторан в Кэмдене: собираясь пофилософствовать, он всегда приводил ее в этот подвальчик, владельцем которого был грек-киприот. — Десять миллионов жителей, и все в погоне за наживой; куча людей, которые только и думают, как бы извлечь из тебя выгоду; не удивительно, что в этом городе отношения между людьми такие непрочные.

— Вот почему мы никогда не ходим обедать в более дорогие места — ты это хочешь сказать? — спросила Кэйт, отчасти с иронией, отчасти всерьез.

Среди посетителей то и дело возникало неловкое молчание, когда одноглазый владелец подвальчика угодливо проскальзывал мимо столиков.

— Все в нашей жизни повернулось бы иначе, если бы мы жили в другом месте. Там, где тепло и сухо, где нет этого мусора на улицах, этих стереотипных закусочных с гамбургерами на каждом углу. Лондон загнивает, здесь ты не живешь, а отбываешь срок. Здесь преступность выше, чем в Нью-Йорке, мы на третьем месте в мире по числу машин, здесь просто переизбыток людей. Я смотрю на старые фотографии, вижу полупустые улицы и думаю: вот в каком городе я хотел бы жить.

— Нельзя остановить прогресс, Джош.

— Нельзя, но можно найти такое место, которое лучше тебе подходит.

— Ты действительно думаешь, что все у нас было бы иначе, если бы мы жили в другом месте?

— Да, я так думаю.

— Есть что-нибудь конкретное на примете?

— Если у меня возникнут кое-какие идеи, ты обещаешь, что, по крайней мере, не станешь сразу отмахиваться?

— Да нет, почему же, — отозвалась неопределенно Кэйт. — Надеюсь, план не состоит в том, чтобы сделать меня твоей игрушкой на необитаемом острове?

— Конечно же нет. Я уверен, что нам обоим пойдет на пользу чуть расширить познания о нашей планете. В отличие от тебя я не ездил в экспедиции и командировки.

Кэйт не могла определить, что подталкивает его к бегству: этот город или мысль о том, что в любом другом месте он сможет сделать над собой усилие и станет доверять ей.

Долгое время Кэйт отказывалась от свадьбы. Она была свидетелем того, как супружество выжало все соки из ее родителей, она не испытывала желания пойти по их стопам, переобувшись в домашние тапочки. Супружеские отношения не зря называют узами. В конце концов она уступила, считая, что так будет решен вопрос взаимного доверия, который постоянно возникал в ее отношениях с Джошем. Джош сосредоточил всего себя только на ней. Он путался под ногами. Быть может, официально оформив свои отношения с ней, Джош наконец-то обретет уверенность в себе?

Ее родители демонстративно проигнорировали приглашение на свадьбу; после гражданской церемонии, незатейливой и тягостной, Кэйт перебралась к Джошу; дополнительная кровать с трудом втиснулась в его квартирку около Викторианского парка. Подразумевалось, что, подписывая брачный контракт, Джош дает обещание больше не уподобляться ревнивому юнцу. Она недоумевала: что такого произошло в его прошлой жизни, почему он так боится потерять ее?

Поначалу ее беспокоило, что совместная жизнь в тесной квартире окажет на нее удушающее действие, но они виделись реже, чем она предполагала, поскольку оба работали по свободному графику в разных концах города; Кэйт занималась научными исследованиями в Королевском институте тропической медицины, Джош ездил в Кенсингтон, в не слишком преуспевающую компанию звукозаписи, в штате которой он занимался оформлением продукции. Оба родились в Лондоне, у каждого имелось много старых друзей, и свободного времени едва хватало, чтобы сходить на очередной день рождения или какое-то другое мероприятие. Оба, как и многие поколения лондонцев до них, уважали право другого на личную жизнь.

Затем Джош остался без работы.

Просидев три месяца в своей квартирке в ожидании, пока ему перезвонит очередной работодатель, он стал совсем угрюмым и подавленным. Снова и снова приходилось выслушивать торопливые отговорки о сворачивании производства, сокращении штата, уменьшении доходов в сфере звукозаписи. Все были в поиске дешевой рабочей силы, что подразумевало наем молодых сотрудников. Джошу в скором времени стукнет тридцать один год, и руководство опасалось, что он, как оформитель, работающий на молодежный рынок, уже не вполне ощущает, чем этот рынок дышит. У него сохранились старые связи, иногда ему перепадала кое-какая внештатная работа, но этого не хватало даже заплатить за квартиру. Кэйт часто уходила куда-нибудь по вечерам в компании сослуживцев из их отдела. Джош не имел ничего общего с биологами, он оставался дома, но всегда ждал, не ложился спать, пока она не вернется, чтобы задать несколько осторожных вопросов.

Потребовалось не так уж много времени, чтобы каждый из них ощутил, как напряжение, вызванное — новыми обстоятельствами, разрушает их отношения. Оба понимали, что нужно что-то предпринять. Они сильно любили друг друга, но очень уж много препятствий стояло на их пути.

Однажды Кэйт, разговаривая с женщиной, недавно приехавшей из Малайзии работать в их институте, узнала об одном интересном предложении.

— Это означает полностью перевернуть жизнь, — сказал Джош, когда она объяснила, какие перспективы открываются за этим предложением.

— Ты сам говорил, что хочешь уехать из Лондона, — напомнила ему Кэйт.

Они зашли в пивную, и ей не терпелось разложить карту на столике.

— Из Лондона, да, но укатить за пределы западного полушария — это уже слишком.

— Это просто находка для моей диссертации. Смотри, Малайзия состоит из двух отдельных кусков: Западная Малайзия на полуострове, Восточная занимает северо-западную часть острова Борнео. Таман должен быть где-то к западу от полуострова. — Ее палец двигался вдоль береговой линии. — Вот он. Просто так не увидишь.

— Она ведь говорила, что это совсем крошечный островок.

— Ты смотришь на остров Ланкави. Таман чуть дальше на север. Нашел?

— Совсем песчинка. У этой карты какой масштаб?

— Международным рейсом до Куала-Лумпура, оттуда короткий перелет на Ланкави, и затем минут двадцать на пароме.

— Бог ты мой, это на краю земли. — Они разглядывали вместе изумрудную пылинку на карте.

Остров был настолько мал, что на нем не было обозначено населенных пунктов. Кэйт снова провела пальцем по береговой линии, подыскивая какие-либо заметные ориентиры. Она заметила:

— Мне кажется, от него ближе до полуострова, чем до Ланкави. Там еще только начинают развивать туризм. В настоящее время паром ходит всего два раза в неделю, но они увеличат количество рейсов, если появится больше туристов. — Кэйт сжала его руку. — Подумай как следует. Оттуда километров двести-триста до сверхсовременных городов, так что по расстоянию это все равно как от Лондона до острова Мэн.

Джош провел рукой по волосам, наморщил лоб и мрачно пробурчал:

— Вот именно.

После двух встреч с хозяевами гостиницы, которая строилась на острове Таман, Джош все еще не был уверен, что следует подписывать договор. Их приглашали как минимум на четыре месяца управлять хозяйством, пока рабочие будут достраивать гостиничные номера в главном корпусе. Владельцами были два швейцарских банкира, они хотели, чтобы кто-то присматривал за постройками до того времени, как все будет готово к приему гостей с наступлением летнего сезона. Семейная пара из Европы, подписавшая контракт, могла рассчитывать на очень приличное денежное вознаграждение. В жилой части гостиничного комплекса был уже обустроен номер «люкс», и банкиры обещали предоставить им все, что только потребуется. Кэйт сможет осуществить давнюю мечту — довести до конца свои исследования по токсикологии, на которые ей хронически не хватало времени в Лондоне. Джош имел возможность подумать о новой сфере деятельности и взяться, к примеру, серьезно за фотографию, которой он всегда хотел заниматься. Приближался срок, когда нужно было сказать наконец «да» или «нет», но Джош все еще медлил с решением.

Затем Кэйт встретила случайно старого друга, который сообщил, что он снова холост и жалеет, что когда-то расстался с ней. Он предложил сводить ее в «Гордон Рамсей», ресторан при гостинице «Кларидж», они поужинают вместе в субботу вечером, и он постарается загладить свою вину за все, что когда-то произошло между ними. Кэйт размышляла, принять или не принять это приглашение, и тут Джош объявил, что они уезжают в Малайзию.

Они подписали бумаги, заперли квартиру и улетели в Куала-Лумпур, взяв с собой лишь один большой чемодан. Туристы с рюкзаками, отдыхающие и коммерсанты забили до отказа местный рейс на Ланкави, и лишь с десяток местных жителей составили им компанию до морского порта. Стоял конец октября, через месяц на острове начинался сезон дождей, и первых постояльцев новой гостиницы можно было ожидать на Тамане лишь в конце марта. Грациозный белый паром был современнее любого транспорта, на котором Джошу приходилось ездить в Англии.

Паром рассекал гладкую поверхность зеленой воды, которая принимала нежный аквамариновый оттенок, когда ее пронизывал солнечный луч, и они почувствовали одновременно, что сделали правильный шаг, оставив позади серый купол лондонского неба. С обеих сторон из сияющей изумрудной воды вырастали островки с невероятно высокими пучками тропической растительности. На Тамане их ждал на пристани улыбчивый веснушчатый австралиец по имени Арун Тун, прораб стройки. Он крепко пожал им руки, подхватил, несмотря на протесты, чемодан и понес его на плече, словно тот ничего не весит. Оказалось, что предстоит небольшая поездка на джипе, который трясся на разбитой дороге и угрожающе кренился, выбираясь из скользкой глинистой колеи.

— Здесь вокруг — реликтовая сельва, — объяснил Арун, показывая на орлов, которые кружили над скалистыми отрогами за лесным массивом.

Оранжевая полоса закрашивала небо от края до края над джунглями, предвещая скорый закат.

— Сколько лет этим лесам? — спросила зачарованно Кэйт.

— Около трехсот миллионов лет. Надо сказать, в последние годы здесь много повырубали; местные власти не особо заботились об экологии, но сейчас они стараются соблюдать меру. Мы используем для кладки камень, почти не трогаем лесную чащу, разве что когда нужна просека для прокладки труб. Впрочем, просеки полностью зарастут за период дождей. Еще немного, и жди ливня каждый день, но и жары тоже будет хватать.

Джош, вцепившись в борт джипа, всматривался в зеленый сумрак джунглей. Серовато-коричневые лианы провисали между деревьями, словно канаты висячего моста. Ползучие растения имели ту же толщину и силу, что и деревья, соками которых они питались. Что-то живое перескакивало с одних гибких густых веток на другие, раскачивая стволы и сотрясая кроны.

— Здесь водятся ядовитые насекомые? — прокричал он, обращаясь к Аруну. — Есть что-нибудь такое, чего нам нужно опасаться?

— Есть пара жучков, которых не афишируют перед туристами, — ответил Арун через плечо. — И когда идет сильный дождь, в заводях появляются медузы, очень мерзкая разновидность, но в целом животный мир здесь куда безопасней, чем у нас дома в Перте. У нас на стройке работает около шестидесяти человек, местные и с ними специалисты из разных стран Дальнего Востока. Вас они не будут донимать разговорами, они заняты работой и уходят сразу домой, когда звонит колокол. Я и еще трое ребят остаемся на стройке на ночь, но по выходным мы уезжаем на материк. Только на это время вы и будете оставаться здесь одни. — Арун засмеялся. — Потом, может, даже радоваться станете, что наступает тишина и покой.

Беспокойная мысль промелькнула в голове Джоша: что, если он по собственной воле толкает себя на адские муки? Шестьдесят лоснящихся от пота мужчин следят украдкой, как душистая белая женщина проходит мимо них в свою спальню, криво ухмыляясь в адрес худосочного столичного парня, который, конечно, не может доставить ей полного удовлетворения. Он успокоил себя: «Ты насмотрелся кинушек про Дикий Запад».

Грунтовая дорога вела в ту сторону, где садилось солнце, и Джош отметил, что они достигли самой северной оконечности острова. Гостиница была окружена со всех сторон такими густыми зарослями, что он не сразу увидел ее. Когда они подъехали ближе, среди деревьев стали проглядывать каменные стены, сложенные уступами. Это напоминало город инков в миниатюре. В центре стоял приземистый корпус, выстроенный из природных материалов, которые гармонировали с окружающим желтовато-зеленым ландшафтом. В некотором отдалении от главного здания, углубившись в джунгли, расположились виллы, чьи деревянные крыши были наполовину скрыты, словно балдахином, кронами столетних деревьев.

— Живописно, а? — спросил Арун с гордостью человека, знающего, что сотворил нечто выдающееся. Он остановил джип, соскочил на землю и сдвинул спинку сиденья, давая им выйти. — Мы собирались поместить вас в номере «люкс» в главном корпусе, но там лопнула труба, так что для вас приготовлена вилла. Ее достроили только сегодня утром, так что там можно наткнуться кое-где на сырую шпаклевку, но в остальном все готово к заселению. К началу сезона здесь будет двенадцать таких домиков.

Было видно, что совсем недавно прозвучал свисток бригадира, так как из конторки выходили рабочие в белых футболках и джинсах, унося свои сумки. Они вежливо кивали Аруну, почти никак не реагируя на приезд новых людей.

— Их можно не бояться, — рассказал Арун. — Это трудолюбивый и набожный народ, им главное, чтобы платили и вовремя отпускали домой. Английский они знают плохо, говорят на своем малайском, но это хорошие ребята, мешать не будут. Вам здесь понравится. От вас требуется, чтобы здесь не было посторонних, вот и все.

— Каких посторонних? — спросил Джош, отыскивая взглядом прыгучие силуэты в зарослях. — Наведываются какие-нибудь опасные типы из местных?

— Нет, совсем не то, — отмахнулся беззаботно Арун. — Просто так сформулировано в договоре о страховке этого строительства.

Но кое-что случается. Кто-то поворовывает. Инструменты пропадают, одежда, вещи, которые оставили без присмотра.

— Думаете на кого-нибудь из строителей?

— Нет, они так дорожат работой, что не станут пачкаться.

— Тогда кого вы подозреваете?

— Здесь всем известно, кто ворует. — Арун поставил чемодан на пороге их виллы. — Вы сейчас устраивайтесь, приводите себя в порядок, а потом мы еще поговорим.

— Можно только мечтать о таких условиях, — сказала Кэйт, поправляя на коленях шелковое кимоно, которое она нашла в сложенном виде на кровати. — Посмотри вокруг, глазам не верится.

Опоры, выточенные из тикового дерева приподняли дом над пологим глинистым склоном. Все внутри было из дорогой отполированной древесины; номер состоял практически из одного большого помещения; за перегородками находились ниши, к которым примыкали две душевые комнаты. Белые занавески, сшитые из широких полотняных полос, свисали, прикрывая оконные проемы со ставнями. Ни один проем не был застеклен: в период дождей сильный ветер мог выбить стекла.

— Я думал, здесь будет очень тихо, а ты послушай, какой шум снаружи. — Джош следил обеспокоенно, как за перилами веранды колышутся джунгли.

У длинного желтого прутика вдруг обнаружились лапки, он метнулся и, пробежав по перилам, прыгнул в кусты. Потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть к сюрпризам дикой сельвы. Незнакомые птицы издавали звук, похожий на визг электропилы, в кронах деревьев сверчки и жабы завели на низких нотах нескончаемые трели сразу после того, как тень упала на листья. Кто-то ухал сердито в той стороне, где берег, кто-то, самец, самка или соперник, откликался на этот взволнованный призыв. Лиственный шатер нависал так низко, что касался крыши их дома.

— Мне казалось, что здесь будет тише, — повторил Джош, опуская и защелкивая глухие шторы.

Подчиненные Аруна приготовили все к ужину в еще не достроенной столовой. Они сидели на толстых шелковых подушках, подкладывая себе из широких блюд то курятины, то риса, завернутого в банановые листья, то невероятно костлявой рыбы, выпотрошенной и зажаренной целиком.

— Сезон дождей — дважды в год, столкновение девяти воздушных течений, уровень осадков — два с половиной метра, влажность — восемьдесят пять процентов, здесь фантастическая экологическая система, где возникают уникальные виды растительной жизни, — рассказывал Арун, перемалывая рыбьи кости крепкими белыми зубами. — А птицы! Здесь водится птица-носорог, попугаи, стрижи, орлы. Я иногда часами наблюдаю за ними. Раньше с острова вывозили пальмовое масло на материк, но потом власти запретили вырубку деревьев. Местным это не особо понравилось, но теперь они живут за счет туристов, любителей дикой природы.

— А какие животные здесь водятся? — спросила Кэйт, откусывая понемногу от куска нежной курятины, обжаренной и поданной на бамбуковом вертеле.

— Основная живность — на материке: слоны, тигры, в восточной части полуострова осталось даже несколько носорогов. Здесь у нас — пеландок, это такой карликовый олень, дымчатые мартышки, встречаются небольшие крокодилы, вараны, и нужно смотреть, чтобы не наступить на змею. Комары заедают насмерть в районе болот, но, должен порадовать, переносчиков малярии нет. Здесь собрано все лучшее из обоих полушарий. На Тамане своя собственная модель естественного отбора и свой собственный микроклимат. У местных животных и растений специфическое развитие и специфическое поведение. Нигде в мире вы не увидите ничего подобного. Сюда приезжают зоологи из всех стран. Кэйт сказала, что ты увлекаешься фотографией, да, Джош? Если нужны хорошие кадры, это то самое место.

— Когда-то у меня хорошо получалось. — Джош с сомнением рассматривал поджаренную тушку костлявой рыбы. — Я не уверен, что привез все нужное для съемок.

— Не страшно, приятель. Если закажешь по Интернету, они любую вещь доставят сюда на пароме.

У Джоша, в голове промелькнула мысль, что Кэйт может попасть под обаяние этого светловолосого, легкого в общении южанина.

— Жена не скучает, пока ты здесь? — спросил он как бы между прочим и поймал на себе быстрый взгляд Кэйт.

— Меня нельзя назвать женатым, Джош, в полном смысле этого слова. — Арун со щелчком открыл баночки с пивом, передал их через стол. — К сожалению, мне пришлось приостановить завоз вина, потому что мы еще не откачали воду из погреба. Да, а что касается твоего вопроса, Джош, у меня есть женщина на материке, но у нее садоводческое хозяйство, и она не может часто выбираться сюда.

Он замолчал, а Кэйт многозначительно посмотрела на Джоша: ну, доволен?

— Ты собирался рассказать о местном воришке, — напомнил Джош, стараясь забыть поскорей о своем неуклюжем проявлении ревности.

— Если точнее, о воришках. На острове есть стая макак, это такое зверье с зеленой шевелюрой и мордой, как у бабуина, вы на них рано или поздно наткнетесь. Слышали воющий звук? На закате они направляются к морю, выкапывают крабов из песка и поедают. Малайцы натаскивают их для сбора кокосов. Бывает, они стянут белье, которое сушится на веревке, и не вернут, пока не дашь им поесть. Сообразительные, но мерзопакостные твари. Они попытаются втянуть вас в свои игры, но лучше не поддаваться их хитростям. Я вам точно говорю, лучше с ними не связываться. Так что мы смотрим сквозь пальцы: пусть крадут, если это по мелочи. На следующее утро Джош увидел их: около дюжины макак прыгали среди деревьев, хватаясь за ветки длинными мускулистыми лапами. Их вожак раскачался на лиане, словно на трапеции, и непринужденно приземлился прямо перед верандой. Приподнявшись на передних лапах, он задрал свою собачью усатую морду и втянул воздух широкими плоскими ноздрями. Посидев пару минут, он устремился к веранде. Его сородичи держались в отдалении, словно выжидая, когда вожак оценит ситуацию. Джош обратил внимание, что вожак крупнее остальных обезьян, ростом почти с человека. Его лохматая шкура была с необычным коричневато-зеленым отливом, как и описывал Арун; голова, как у льва, торчала в обрамлении целой гривы прямых, уходящих к шее волос с пробором посередине. Он буравил Джоша маслянисто-карими глазами. Нет, глаза макаки уставились куда-то мимо него. Джош повернулся и проследил за направлением этого взгляда. Кэйт стояла в дверях спальни, стягивая белую футболку через голову, обнажив груди.

— Замри, не двигайся, — предупредил ее Джош.

— В чем дело? — Она уже сбросила футболку.

— Смотри, обезьяний вожак.

— Где? Бог ты мой, а он огромный. Намного больше, чем я думала.

— Стой, где стоишь.

— Ерунда, он перепугался больше, чем ты. — Кэйт повернулась, улыбаясь. — Ты не поможешь? Намажь мне спину кремом от загара.

— Не надо, чтобы он видел тебя в таком виде.

— В каком?

— С голым верхом.

— Джош, он ведь не человек.

— Дело не в этом.

— Он смотрит на меня совсем по-другому.

— Кто его знает. — Джош сделал шаг вперед. Обезьяний вожак разинул пасть, издал дикий воющий звук и умчался в лес. Остальные макаки последовали за ним.

— Поздравляю, ты показал ему, кто здесь хозяин, — сказала Кэйт. — А теперь намажь меня кремом, повелитель джунглей, и сходим проверим, как здесь с купанием.

Место для строительства гостиницы было выбрано идеальное: овально вогнутый серебристо-желтый пляж в плотном кольце тропической растительности, в песке — протоки от ручья, берущего начало среди соседних холмов. По низкому накату волн было понятно, что дно в бухте неглубокое, для купания абсолютно безопасное. Белые птицы пикировали с высоты, вонзались в воду обтекаемым снарядом, выныривали с рыбешкой, бьющейся в клюве. — Всю дорогу Джош держал Кэйт за руку. Издали доносились удары молота: люди Аруна забивали сваи. Работа началась в шесть утра и продлится до захода солнца.

Арун провел их по стройке, показывая границы гостиничного комплекса. Основные работы по главному корпусу заканчивались. Оставалось еще построить несколько вилл, расположенных в отдалении. Бригады малайцев рыли ямы под фундамент, но выемки заполнялись водой с той же быстротой, с которой выкапывалась земля.

— Будет еще хуже, когда начнутся дожди, — сообщил Арун благодушно. — Смотрите, а вот и Синно. — Он показал на макаку — крепко сбитого вожака, которого они видели утром с веранды. Устроившись на песке около кромки прибоя, тот извлекал крупного краба из его мощной оболочки, аккуратно обламывая куски панциря. Крабьи лапки, оторванные от тела, продолжали шевелиться, когда вожак, раздув щеки, опускал их в свою пасть. Остальные обезьяны из его стаи охотились за более мелкой добычей по краям ручья.

— Откуда у него такое имя? — спросила Кэйт, поглядывая на вожака.

— По названию их вида: Целебесская синомакака. Этот вид селится по низинам, их называют крабоедами, хотя они сожрут что угодно и не подавятся. Я не встречал более сообразительных макак, чем Синно, но характер у него чертовски злобный. У меня есть книга о макаках, если вам интересно.

— Да, я бы почитала, — сказала Кэйт. — Джош, ты бы мог заснять их.

— Только не подходи слишком близко, — предупредил Арун. — Ревет он больше напоказ, но у него хватит сил повыдергивать тебе руки и ноги.

— Послушай, что здесь пишут. — Кэйт разгладила страницу, нашла нужный абзац. — «Обитают на деревьях, ведут дневной образ жизни, предпочитают ходить стаей. Быстро бегают, плавают, лазают по деревьям. Некоторые виды использовались для медицинских опытов, в результате которых была разработана вакцина от полиомиелита. Буддисты берут макак за образец, когда поучают: «Не надо видеть плохое, не надо слышать плохое, не надо говорить плохое». Некоторые считают, что это человеческие существа — в той мере, в которой они воплощают худшие черты человека».

— Он как раз сидит сейчас снаружи, — сказал Джош, который брился в ванной.

— Кто сидит?

— Синно. Вожак. Уселся на ветке. Мне видно через окно.

— Привыкает, наверно, к мысли, что появились новые соседи.

— Он нюхает воздух точно так, как нюхал утром.

— Я знаю, это он учуял мои духи. Ведь здесь больше никто ими не пользуется.

Джош выбривал щетину на подбородке, смывая пену, но продолжал наблюдать за макакой в зеркале. Чертова обезьяна сидела на задних лапах, невозмутимо разглядывая его жену. Джош так пристально изучал выражение морды обезьяны, что бритва соскользнула, и лезвие оставило порез прямо под носом.

В тот вечер, закончив ужин, Джош устроил наблюдательный пункт на веранде, но джунгли хранили молчание, стройные деревья стояли недвижно. Ночные обитатели леса прокрадывались бесшумно сквозь подлесок, а где-то высоко над ними человекообразные представители местной фауны устроились спать до самого утра под небом, усыпанным звездами.

Три недели пролетели без хлопот. Течение их жизни устоялось и приобрело плавную неспешность, которая была несовместима со скукой. Если будешь спешить, вспотеешь и быстро устанешь. По утрам Джош занимался больше, чем от него требовалось, административными делами в гостинице, где шла полировка полов и прокладка скрытой электропроводки. Кэйт выполняла то, что требовалось от нее в главном корпусе, но большую часть дня проводила за своим компьютером, делая заготовки для статьи о токсикологии приматов — теме узкой и для всех, кроме нее, малопонятной. В послеполуденные часы людские голоса утихали, всякая деятельность на стройплощадке прекращалась, и они убивали время, лежа в самодельных гамаках. Тени удлинялись, ослепляющая желтизна уступала место прохладно-зеленым тонам, мелкие обитатели леса давали знать о себе, закопошившись в кустах. Кэйт неторопливо принимала ванну, Джош лежал на кровати животом вниз, читая книгу.

Когда начинался прилив, макаки оставляли охоту на крабов, покидали берег и возвращались под предводительством Синно, который, пробегая вприпрыжку мимо их виллы, задерживался на секунду, чтобы окинуть взглядом веранду. Джош знал, что Синно крадет с веранды мелкие вещи, принадлежащие Кэйт, — щетки для волос, расчески, маленькие зеркальца, — но ни разу не видел, как обезьяна делает это. Однажды макака оставила на шезлонге Кэйт аккуратную кучку грушевидных плодов. Малиново-желтые мясистые фрукты полопались от спелости, и сладко пахнущий сок капал из них на тиковый пол, пока Джош не убрал все в мусорное ведро.

— Он крутится под окнами, как заправский ухажер, — пожаловался Джош, когда они шли через территорию комплекса к столовой. — А ты ничего не делаешь, чтобы отвадить его. Ты почти всегда ходишь по дому без одежды. Он смотрит на тебя совсем не так, как животные смотрят на человека.

— Как же он смотрит?

— Как мужчина на женщину.

Кэйт отмахнулась со смехом от его рассуждений:

— Днем такая жарища. Что ты хочешь, чтобы я одевалась, как в Лондоне? Я для него — новое лицо, у меня другой запах. Кроме того, мне только польза, что он подходит так близко. В моей работе много всего теоретического, а он напоминает мне, что предмет изучения — живая плоть и кровь. Но у них иное, чем у человека, мышление. Многие годы ученые пытались обучать приматов по американской системе жестов, но они обнаружили, что так называемые натренированные обезьяны использовали точно такие жесты в естественной среде обитания. Среди людей популярен образ этакого благородного дикаря. От Свифта до Хаксли все считали, что нам нужно поучиться у обезьян остроте ощущений, но ведь наши виды абсолютно разные. — Кэйт коснулась его руки. — Мне помнится, ты хотел направить свои усилия на фотографирование. Ты еще не сделал ни одного снимка.

— Не было настроения. Кроме этого, я занят, Арун поручил мне сделать опись имущества.

— Кстати, он ведь едет на материк в конце недели. Тебе надо составить список, если хочешь, чтобы он привез что-то нужное тебе.

Арун понимал, что с приходом дождей станет намного труднее откачивать воду, поэтому он торопился закупить детали, нужные для бесперебойной работы насосов.

На следующий день Джош встал раньше обычного. Когда он сидел на веранде, просматривая каталог фотографических принадлежностей, стая макак во главе с Синно вернулась с морского берега, с шумом и криками прыгая с ветки на ветку. Джош пытался сосредоточиться на глянцевом журнале с его привлекательным товаром, но поймал себя на том, что скашивает взгляд на обезьян, рассевшихся по деревьям. За грузной фигурой вожака виднелись самки. Они еще ни разу не приближались так близко к вилле. Джош осторожно потянулся к маленькой цифровой фотокамере, которая лежала на столе. Он включил питание и стал выбирать по экранчику кадр. Некоторые самки сидели, прижимая к груди детенышей, а одна макака сразу отворачивалась, как только Джош наводил на нее камеру. Другие самки как будто сторонились ее. Пару раз он поймал ее в объектив, но к тому моменту, когда камера настроилась на чувствительность, достаточную для съемки, обезьяна почувствовала на себе его внимание и повернулась боком.

Когда вечером макаки появились вновь, Джош позвал Кэйт на веранду. Она подошла на цыпочках и стала рассматривать самок.

— У нее мертвый детеныш, — заметила Кэйт. Приглядевшись, Джош понял, что пушистый комочек, который прижимала к себе обезьяна, был высохшим трупиком. — Она не выпускает его из рук, потому что не хочет отличаться от остальных самок. Но она чувствует: ты знаешь, что детеныш мертв, и ей неловко.

— Ты действительно думаешь, что они способны играть в такие сложные игры? — спросил Джош с удивлением.

— Это не игры, — ответила Кэйт, — это человеческая природа.

— Уверен, что он — отец детеныша. — Джош перевел сердитый взгляд на Синно, который привычно примостился в том месте, откуда просматривалась спальня. — Ждет, когда ты снова разденешься.

Кэйт вздохнула сердито и вернулась в дом.

Закончился первый месяц их пребывания на острове, и они изменились внешне за это время: оба стали стройнее, их волосы выгорели, кожа лоснилась от загара, они чувствовали себя раскованнее, по крайней мере Кэйт. Арун предложил свозить их на материк, но они решили подождать до тех пор, пока не возникнет хоть какое-то желание снова окунуться в шум и бешеное вращение цивилизации.

Сезон дождей объявил с оглушающей силой о своем приходе. Гостиница подверглась первому настоящему испытанию на прочность, и рабочие под руководством Аруна, шлепая по лужам, перемещались по строениям с переносными насосами, устраняя затопления и протечки. Просеки превратились в бурные потоки с водопадами. Кэйт и Джош были прикованы к дому, так как на пути к главному корпусу, бушуя, неслись под уклон мутные потоки. В перерыве между ливнями яростно жарило солнце, и джунгли наполнялись паром. В воздухе стоял запах гниющей растительности. Кэйт работала, Джош читал, оба действовали друг другу на нервы.

Как-то в декабре Кэйт сообщила:

— Я наблюдала за макаками. Самки сильно похудели. У них нездоровый вид. Шкура изменилась — мех потускнел. Мне мало что известно о взаимоотношениях внутри стаи, но, похоже, самки не добывают сами пищу, это делают для них самцы. А в последнее время самцы прекратили охоту.

Джош знал причину. Синно отнимал все, добытое ими, и, словно исполняя обет, складывал фрукты горкой на веранде, как жертвоприношение. Потом вожак забирался на свое излюбленное место, ждал на ветке, пока появится Кэйт, но исчезал при появлении Джоша. Каждое утро Джош прибирал на веранде, выбрасывая фрукты обратно в джунгли до того, как Кэйт проснется.

На следующий день Джош, открыв дверь, обнаружил огромного полуживого краба, который, лежа на спине, загребал воздух клешнями. Синно сидел неподвижно на дереве под проливным дождем, вода стекала с его густых бровей, нависших над буравчиками глаз.

— Я не собираюсь играть в твои игры, — пробормотал Джош, поднял осторожно краба, взявшись за подрагивающую лапку, и швырнул в кусты. — Будешь играть по моим правилам.

Утром, дождавшись, когда стая проследует к морю, он отправился в лес, собрав в холщовую сумку остатки еды с кухни. Макаки — существа всеядные, а самки явно ходили недокормленными. Они передвигались позади самцов и чуть в стороне, и Джош разбросал еду именно там, на их пути. Он вытряхивал из сумки последние остатки рыбы и тут услышал, что стая возвращается. Сердце чуть не выпрыгивало у него из груди, когда Синно и другие самцы прошли в нескольких метрах от него. Следуя за ними, самки задерживали шаг около разложенной снеди и с виноватым видом запихивали лакомства за щеку. Синно завизжал на них, надавал каждой тумаков, потом заметил Джоша. На его бесстрастной физиономии, местами затененной тонкими веточками, не выразилось никаких чувств. Он смотрел пристально целых десять минут, потом забрался стремительно на дерево, словно преодолевая одним махом одну веревочную лестницу за другой.

Джош был и напуган, и радостно взволнован. Он доказал обезьяне, кто здесь главный. Он подорвал авторитет Синно. После этого случая горка плодов, приносимых на веранду, сильно уменьшилась, но Синно вернулся на свое обычное место для наблюдения за Кэйт.

Утром в пятницу прибыло холодильное оборудование. Аруну нужно было обновить заказ на продукты, он обратился за помощью к Джошу, и тот встал пораньше и вышел из дома, когда

Кэйт еще спала. Его беспокоило, что он не увидит утренний проход обезьяньей стаи мимо их виллы.

— Нам понадобится блокнот с описью имущества, — сказал Арун, заглядывая под столы и стеллажи в отремонтированном винном погребе. — Ты не забрал его случайно вчера вечером?

— Виноват, так оно и есть, — признался Джош. — Я отнес его к себе. Мне нужно было остановиться вчера после первой бутылки. — Предыдущим вечером они отмечали прибытие французских вин, распив уцелевшие бутылки из коробки, которая пришла с боем. — Сейчас схожу и принесу.

Он отправился обратно по раскисшей тропе, выбирая, где посуше, пересекая участки, залитые ярким солнечным светом. Под ногами, облепив сырые опавшие> листья, копошилась целая армия сороконожек — ярко-красных, как пожарные машины, длиной с человеческую ладонь. Приближаясь к вилле, Джош услышал плеск воды. Кэйт мылась в наружном душе: деревянная кабинка с решетчатыми стенками и широким латунным навесом была оборудована на веранде. Она стояла спиной к нему, намыливала бедра, затем загорелый живот. Белая пена стекала по ложбинке ее спины на ягодицы. Она мылась и напевала — ту мелодию, которую они, бывало, исполняли вместе, когда ехали в гости к друзьям через весь Лондон — в том мире, который остался далеко позади. Высоко на дереве, нависающем над виллой, сидел Синно в своей привычной позе, наблюдая за ней неподвижным, ничего не выражающим взглядом каштановых глаз, передние лапы свисали ниже ветки, кончик пениса выдвинулся и был похож на нераспустившийся бутон алой орхидеи.

Джош кинулся к дереву с диким ревом и, подобрав камень, кинул его изо всех сил. Камень попал макаке прямо в морду. Синно взвыл от боли и, злобно оскалившись, убежал.

— Ты знала, что он здесь! — негодовал Джош. — Ты видела его! И ты не подумала, чем это может кончиться, когда стала заводить его, черт побери?

— Ты спятил! — закричала в ответ Кэйт, напуганная этим неожиданным всплеском ярости. — Я понятия не имела, что он там сидит. Я даже не подумала посмотреть по сторонам. Ты за кого меня принимаешь? Да что с тобой, в конце концов?

— Помнишь, что говорил Арун? Ты затеваешь с ними игру, они начинают играть с тобой, — сказал Джош, стараясь изо всех сил выровнять дыхание, затрудненное из-за сырого пара. — Он здесь — вожак, самец-повелитель, остальные должны следовать за ним куда угодно, делать все, что он прикажет.

— Ты говоришь, прикажет! — Кэйт закрыла душ, сердито схватила полотенце. — Он для меня повелитель? Ты послушай, что говоришь. Ты в Лондоне устраивал сцены, теперь здесь, где на всю округу ни одной живой души. Те, о ком мы говорим, животные, Джош, дикие звери. Ты даже сам не понимаешь, что ведешь себя глупо.

Джош вдруг почувствовал отчаяние. Он попытался обнять Кэйт, но та отстранилась.

— Прости меня, Кэйт, — пробормотал он. — Судя по тому, как он пялится, я вижу, что он хочет тебя. Как бы это дико ни звучало, но ты должна понять, что ты в опасности. Он изучает тебя. Он приносит тебе подарки. Он ждет, когда я уйду, чтобы подсматривать за тобой. Ты как-то говорила, что некоторые люди в душе животные. Почему тогда у животного не может быть человеческих чувств?

— Потому что не может, мы на биологически разных уровнях.

— Возможно, в данном случае дело не в биологии, а в чем-то более глубоком, чем кровь и плоть. На этом острове многое сохраняется в том виде, в каком оно было до проведения четких различий между человеком и зверем. Во всем этом невероятно трудно разобраться. Дорогая, я люблю тебя, и я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Я вот что думаю: когда мы вернемся в Англию, тебе обязательно нужно показаться психиатру. — Кэйт скрылась в комнате, сильно хлопнув дверью.

Джош сознавал, что все происходящее — выше их понимания. Они находились вдали от своей социальной среды, вдали от тех правил, которыми руководствуется человек. В детстве, когда он ходил в Лондонский зоопарк, животные воспринимались как существа, которые всегда за решеткой, которые наполовину ополоумели от вечного заточения. В те годы было и меньше понимания, и меньше уважения к психологии животных; обезьян наряжали в человеческую одежду, каждый день им устраивали чаепитие с чашками и блюдцами, как будто это неуклюжее подражание имело целью напомнить еще раз детишкам о нашем превосходстве как вида. Само слово «обезьяна» подразумевало копирование человеческого поведения. Но здесь люди и обезьяны были на равных, только перемещались в разных плоскостях.

Он вернулся к своим делам, но в течение дня тревога и злость продолжали нарастать.

В субботу утром Арун сел на паром и отправился на материк, обещая вернуться тем же вечером, но сильный шторм, разыгравшийся после обеда, исключал возможность его быстрого возращения. Низкие тучи, серые и однообразные, как опорные стены из бетона, что были возведены бригадой Аруна, мчались над островом. Издали доносились раскаты грома. Раскаленный воздух был настолько удушающим, что у Кэйт пересыхало горло, а мышцы отказывались повиноваться воле. Сознание притупилось из-за головной боли, и она лежала на кровати в одном белье, слушая, как сталкиваются кронами деревья, дожидаясь, когда хлынет ливень и спадет жара.

Джош бродил по главному корпусу с фотокамерой в руке, делая пробные кадры — снимая крупным планом бабочек, которые сушили свои крылья размером с тетрадный лист. Ощущение какого-то беспокойства словно спеленало, сдавило его, не позволяя вдохнуть полной грудью. Он находится не рядом со своей женой — эта мысль тревожила его, но он знал, что Кэйт рассердится, если заподозрит, что он сторожит ее.

И вдруг он все понял. С самого утра он не видел и не слышал макак. Он находился в тот момент на самом краю комплекса. До виллы отсюда было не меньше двадцати минут ходу. Он открыл несгораемый шкаф, где Арун держал ключи от джипа, который был единственным механическим средством передвижения по острову.

Приземистая зеленая машина стояла перед гостиницей на площадке, которую еще только начали засыпать гравием. Джош сел за руль, повернул ключ, но двигатель не заводился. Сдвинувшись вбок на сиденье, он перегнулся через борт джипа, проследил взглядом за струйкой бензина, которая тянулась от топливного бака. Даже на расстоянии было видно, что металлический корпус бака пробит. Он подошел, склонился, дотронулся до отверстий, оставленных парой широко расставленных клыков. Содержимое бака вылилось без остатка на землю, распространяя едкий запах. Неужели макака способна на такое, пусть даже крупная, как Синно? Разве возможно, чтобы интеллект каким-то образом развивался у него быстрее, чем у его сородичей? Джош снова пригляделся к отметинам на металле, и его замутило от страха.

Арун хранил в своем шкафу заряженное помповое ружье двенадцатого калибра. Он сообщил Джошу о ружье еще в первую неделю, как они приехали сюда, даже показал, как перезаряжать и стрелять из этой чертовой штуки, если возникнет крайняя необходимость. Джош кинулся к несгораемому шкафу, вытащил ружье и побежал в лес, на ходу поудобнее перехватывая оружие. Дождь хлынул, когда вилла уже виднелась между деревьев. Джош остановился на секунду, чтобы перевести дыхание, и услышал, как молнией расщепило ствол где-то у него над головой. Дождевая вода низвергалась крупными тяжелыми каплями, барабанила со всех сторон по жестко-глянцевым листьям, в одно мгновение расквасив в жижу землю под ногами. Шум стоял невероятный. Он больше не видел виллу, словно она исчезла.

Зато он видел макак. Они подступали к веранде широким полукругом, в середине которого заметно выделялась поросшая зеленоватым мехом спина крупного примата, куда более рослого, чем любая из соседних обезьян. Джош поскользнулся на размокшем склоне, потерял опору и покатился в кусты. В руки и ноги ему впились шипы, на которых остались куски кожи с мясом, когда ему удалось восстановить вертикальное положение. Он увидел сквозь пелену дождя, как обезьяны забираются на веранду.

— А ну-ка, чертовы созданья, — крикнул он, перезарядил ружье и выстрелил в воздух, всполошив птиц, которые отозвались на выстрел диким хором.

Приклад ударил больно в плечо, но он бросился, спотыкаясь, вперед, на макак, которые кинулись врассыпную. Когда Джош приблизился к веранде, вожак мчался в сторону морского берега. На этот раз Джош остановился и прислонил ружье к дереву для устойчивости перед тем, как нажать на курок. Стая обезумевших попугаев взметнулась, расцвечивая ливень красными и голубыми пятнами, мешанина перьев и листьев взвихрилась в воздух, тогда как Джош яростно прокладывал себе дорогу через редеющие кусты к морю.

Похоже, что ему удалось ранить главного зверя: тот явно сбавил ход, так что остальные обезьяны быстро обогнали вожака. Макака волочила левую лапу. Лес сменился песком, истыканным ударами крупных капель, и галькой. Джош вышел к самому дальнему концу пляжа, где разлившийся ручей образовал опасные заводи с быстро размываемыми берегами. Дождь ослеплял, приходилось жмурить глаза, но расстояние между ним и обезьянами неумолимо сокращалось.

— Ну, чья взяла? — крикнул он, перекрывая шум дождя, нагоняя хромающую макаку.

Ему нужна была опора, чтобы как следует прицелиться, он поискал глазами подходящий валун.

Синно оказался в ловушке. Путь к дальнейшему отступлению преграждала широкая заводь, яма, которая пополнялась водой из моря, чья поверхность как будто расплющилась от дождя. Но зверь не останавливался, словно не желая признать поражение. Он доковылял до дальнего края заводи и тяжело опустился на мокрый песок. Джош огляделся, присматривая, на что бы опереть ружье.

И только теперь он увидел остальных обезьян. Они находились на угрожающе близком расстоянии и, образовав круг, быстро придвигались к нему. Он почувствовал, что песок проседает у него под ботинками, понял, что берег заводи, подмокший от дождя, сдвигается под его весом, и он соскальзывает прямо в мутную воду. Он попытался устоять на ногах, но ружье перевесило, и он снова потерял равновесие.

На другой стороне заводи рослая макака наконец остановилась и медленно повернулась — точнее, она распалась на две части, оказавшись парой молодых обезьян, одна из которых восседала на плечах у другой, как будто сросшись с ней зеленоватой клочкастой шкурой. Они прыгнули в разные стороны и заняли свое место в кругу, уставившись на него бесстрастными карими глазами.

Джош быстро погрузился в заводь. Вода здесь была какая-то странно тягучая. Его кольнуло сквозь рубашку, и этот первый удар, похожий на электрический разряд, заставил его вспомнить предостережение Аруна: не следует купаться, когда идет сильный дождь, именно в такое время из глубины поднимаются особо опасные медузы. Заводь буквально кишела ими, приливная волна наполняла ее сотнями новых особей, которые всплывали на поверхность, словно прозрачные пластиковые пакеты, в то время как дождь продолжал барабанить по морской глади. Их жалящие щупальца скользили и обволакивали его ноги, прижимались к животу, спине, груди, шее, удар за ударом поражал его безвольную нервную систему — десять, пятьдесят, сто разрядов. Он отпихивал их, но они липли к его телу, впиваясь своими иглами, словно шипами. У него свело мышцы от пульсирующей боли, от бесконечных уколов и впрыскиваний яда, он рванулся и затих, погружаясь в темную зеленую глубину на виду у молча наблюдающей стаи. Дождь шлепал по воде, обезьяны наблюдали, в их глазах не было даже намека на какой-либо душевный отклик, их сердца подчинялись только инстинктам и законам стаи. Сидя на крыше виллы, Синно чесался, дожидаясь, когда джунгли успокоятся от тревожных криков. Затем он соскользнул на веранду, заглянул в дом сквозь решетчатые ставни, в спальню, на Кэйт, которой снился тревожный сон. Тихо ступая, намного тише, чем это делал Джош, обезьяний вожак открыл дверь спальни и, протиснувшись внутрь своей крупной тушей, так же тихо затворил ее за собой. которое проводит остаток своих дней, звеня цепями и грызя Во тьме кости детей, которых никто не будет искать.

Иногда эти звуки можно было услышать, проходя по лестнице мимо его двери. Прошли месяцы, и я, наверное, привык к ним, потому что стал останавливаться на лестничной площадке, уставившись на его дверь и размышляя над тем, что могло случиться с человеком, продолжающим жить, несмотря ни на что. Любопытство брало верх над страхом.

Наконец холодным январским днем состоялась моя первая победа над страхом и хаосом. Мы спускались по лестнице, я и мама, в воскресенье, испорченное ее желанием купить мне такие ботинки, из которых я не очень скоро вырасту. Тут с треском и скрипом распахнулась дверь мистера Каванота. Он стоял в проеме с таким видом, будто его застали за чем-то не совсем приличным. Как и всегда, он прятался в своем панцире, но теперь это уже не имело значения.

Я удостоился редкостного случая заглянуть внутрь его жилища. Я уставился на то, что находилось за мистером Каванотом, в узкое пространство, которое было гостиной. Там не оказалось цепей, лишь тесная комнатушка с обилием мебели, которую давно следовало почистить, обои и воздух цвета сушеных табачных листьев.

Но затем мое внимание переключилось на другое, наполовину скрытое косяком, так что я даже не разглядел толком, что это. Однако мне хватило и того, что я увидел, чтобы разжечь в себе боязнь и любопытство, которые поднимались откуда-то из живота и подступали к самому горлу. Дело в том, что в квартире обнаружилось нечто совершенно неожиданное.

Моя слепнущая мать подтолкнула меня в спину, чтобы я не задерживался, а сама приветливо поздоровалась с мистером Каванотом и пошла себе вниз по лестнице. Как только мы оказались за поворотом, она склонилась ко мне и сказала:

— Не таращись так на него. Он всего лишь бедный больной старик, у которого не осталось ни одной близкой души.

Через несколько месяцев моему брату исполнилось шесть. Каждый день весна грозилась вернуться, но все не наступала, как будто в циферблат ее часов кто-то забил гвоздь и стрелки тщетно дергаются, пытаясь сдвинуться с места. Мы все еще звали моего брата Поли, хотя он и начал раздражаться: как-никак это детское имя. И хотя я теперь называл его Поли раза в два чаще, втайне я уважал его раздражение, как явный признак взросления. В нашем прошлом доме он был надоедливой малявкой, а здесь уже стал напоминать взрослого, что было кстати, поскольку я еще не нашел себе здесь ни одного друга.

Поли был исполнен решимости помочь мне раскрыть тайну мистера Каванота, и в том апреле по моему приказу он часами просиживал у окна и следил, когда старик уйдет из дому. И я готов поклясться, что лучшего караульщика, чем он, вы вряд ли когда-нибудь видели.

А когда старик уходил, Поли звал меня. К счастью, никто из родителей не видел его в такие моменты: он высоко задирал нос, вытягивал шею, словно стебель одуванчика, и непрерывно кивал так, что можно было подумать, что он слегка не в себе. Поли торжественно объявлял, что у нас появился шанс. Снова. Мы быстро одевались и выбегали на улицу.

— Наверняка он сегодня оставил занавески раздернутыми, — каждый раз говорил Поли. — Да точно тебе говорю, оставил!

Мы крались вдоль стены, затем я подсаживал Поли до уровня окон первого этажа. Он щурил глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в щелку между занавесок. И пару раз ему посчастливилось увидеть это.

— Вижу! — сообщал он полушепотом-полувизгом, но был не в силах вразумительно описать увиденное.

Тогда я опускал его на землю, ставил к стене и забирался на его костлявую спину, чтобы поглядеть в окно самому.

Мне бы вряд ли удалось рассказать об увиденном лучше Поли, но то, что я видел сквозь оконное стекло, было, без сомнения, лучше того, что удалось рассмотреть в открытую дверь. И тут, среди уличного шума, мне казалось, что я заглядываю в иной мир, в другое время, тихое и таинственное.

На стеллаже, занимавшем почти всю противоположную окну стену, стояло несколько десятков, если не сотен банок. Некоторые из них были высокими и узкими, а другие с широкими горлышками и пониже. И все они отнюдь не были пустыми.

В одних что-то плавало в мутной жидкости или лежало на дне. В другие это «что-то» было насыпано, сухое, как песок пустыни. На многих банках имелись бумажные этикетки с заворачивающимися, отклеившимися уголками.

Я рассматривал комнату, цепляясь за карниз, пока Поли не начинал дрожать всем телом под моим весом или, что случалось реже, пока какая-нибудь благонамеренная матрона в доме напротив не принималась орать, угрожая позвонить в полицию. Тогда мы уходили или убегали, смотря по обстоятельствам.

Удалившись на безопасное расстояние, мы хохотали до упаду, обсуждая содержимое банок, выдвигая теории их происхождения и повторяя те, что казались поправдоподобней. Недостатка в теориях не ощущалось. Банки при этом прибывали со всего света, и каждый раз по новому сценарию. Они заполняли кошмарами наши сны. В комнате, которую мы делили с Поли, часто один просыпался ночью, чтобы услышать, дышит ли второй.

Теперь, через много лет я даже рад этому, потому что только в наших страхах и снах мы по-настоящему понимаем, что в действительности значит для нас тот или иной человек. Именно благодаря этому я узнал брата лучше, несмотря на то что ему было всего шесть, и никогда не будет семь, даже шесть с половиной.

Даже теперь я хотел бы, чтобы Поли просто-напросто заболел, чтобы он лежал в постели, а все мы, даже младшая сестра Линдси, которая в ту пору еще только училась ходить, обступили бы его постель. Мы бы говорили Поли, как его любим. Мы могли бы стоять рядом с ним все вместе. Мы могли бы молиться Богу. А когда бы он испустил последний вздох, мы со слезами горечи кинулись бы в объятия друг другу, пытаясь хоть как-то утешить и найти утешение.

Мы успели бы как-то себя к этому подготовить, и хотя ожидание неизбежного — ужасная пытка, но неожиданность несчастного случая куда более жестока к оставшимся в живых.

На следующий день мама сказала, что ей очень жаль, что она не это имела в виду, отец сказал то же самое, что она действительно не хотела такое говорить, но я им больше не верил, ни одному их слову. Невозможно смотреть в лицо матери, заплаканное, испуганное, в глаза, полные безграничного горя, и знать, что-то, что она говорит неправильно, это самые необдуманные и злые слова, которые я когда-либо от нее слышал.

И что вы, по-твоему, делали там наверху, ответь мне, вам там нечего делать! Да ты просто взял и избавился от него!

Когда она прокричала мне это, я был уверен, что все обстояло совсем не так, но через какое-то время я уже был готов согласиться с ней.

Все случилось, потому что наступила весна наконец и насовсем, и нам больше не нужно было носить тяжеленные пальто. И еще мы соскучились по деревьям. Теперь у нас не было деревьев. Но зато у нас были крыши.

Мы вскарабкались по пожарной лестнице на крышу нашего дома, что довольно долго было для нас большим искушением, но ледяные зимние ветра не позволяли осуществить мечту. Теперь же теплый весенний ветерок, казалось, сам подталкивал нас к этому. По обыкновению мы взяли с собой мяч.

Сначала мы осматривали с нашей черной смоляной горы местные достопримечательности, оглядывали все стороны света. Мы видели дома, о существовании которых никогда и не догадывались, и людей, на которых смело могли бы плюнуть. Я был королем, а Поли принцем, и мир стелился у наших ног.

Дома и на улице, на траве и на асфальте — мы с Поли постоянно играли в мяч: очко за попадание, ноль за пропущенный мяч, теряешь очко, если твой мяч поймает противник. Я обычно первым, изо всех сил запускал мяч прямо в Поли. Имел право, я же все-таки был старшим братом.

После очередного броска я ударился коленом о какую-то дурацкую трубу, а когда повернулся к Поли, его на крыше не оказалось. Он исчез с места, на котором стоял всего пару секунд назад, и первое, о чем я подумал, была школа. Мы тогда изучали птиц. Все выглядело так, ^будто кондор скользнул вниз и унес моего брата, а я и не заметил. Первые мгновения я в это даже поверил. Так все в общем-то и было, если не считать того, что затем кондор его уронил.

Наши соседи были очень любезны, принесли много еды, некоторые женщины предложили посидеть с детьми. А за день до похорон мы услышали стук в дверь. Вошел мистер Каванот. Он пришел без обычных пальто и шляпы. В одной руке он держал костыль, а в другой — тарелку.

Тогда я впервые по-настоящему разглядел его лицо. Видно было, что он довольно давно живет на этой земле, но это его не сломило, а напротив, научило гордо носить высоко поднятую голову, на которой красовались стального цвета жесткие волосы.

— Сочувствую вашей потере, — сказал он, вручая тарелку моему отцу, и тихо зашагал обратно.

У меня замерло дыхание, когда мы разворачивали тарелку, но на ней оказалось всего лишь горка печенья — никаких обитателей таинственных банок. Я съел одно печенье. Оно было еще горячим, словно из печки, шоколадная крошка липла к пальцам. Я съел еще одно, потому что если оно отравлено, то я хотел умереть первым. Я заслуживал этого.

Однако я даже не заболел. Да, он знал, как готовить печенье. Той ночью, услышав этажом ниже тяжелый кашель, я впервые почувствовал жалость к нему.

В конце учебного года у меня завязалась непримиримая вражда с одноклассником, и как-то раз я пришел домой весь в крови. Тот мальчишка невзлюбил меня сразу же, как только мы переехали и я пошел в новую школу, его школу. Парень возненавидел меня за мои отметки, но до этого случая не пускал в ход кулаки. Если бы он знал, какие оценки я получаю сейчас, он бы понял, что нас ничего не разделяет и что он бьет невиновного. Те высокие баллы зарабатывал другой я, след которого давно потерян.

Если бы возле нашего дома я обратил внимание на шторы в окне мистера Каванота, то заметил бы и руку, отодвигавшую их, но я ровным счетом никуда не смотрел и ничего не замечал. Я втащился в подъезд и тут внезапно увидел мистера Каванота, стоявшего в дверях своей квартиры.

— Давай-ка сделаем твоей бедной маме приятное, а? — предложил он-. — Ей совсем не обязательно видеть тебя в таком состоянии.

Я уже успел убедиться, что каннибалом он не был. Вдобавок в последнее время я порядком отощал, и от меня в любом случае было бы мало проку. Несколько недель назад я даже осмелился на немыслимое прежде: постучал в дверь старика, когда мама попросила меня вернуть ему тарелку с запиской, в которой она благодарила его.

Итак, я оказался на неизведанной территории. Впрочем, она оказалась не такой уж и таинственной, как я думал раньше. Там не было ничего страшного — всего лишь запах старого тряпья. Когда я смыл с себя кровь и грязь в ванной, мистер Каванот осмотрел мои лицо, локти и колено, глубокая ссадина на котором виднелась через свежую дырку в джинсах. Он остановил кровь, прикладывая к ранкам шарики ваты, смоченные бактином. Сильно щипало, но свежий запах лекарства напомнил мне об укусах комаров и жуков и прошлом лете.

— Ну, это, в общем, все, что мы можем сделать, — сказал он. Тут я понял, что он надеялся на большее. — У нас не получится скрыть твои синяки, разве что их закрасить.

Я промолчал и только посмотрел вниз, на пол в ванной.

— А как твой недруг? — сказал он уже серьезнее. — Надеюсь, ты его тоже хорошенько разукрасил?

Я пожал плечами. Мне казалось, что каждый мой удар отскакивал от него, словно мяч, и затем возвращался ко мне. Его сильные кулаки, как больно они били. Я старался не заплакать, но одна слеза все же вырвалась на свободу. Мистер Каванот сделал вид, что ничего не заметил.

— Я тут собирался угостить тебя лимонадом. Подожди минутку, я принесу.

Он оставил меня одного, чтобы я пришел в себя и вытер слезы. Когда я вышел из ванной, он стоял у кухонной раковины и со звоном болтал ложкой в кувшине.

— Вот, готово, — сказал он и стал наполнять стакан.

Я с удовольствием выпил самый холодный и самый вкусный напиток из всех, какие раньше пробовал, и пошел со стаканом в гостиную, где еще не бывал.

Банки.

Наконец-то, я видел их вблизи, полки и полки с банками, расставленными в непонятном для меня порядке. В них не было ничего, что я захотел бы отведать, однако в некоторых помещались части того, что в свое время явно не постеснялось бы сожрать меня самого — и живьем.

В самой большой банке лежала, свернувшись, в зеленые кольца змея о двух головах. На этикетке выцветшими чернилами было написано «Корбин, КИ» с датой двадцатилетней давности. Крохотная голова свиньи в другой банке оказалась еще старше. Старше свиной головы была бледно-серая рыхлая масса в рубчик, на которой стояло что-то похожее на перевернутую чашку диаметром в полдоллара. Когда я приподнял крышку, содержимое банки, казалось, зашевелилось, подняв облако пыли, похожей на снег. Только меня никогда еще не тошнило от снега.

— Это осьминог, его вынесло на берег у форта Лодердейл. Это во Флориде.

— Целый осьминог? — удивился я.

— Нет. Только щупальце. Его осьминогу, видимо, кит хвостом отсек. Потом вынесло на берег. А сам осьминог не меньше двадцати футов.

Я был потрясен одной мыслью о чудовищах, выходящих из темных морских глубин. Рисуя в воображении страшные картины, я продолжил исследовать полки. С каждым новым экспонатом, погруженным в жидкость для консервирования или лежащим на песке, который с легким звоном пересыпался в банке, мой интерес только усиливался.

Тут были глаза и зубы акулы; чьи-то скелеты и когти; стрелолистые растения и морские ракушки; гигантские сороконожки и огромный слизень, ярко-желтый, как банан; скорпион и мозг обезьяны. Удручающе выглядел котенок без шерсти, с пятой лапой, торчащей откуда-то из плеча, и следами укуса на шее.

— Это сделала его мать, — объяснил старик. — Кошки-матери всегда так поступают, если что-то не так.

— Почему? — прошептал я. — Разве они не любят своих детенышей?

— Наверное, слишком сильно любят, чтобы позволить им вырасти такими, какими они родились. Исходя из пользы всей жизни, матери делают им одолжение.

Все это меня сильно обеспокоило, потому что я ощутил жалость к маленькому новорожденному котенку, у которого не было ни одного шанса остаться в живых, который даже не увидел этот мир, потому что его убили прежде, чем он открыл глаза. Вдобавок я не мог при этом не подумать о Поли и моей вине в его гибели. Мистер Каванот сказал:

— Наверное, тебе не следует смотреть на мою коллекцию сегодня.

О нет, я должен был это увидеть. Эти банки так долго дразнили мое воображение! Я просто обязан был это увидеть. Ради Поли. И не имело значения, что сейчас, она вызывала у меня чувство, которое верней всего было бы назвать отвращением.

На некоторых банках имелись этикетки, для других это было и не нужно: ухмыляющийся череп обезьяны не требовал особых пояснений. Однако о содержании части банок я не имел ни малейшего представления. В одних хранились гладкие, высушенные кольца чего-то похожего на вяленое мясо, в других вроде бы то же самое, но посвежее, а завитки были толще и не такие ровные. Еще там были банки с какими-то странными многоножками и прочими неизвестными мне созданиями.

— Эту коллекцию, — сказал старик, — я начал собирать лет сорок назад. Так что она будет постарше твоих родителей.

Я кивнул, но не спросил зачем он стал это делать, потому что уже давно не задавал таких вопросов. Почему — вопрос шестилеток. А когда вам десять, вас больше волнует, почему нет. Для меня было совершенно естественным, что кто-то где-то собирает подобные вещи. И вот случилось, что один такой коллекционер живет со мной в одном доме. Мне просто повезло.

Когда мне. было десять, я понятия не имел о статистике. Мир, который меня окружал, был настолько мал, что я в ней нисколько не нуждался. Однако теперь я знаю, что более половины семейных пар, потерявших ребенка, вскоре расходятся. Думаю, я даже могу объяснить, отчего это происходит.

Поли не стало, и все никак уже не могло быть по-прежнему. Раньше все мы были вместе, мы составляли единое целое, закрытое и защищенное стенами, которыми были мы сами. Теперь, когда Поли нас оставил, мир пошатнулся и стены готовы были обрушиться.

Иногда, когда никто меня не видел, — а они теперь никогда не видели, потому что я стал для них по-своему невидимым, — я наблюдал за мамой и папой, за тем, как каждый из них относится к Линдси. Моя младшая сестра уже научилась ходить и пыталась разговаривать, но родители вели себя по отношению к ней так, словно у нее ничего не получается, и ей все время необходима помощь.

Мама постоянно ходила за ней следом, боясь потерять ее из виду, а когда не видела ее больше минуты, бросалась сломя голову на поиски и, найдя, крепко обнимала свою маленькую девочку. Она просила Линдси больше никогда не убегать, не предупредив дорогую маму. Папа же, напротив, следил за дочкой лишь глазами. И когда Линдси на своих коротеньких ножках пробегала мимо стола, он задерживал дыхание и крепко сжимал в руках газету с объявлениями, его постоянное чтение.

Однажды, когда я пришел из школы домой, весь пол квартиры был в опилках, потому что папа взял ножовку и закруглил углы всех столов в доме, а теперь ошкуривал их, стараясь сделать максимально гладкими. Он сделал все это очень аккуратно, однако они все же поругались с мамой. Их ссора продолжалась около недели. Мама говорила, что он испортил последние приличные вещи в доме, а папа отвечал, что они могут потерять дочь, которая рано или поздно разобьет бы себе голову об эти проклятые углы. Мама тут же обвиняла его в том, что он обвиняет ее в том, что она не способна уберечь собственную дочь.

Теперь они позволяли себе говорить в моем присутствии о чем угодно.

А все потому, что я стал для них невидимым, они меня не замечали, был я поблизости или нет. А может, меня и вправду не было. Я бродил возле дома, торчал у черной лестницы или отправлялся в гости к мистеру Каваноту.

Он, казалось, не был против моих визитов. Я приходил и, устремившись к заветным банкам, тотчас спрашивал:

— Есть что-нибудь новенькое?

Он ухмылялся под нос и говорил, что уже слишком стар, чтобы разыскать нечто действительно любопытное. А потом он брал в руки какую-нибудь банку, поднимал ее вверх, к свету и изучал содержимое. Я тоже делал вид, что занят банкой, но на самом деле в этот момент рассматривал его самого, его седые волосы и морщины и думал: «Все люди рано или поздно становятся такими. Вот и папа будет когда-нибудь таким.

Мне нравилось бывать у него, потому что мистер Канавот смотрел на меня, а не сквозь, и ничего от меня не требовал. Он не обязан был баловать меня рассказами, но если я просил, то он делал и это.

— А вам когда-нибудь приходилось убить существо, чтобы затем посадить его в банку? — спросил я однажды в летний полдень.

Сначала он ответил, что не помнит, а потом, подумав, сказал:

— Да, морскую звезду. Думаю, она была еще жива, когда я положил ее в банку. Но она все равно умерла бы.

— А вам приходилось что-нибудь из коллекции выбрасывать?

Он сразу же кивнул.

— Два года назад я выкинул медузу. Она уже никуда не годилась, превратилась в какое-то месиво.

Однажды я осмелился спросить, а не убивал ли он когда-нибудь то, что не положил затем в банку.

— Ты имеешь в виду, когда я охотился или удил рыбу? — спросил он. Когда я кивнул, он продолжил: — Или ты о чем-то большем, таком как… человек? — Он внимательно посмотрел на меня. — А с чего это тебя интересуют подобные вещи?

Я попытался объяснить ему, ничего, по сути, не объясняя. В то же время я думал, как же убийство может повлиять на человека. Останутся ли с ним его друзья или больше не захотят иметь с ним ничего общего. Старик долго смотрел в пол, а потом сказал, что да, он убивал, на войне.

Я ему ответил:

— Да, понятно. Вторая мировая война. Я о ней слышал, — но это не было точным ответом на мой вопрос.

В действительности я хотел спросить, приходила ли ему в голову мысль убить человека, но в то же самое время я был уверен, что он не станет со мной о таком говорить. Даже в десять лет мне это было уже понятно.

Не то чтобы я сознательно желал плохого Линдси, но если бы моя воля, так она бы вообще не родилась. Я рассматривал в школе склянки с химическими препаратами и невольно размышлял, что можно было бы применить к ней. Я знал, что думать о таком крайне скверно, и поэтому закрывался в своей комнате, где колотил себя по плечу, пока оно не краснело и не распухало. На несколько дней, если мне требовалось себя наказывать, стоило лишь посильнее надавить на больное место.

Чем чаще я посещал мистера Каванота, тем больше привыкал к его кашлю, неизбежному в периоды обострения чахотки. Меня его кашель не пугал, но я стал задумываться, что приступы эти, вероятно, очень болезненны.

В те дни, когда мистеру Каванту было совсем нехорошо, он даже не позволял мне задерживаться у него. Он ковылял на кухню, срывал кухонное полотенце и повязывал его себе, прикрывая рот. Его лицо краснело, он задыхался, пытаясь говорить, яростно махал на меня рукой, а потом показывал пальцем на выход. Как-то он даже схватил меня за больное плечо и выставил за дверь, потому что я двигался недостаточно быстро. Дверь за моей спиной захлопнулась, и я услышал щелчок замка. Кашель постепенно делался тише: старик, пошатываясь, уходил в ванную.

Так миновало лето, за ним осень, и снова наступила зима. Мои родители все ругались, а мистеру Каваноту не становилось лучше. Не знаю, может быть мне это только казалось, но коллекция старика вроде бы пополнялась. Каждую неделю или две, я уверен, появлялась новая банка, хотя мне ее он и не показывал. Я даже стал сомневаться, не мерещится ли мне это.

Наконец я решил проверить свое предположение, подсчитав, сколько всего банок стоит на полках. Как-то после школы я пересчитал их. Для начала я должен был убедиться в том, что старик не заметит моих действий, и потому сказал, что хочу послушать его пластинки. Он любил органную музыку, да и я тоже. Она не похожа на гимны и совсем не напоминала мне церковь. Низкие ноты обволакивают тебя, как темные облака, высокие колют, словно крики о помощи. Слушая эту меланхоличную музыку, мистер Канавот полностью терял связь с внешним миром, ритм, словно поезд, уносил его куда-то далеко-далеко.

Воспользовавшись своеобразным «отсутствием» мистера Каванота, я насчитал сто шестьдесят две банки. Спустя неделю их количество не изменилось, но еще через неделю мне показалось, что теперь их на одну больше, но я мог и ошибиться. Однако когда я насчитал сто шестьдесят шесть, то понял, что на столько ошибиться уж никак нельзя.

В этот день я попросил старика сварить какао, и, пока он стоял у плиты, я методично приподнимал каждую из банок. Если под ней оказывалась чистая поверхность полки, то это было ручательством того, что банка простояла здесь уже довольно долго, а если банка стояла на пыли, значит, она поставлена сюда недавно.

В начале с трудом, но потом быстрее, пока он помешивал ложкой какао, я начал находить закономерности в расположении коллекции.

При этом содержимое новых банок было для меня совершенно загадочным. На них не было надписей с названием животного или растения и места, где оно обнаружено. Потом старые банки, даже с неизвестным мне содержимым, были датированы. Например, самая старая с чем-то похожим на вяленое мясо, оказалась тридцатилетней давности.

В новых банках плавали свежезаконсервированные экземпляры. Различались они только цветом: розовые и серые. Я подумал незаметно стянуть какую-нибудь из них: положить в широкий карман зимнего пальто и уйти. Я полагал, что старик не начнет ее искать, ведь у него их тьма-тьмущая.

— Тебе нравится болотная мальва? — крикнул старик из кухни.

Я согласился, но почувствовал себя виноватым, обманывая его.

Главное мое воспоминание о тех месяцах — это родительские запреты. Мне запрещалось с кем бы то ни было обсуждать дела семьи, будь то друг, родственник или незнакомец. Я не должен был брать Линдси с собой на крышу. И более того, мне нельзя было заходить на ту половину комнаты, где стояла кровать Поли.

Да, его половина оставалась такой же, как в тот день, когда он свалился с крыши. Комната превратилась в своего рода музей, где ни в коем случае ничего нельзя трогать. Самым худшим было то, что на самодельной кровати Поли со старыми нестиранными простынями, на подушке сидел набитый ватой игрушечный клоун. Он ухмылялся мне по ночам, широко расставив свои ручищи, как будто собираясь схватить меня за горло. Я не осмеливался прикрыть его чем-нибудь, потому что однажды позволил себе такое, и мама заставила меня написать пятьсот раз, что «моим вещам не место на кровати Поли». Она словно сфотографировала эту часть комнаты и крепко держала в памяти снимок. Ее взгляд улавливал любое малейшее изменение.

Иногда мне казалось, что я чувствую Полино присутствие в квартире. Возможно, сохраняя прежнюю обстановку в комнате, мы тем самым как-то сохраняли и самого Поли. Может, именно поэтому я и стащил банку. Я принес ее и спрятал под своей постелью. Той же ночью я демонстративно выставил ее на столик между кроватями, словно подарок или трофей. Загадочное содержимое банки, придавало большую значимость происходящему. Нам не нужно было больше страшиться этих банок или самого старика, у которого я украл одну из них.

Поздним вечером, уже ночью, когда во всем доме погасили свет, а я прекратил тщетные попытки уснуть, послышалось легкое постукивание. Сперва я подумал, что в моей комнате или где-то за окном скребется мышь, но чем дольше я слушал, тем отчетливее был звук. Я повернулся к банке и в холодном лунном свете, тускло освещавшем комнату, увидел, что маленькая змейка, похожая на колбаску, извивается под самой крышкой, постукивая по ней. Она извивалась как червяк, ползала по стенкам банки, испытывая ее на прочность.

Какое-то время я наблюдал за ней, но когда включил свет, змейка с глухим бульканьем плюхнулась на дно. Так она там и лежала, притворяясь мертвой. Я не отводил глаз от банки, так и стоял, пока не послышался голос из коридора. Требовали, чтобы, если у меня все в порядке, я погасил свет. С минуту я держал руку на выключателе, потому что никак не мог решить, все ли у меня в порядке. Но потом все-таки выключил свет, как велели, потому что это был самый простой выход.

Я уже говорил об этом, но повторюсь: мы до конца узнаем человека лишь тогда, когда нам известны его страхи и мечты. В этом смысле я могу сказать, что знал мистера Каванота лучше, чем кто-либо другой, потому что знал, что он боится смерти. Когда смерть становится такой же близкой, словно старый друг, который собирается к нам в гости, мы мечтаем пожить еще хотя бы чуть-чуть. Пускай плохо, но еще хоть немножко.

В тот год зима была морозной, и мистер Каванот кашлял по нескольку дней подряд. Он так ослабел, что даже сходить в магазин ему стало не под силу. Я делал это за него, как человек молодой и крепкий.

И каждый день, не поднимаясь с кушетки, на которой он лежал, мистер Каванот протягивал мне долларовую банкноту. Я знал, что у него не так много денег, но он настаивал: чтобы я взял деньги.

— Давай, держи эту чертову бумажку, ведь мне ее не на что потратить, — хрипел он. — И ни слова предкам. Спрячь и делай с ней потом что хочешь.

Иногда я подозревал, что он специально придумывает для меня не очень-то и нужные задания, чтобы выдать побольше долларов, не увеличивая мою, так сказать, «зарплату» явно. Однако, когда он стал выдавать мне деньги за то, что я слушал с ним пластинки, я почувствовал себя совсем отвратительно. Мне ужасно хотелось прийти и признаться, что украл у него банку и что-то, не знаю что, в ней сидевшее, судя по всему, уже умерло. Впрочем, на подобное признание я так и не отважился.

— А вы умрете? — как-то спросил я, спросил прямо, в лоб, потому что не сумел найти лучших, непрямых слов.

От его лица остались лишь водянистые глаза да седые усы на впалых щеках. Он даже не мигнул.

— Не волнуйся, это не заразно.

— Так «да»?

— Наверное, — сказал он и попытался сесть на кушетке. Когда ему удалось подняться, он оглядел комнату, остановил взгляд на своих банках и покачал головой. — Потратил сорок лет, чтобы все это собрать. Сейчас смотрю, а коллекция какая-то неполная, как ты думаешь?

Я сказал ему, что мне она ужасно нравится и я нигде не видел ничего подобного. Он попытался на это улыбнуться, а потом сказал, что когда-то надеялся, что коллекция поможет ему понять и полюбить все разнообразие живого мира, но этого не случилось. Он сказал, что ничего не знает об этой жизни, и попросил включить музыку.

Не прослушав и половины пластинки, мистер Каванот начал кашлять, и это был тяжелейший приступ, он сгибался пополам и задыхался. Я попытался ему помочь, но он яростно закачал головой, его глаза болезненно блестели, и он меня буквально выгнал.

Я остался за дверью на промозглой лестнице, ожидая услышать, как щелкнет замок, но этого не произошло. Я подождал еще минуту и снова вошел в квартиру: вдруг на этот раз придется вызвать «скорую помощь».

Еще в коридоре я услышал, как он кашляет в ванной, и пошел туда. Шел я тихо, а недоигравшая еще пластинка и вовсе заглушала мои шаги. Дойдя до дверей, я увидел старика, наклонившегося над ванной. В руках он держал банку. Он долго кашлял, пока ему не удалось выплюнуть в банку блестящую кровавую слизь. Тонкие нити мокроты стекали на дно. Мистер Канавот с облегчением вздохнул и выругался, прежде чем закрыть крышку.

Потом он увидел в дверном проеме меня. Когда он понял, что я все это видел, его лицо покраснело, но теперь уже от стыда.

— Больше никогда не приходи ко мне, — сказал он и захлопнул дверь ванной прямо перед моим носом.

Прошло больше недели. Как-то я поймал себя на мысли, что не слышу его кашля вот уже несколько дней. Когда я спустился к его квартире проверить, на мой стук никто не ответил, а дверь была не заперта, как я ее оставил в прошлый раз.

Я обнаружил мистера Каванота лежащим на кушетке и начал с ним разговаривать, потому что не мог понять, умер он или только спит. Потом я начал его трясти, пытаясь разбудить. Одной рукой я поддерживал его за плечо, другой ударил по щеке, и от второго удара его легкое тело упало мне на руки. Казалось, от старика остались лишь кости да рубашка.

Все было именно так, если я правильно запомнил.

В течение следующих нескольких дней стало известно, что на самом деле умершего звали не Каванот и что тридцать лет назад он убил жену. Это произошло в каком-то отдаленном штате, в небольшом городке. Оттуда он скрылся. Я не мог отрицать, что он кого-то убил, но я прекрасно помню, как хорошо он ко мне относился практически до самой смерти. И что бы он ни совершил в прошлом, это сделал некий другой мистер Каванот, а он нес эту ношу всю жизнь и платил по счету того мистера Каванота.

Я понял, что вина пожирает тебя изнутри, словно дьявол.

Несколько лет назад, когда у меня родилась дочь, я наблюдал за ней в роддоме. Теперь все будет по-другому, решил я, и дал себе больше обещаний, чем когда бы то ни было.

Но вскоре я стал относиться к жизни с позиции «все или ничего». Теперь она меня и не вспомнит, не думаю. Смотрю на фотографию. Какая она была еще крошка, когда я ее видел в последний раз. Смогла ли она научиться прощать мне мое отсутствие в ее прошлом, настоящем и будущем?

Мы призраки друг для друга, измученные воспоминаниями, которые не существуют.

Во многом Поли для меня даже реальнее, чем она. Не было года, чтобы я не думал, а что бы сделал, чего бы достиг Поли, останься он жив. Получил бы образование. Потом работа, семья. У него был бы ребенок, двоюродный братик или сестренка моей дочки. В этом году у него, наверное, начали бы редеть волосы.

Не проходит и месяца, чтобы я не думал, сколько всего могло бы произойти с каждым из нас, если бы Поли не умер. Иногда я верю в то, что когда-то на свете жил другой я, который и должен был жить дальше, но, о Боже, я убил и его.

В другое время я думаю о себе лучше.

Я чувствую, что он где-то внутри меня. Он рвется наружу, пока у меня не защекочет в горле. Так день за днем он ослабляет стягивающие его путы.

Роберт Филипс

Снежная королева

Пер. С. Степанова

Роберт Филипс является автором трех сборников рассказов и шести поэтических книг. Писатель живет в Техасе, преподает писательское мастерство в университете Хьюстона. Последние его книги — «News About People You Know» и «Spinach Days».

Стихотворение «Снежная королева», навеянное знаменитой сказкой Ганса Христиана Андерсена, впервые было опубликовано в «The Hudson Review».

Спальня белая, как

рефрижератор, холодно,

как в морозилке.

Мяса там нет. Балдахин

кружевной из снежинок,

белый, над ложем ее.

Окна в узоре морозном,

в них не увидишь

северного сиянья

и плясок

белых медведей

на задних лапах.

Идет босиком по ковру,

ей не щекотно.

Ночная рубашка,

как парус, бела.

Под подушкой

на всякий случай

сосулька. Простыни —

льдины, на белом белы —

ни кровинки в снегу.

Муж ее — снеговик.

Здесь не держат ее

под суровой охраной,

но, впусти его,

лужей станет

на пушистом ковре.

Джей Рассел

Шкурятник[29]

Пер. А. Лепенышевой

Джей Рассел — автор романов «Небесные собаки», «Обжигающе светлый» и «Жадность и деньги», напоминающие квазидетективы Марты Бернса и произведения номинанта на Всемирную премию фэнтези Брауна Харвеста. Некоторые рассказы автора были опубликованы в сборнике «Валы и шепот». Он живет в Лондоне вместе с женой и дочерью.

Вот что Рассел говорит о рассказе: «Мишель Сланг попросила меня написать что-нибудь для своей новой антологии — что-нибудь о «странниках», — упомянув, что не будет возражать против короткого исторического произведения. Поскольку сборники Мишель всегда замечательны, я не хотел упустить шанс и согласился. Кроме того, я давно мечтал написать несколько историй о старом Западе и посчитал, что теперь для этого настало время. Не скажу, чтобы мне очень уж нравился главный герой, несмотря на его положение в литературе. В то же самое время события, описываемые в рассказе, ничуть не противоречат фактам его биографии. Так что я полагаю, это альтернативно-исторический рассказ. Но с подначкой».

Ты нездешний. Стивенсон постарался улыбнуться. Запах, исходящий от этого человека, был отвратительным, словно от трупа, который следовало похоронить еще неделю назад. Первые несколько часов пути, пока человек спал, Стивенсон не ощущал запаха, но теперь, когда тот проснулся и, помогая себе руками, попытался встать, не почувствовать эту вонь было никак не возможно. Прочие пассажиры дилижанса, казалось, не обращали на это никакого внимания, но Стивенсон закашлялся, сдерживая позывы к рвоте, — все это губительно сказывалось на его больных легких. Он выплюнул комок мокроты в грязный носовой платок. Мерзко пахнущий блондин также откашлялся чем-то коричневым, сплюнул в окно, но промахнулся.

— Чахоточный? — спросил он Стивенсона. Тот кивнул, снова зайдясь в приступе кашля, не в силах более сдерживать себя. Он резко повернулся вправо и, перегнувшись через спящую рыжеволосую женщину, высунулся в окно. Из его глотки наружу вырвались кровавые комки вперемешку со слишком обильным завтраком, состоявшим из оладий, бекона и кофе, который подали в вагоне-ресторане поезда. Тот самый поезд должен был доставить его в Сакраменто, но по причине затопления путей всех пассажиров высадили в Карсон-Сити. По своей воле Стивенсон ни за что бы не поехал в дилижансе, но у него не было выбора. Не было, если он хотел встретиться с Фанни.

Увидеть ее снова — остальное не имело значения. Это желание перенесло его через океан на этот огромный безумный континент.

Стивенсон все еще выглядывал из окна, пока дилижанс с грохотом продвигался по грязной, разбитой дороге. Свежий воздух благотворно повлиял на легкие, но этого было недостаточно. Ничто не могло перебить запах человека, сидящего напротив. Стивенсон никогда бы не сел в этот дилижанс, если бы знал, что его ждет, но блондин запрыгнул к ним, когда они уже отъезжали из Карсон-Сити. Так что теперь ничего нельзя было сделать — только смириться. Набрав больными легкими побольше свежего воздуха, Стивенсон неохотно скрылся внутри дилижанса. Он начал было извиняться перед молодой женщиной, через которую ему пришлось перегнуться, но понял, что она крепко спит. На языке и нёбе чувствовался горький вкус желчи, но Стивенсона это обстоятельство скорее обрадовало, потому что в результате немного притупилось обоняние. Блондин наблюдал за ним с неприятной улыбкой, размазанной поперек небритого лица. Остальные пассажиры — прямой как палка, пожилой мужчина в черном костюме и цилиндре и его жена с поджатыми губами на лошадином лице, тоже вся в черном, — откровенно скучали.

— Противно, — сказал блондин.

— Так, — согласился Стивенсон.

— Что «так»?

— Простите? — смутился Стивенсон.

— Ты сказал: «Так», но не договорил что. Потом сказал: «Простите», но не пояснил, за что просишь прощения.

— Так, — повторил Стивенсон, догадавшись, о чем идет речь. — Я хотел сказать: «Да». «Так» означает «да». Ты понял?

— Нет, не совсем. И мое имя не Понял, а Джекуорт. — Он посмотрел на пожилого мужчину. — Ты Понял?

Старик едва заметно качнул головой, но и в одном этом жесте выразилась сильная неприязнь. Выражение лица его жены стало еще страшнее.

— Здесь нет никого с таким именем, — сказал блондин.

— Ошибся, — вздохнул Стивенсон.

— Вы забавно говорите, мистер. — Джекуорт снова выплюнул в окно комок мокроты.

Учитывая собственное состояние, Стивенсон не обратил на это внимания — во всяком случае, такого, как на запах. Хотя к этому времени Стивенсон многое повидал на американском западе, чтобы понять: с легкими у этого человека, скорее всего, все в порядке. Это всего лишь комок табачной жвачки, которой Джекуорт набил рот.

— Ну, так откуда же ты?

Стивенсон снова почувствовал этот запах. Рукой он прикрыл рот и нос, чтобы сдержать тошноту. Но это не очень помогало.

— Эдинбург, — сказал он и закашлял.

— Энбурр? — озадаченно спросил мужчина.

Стивенсон опустил руку, пытаясь не произносить «р» слишком раскатисто:

— Э-дин-бург.

Джекуорт почесал голову, вытащил из волос вошь и бегло осмотрел ее перед тем, как задавить между большим и указательным пальцами:

— Эд и нбург, — повторил он. — Это по пути в Небраску? Стивенсон снова закашлялся, на сей раз маскируя кашлем смех. Возможно, блондин и был глуп (хотя, может быть, это и не так), но он не походил на человека, который прощает насмешки. И к тому же он наблюдал за Стивенсоном весьма пристально.

— Эдинбург — это город в Шотландии. Джекуорт продолжал хмурить брови.

— Шотландия. Это такая страна. Никакой реакции.

— Это часть Великобритании, Англии… Мужчина замотал головой.

— За Атлантическим океаном. Глаза Джекуорта засветились.

— Об этом я слышал, — завопил он, хлопнув своей шляпой по колену. — Хотя и не видал никогда. Был однажды в Вичите. Большой старый город. — Он наклонился вперед, обдав Стивенсона зловонием, и прикрылся рукой, чтобы заговорщицки прошептать ему: — Я поимел там славную бабенку, крепкую, как молодая овечка. Никогда не забуду.

Потрясенный, Стивенсон тем не менее улыбнулся и кивнул, затем повернулся к окну, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Он надеялся, что на этом беседа окончена.

— Как насчет…

Вопрос был прерван страшным толчком. Дилижанс вдруг накренился. Спящая женщина завалилась на Стивенсона, и они оба упали в противоположную сторону. Джекуорт был расторопен — даже слишком расторопен — и первым схватился за дверную ручку, а старик и его жена скатились на пол, словно пара черных ворон. Цилиндр старика вылетел в окно. Правые колеса дилижанса поднялись над землей, и в этот момент, который Стивенсону показался очень долгим, он почувствовал, что карета вот-вот перевернется. Но с глухим стуком, сопровождаемым громким хрустом откуда-то снизу, дилижанс выровнялся. Возница извергал поток проклятий, пытаясь удержать лошадей.

Стивенсону ничего не было видно из-за лежащей на нем женщины, он слышал только ржание лошадей и надсадный треск, когда у дилижанса вырвало заднюю ось. Стивенсон сильно ударился челюстью о деревянную скамью, прикусив верхнюю губу, потому что в тот самый момент именно тем и занимался, что кусал губы. Его рот наполнился знакомым вкусом крови.

Еще один толчок, и все благополучно остановилось.

Джекуорта уже не было в дилижансе, когда Стивенсон пришел в себя. Женщина скатилась с него на стариков после того, как карета накренилась в последний раз. Стивенсон тыльной стороной ладони зажал рот, чтобы остановить кровь, и понял, что ранка не слишком глубокая. Стараясь изо всех сил, он поднялся на ноги — в тесном дилижансе он не мог выпрямиться более чем на шесть футов — и предложил помощь попутчикам. Молодая женщина, казалось, пребывала в оцепенении, но, похоже, не пострадала. Стивенсон поднял ее и отнес к скамье, где она уселась и стала тихо поглаживать свой живот. Старик, упав на колени, хлопотал над своей женой, которая сидела на полу и рыдала. Лоб мужчины пересекал длинный глубокий порез, его «траурный» костюм порвался, но женщина была травмирована намного серьезней. Ее черная юбка задралась, и Стивенсон увидел, что у нее сломана нога. Из окровавленной раны на левом бедре выпирала белая кость. Женщина дотронулась до кости пальцем, не в силах поверить, что все это на самом деле происходит с ней. Она побледнела и закричала от боли, но ее муж, увидев, куда устремлен взгляд Стивенсона, скорее был обеспокоен тем, что приподнявшийся сзади подол ее юбки обнажил призрачно белое бедро. Мужчина стиснул зубы, но не успел Стивенсон что-либо сказать, снаружи послышались два выстрела. За ними еще два.

Стивенсон выпрыгнул в открытую дверь и, не рассчитав расстояние до земли, не удержался на ногах. Скорее испугавшись, нежели поранившись, он с большим трудом встал, затем обошел дилижанс, и в тот миг, когда оказался впереди него, увидел, как возница выпустил еще одну пулю в голову умирающей лошади. Другое животное, уже мертвое, лежало рядом.

— Такова моя работа, — сказал возница и плюнул на труп. Пара лошадей, которые не переломали ноги в дорожном инциденте, нервно ржали в нескольких ярдах от экипажа.

— Пожилая дама серьезно ранена, — громко сказал Стивенсон. — У нее открытый перелом.

Возница повернулся к Джекуорту, который возбужденно приплясывал между мертвыми животными:

— Что, черт возьми, он сказал?

— Он нездешний, — сообщил Джекуорт. — Приехал из-за океана. Атлантического. Знаешь такой?

— В дилижансе пожилая дама с тяжелым переломом, — медленно повторил Стивенсон. — У нее сломана нога.

— Ч-черт, — сказал возница и снова сплюнул. — Вечно какая-нибудь пакость приключится!

— Ты док в этих делах, Э-дан-бурк? — спросил Джекуорт. Он переминался с ноги на ногу, как человек, которому срочно нужно помочиться.

Стивенсон не понимал, что его так заводит.

— Не-а… нет. Но там кость торчит! Можно не сомневаться, что там случилось.

— Черт побери! Да вы должны молиться на меня за то, что я все это терплю! — Джекуорт запрыгнул обратно в дилижанс.

Спустя минуту из экипажа выглянула молодая женщина, все еще поглаживая живот, но теперь она уже немного успокоилась. Стивенсон подошел помочь ей, а потом они вместе стали осматривать то, что осталось от дилижанса. Задняя ось переломилась пополам и лежала теперь в дюжине ярдов вверх по дороге, возле неглубокой ямы в колее, которая и стала причиной аварии. Передняя ось была на месте, но тоже сломана, как и нога старухи. Было ясно, что дальше в этом экипаже ехать нельзя. Однако, даже несмотря на все пережитые злоключения, Стивенсон был счастлив, что остался жив и почти невредим.

— Что же нам теперь делать? — спросил он у возницы.

Тот ковырнул пальцем в носу и сплюнул. Его, казалось, огорчала необходимость отвечать на этот вопрос. «Или, возможно, его пугают последствия крушения», — размышлял Стивенсон.

— Славно! Вот и проехали ни два ни полтора! Слишком далеко до следующей станции, особенно с женщинами и тому подобное. Правда, есть старая станция не очень далеко отсюда. Пять, возможно, семь миль. Как бы то ни было, здесь нам оставаться нельзя.

— А почему?

— Наша компания этого не любит. Некоторое время назад я уже имел кое-какие неприятности. Мне лучше знать.

— А врач там будет? — спросил Стивенсон. Возница засмеялся:

— Врач далеко, друг мой, но я думаю, нам помогут. На той станции живет один тип, он кое-что смыслит во врачебном деле. Так о нем говорят, я слышал. Кровь пустить он, во всяком случае, умеет.

Стивенсон не придал его словам большого значения и спросил:

— Так нам действительно лучше ехать туда?

— Главное, успеть до наступления сумерек. На одну лошадь мы положим пожилую даму, а миссис Рейли посадим на другую, так будет лучше всего. Не самая плохая прогулка. Правда, немного в гору. Но у нас не слишком большой выбор.

Итак, Роберт Луис Стивенсон, из Эдинбурга, Шотландия (через Атлантический океан, о котором многие слышали), отправился в Шкурятник.

Старуха истошно кричала, когда ее вытаскивали из дилижанса, но, «к счастью», потеряла сознание, как только ее усадили на лошадь. Это намного облегчило задачу. Джекуорт продолжал восхищаться длиной высунувшейся из ее бедра кости, хотя, надо отдать ему должное, он безропотно принял на себя основную часть работы по ее переноске. Муж пожилой дамы, неохотно представившийся мистером Андерсоном Бэлфором — он сделал акцент на мистере, — наблюдал за происходящим с неодобрением и постоянно одергивал платье супруги, словно в этом и должна заключаться помощь. Возница — Грей, как он сам себя называл, а служило это слово именем или фамилией, Стивенсон так никогда и не узнал — оказался немногим полезнее. Он был разозлен потерей своего дилижанса и вместе с ним средств к существованию. Джекуорт же был полон энергии, и Стивенсон, который еще в начале пути почувствовал нечто странное в этом типе (не только его запах), предположил, что впервые Джекуорт нарушил закон будучи еще совсем юным. Впрочем, и теперь, хорошо разглядев блондина, Стивенсон никак не дал бы ему больше двадцати, хотя тот и носил на поясе пару револьверов.

Другая женщина, которая представилась как миссис Тимоти Рейли, продолжала держаться за живот, утверждая, что с ней все в порядке. Поначалу она упиралась, не желая садиться на лошадь, но потом согласилась ехать верхом, но только боком, как в дамском седле. Стивенсон мог бы предположить, что она просто боится лошади, но, оказавшись верхом, миссис Рейли успокоилась и держалась довольно уверенно.

Грей шел впереди, ведя под уздцы лошадь, на которую положили потерявшую сознание пожилую даму и короб с дилижанса; остальной багаж пришлось оставить. Возница для сохранности спрятал вещи пассажиров в лесу, неподалеку от дороги, и замаскировал свои следы. Бэлфор, шедший сразу за Греем, не сводил глаз с ноги своей жены. За ним ехала миссис Рейли. Процессию замыкал Стивенсон. К его большому огорчению, Джекуорт держался рядом, размахивая руками, подобно ребенку на праздничном параде. Легкий ветерок с севера предвещал грозу, Стивенсон обрадовался этому, потому что ветер отгонял от него вонь попутчика.

— Ну, Эд, и чем ты занимаешься? — спросил Джекуорт.

У Стивенсона не было большого желания разговаривать — ему было достаточно трудно просто идти и дышать, — но в то же время он не хотел показаться грубым.

— Я учился, а потом работал адвокатом и инженером, хотя ни то, ни другое не является моим призванием. Я пробую себя в качестве писателя, и говорят, у меня к этому талант. Большинство зовут меня Луис. — А про себя подумал: «Кроме одной женщины, которая называет меня Робби».

— Без дураков? Извини, если что не так, Лу. М-м-м, знаешь, я всегда хотел научиться читать. Мой кузен знает весь алфавит. С начала и до конца. Ну или почти весь. Да, он у меня умный, знает, что почем. Можем поспорить, кто умнее, если не боишься! А про что ты пишешь?

— По большей части это истории о моих путешествиях. О людях и вещах, виденных мною, о местах, что я посетил. Недавно — о Франции и Германии писал. А еще о моем доме в Шотландии, конечно.

— Ух ты! И ты везде там был? Знаешь, я слыхал про Францию. Это тоже за Атлантическим океаном?

Стивенсон кивнул:

— Мое здоровье вынуждает меня путешествовать. Климат в Шотландии менее всего подходит для больных легких. А жаль, ведь я ее так люблю.

— Ну так какого черта тебе уезжать отсюда? Собрался написать еще одну историю?

Стивенсон колебался. Ему совершенно не хотелось обсуждать свою жизнь и планы с этим незнакомцем. И он ни с кем не мог говорить о Фанни. О ней… было невозможно рассказывать.

— На самом деле, как раз сейчас я подумываю о чем-то совершенно ином: об истории, придуманной от начала и до конца.

Пиратской. Считаю, что с каждым годом выдумывать мне становится легче, чем наблюдать за действительностью, — усмехнулся Стивенсон.

— Не-е, я не знаю ни одного пирата. Тут я ничем помочь не смогу, Лу. Зато про эти места ходит множество других интересных историй.

— Да неужели?

— Ты, должно быть, слыхал о Доннерах, — шепнул Джекуорт.

— Не припоминаю.

Джекуорт снял шляпу и хлопнул ею по ноге. Он улыбнулся так широко, что Стивенсон заметил, что у него нет коренных зубов.

— Не слышал о бригаде Доннера?! — почти закричал Джекуорт.

Все обернулись. Во взгляде возницы Грея сквозило особое отвращение. Джекуорт хлопнул себя рукой по губам.

— Так что там с бригадой Доннера? — спросил Стивенсон. Когда стало ясно, что остальные снова смотрят вперед, а не на них, Джекуорт продолжил, решительно, но полушепотом:

— Они людоеды.

Стивенсон решил, что он ослышался, и переспросил:

— Прошу прощения?

Джекуорт лихорадочно закивал головой:

— Они были каннибалами. Не думаю, что они такими родились, но так уж вышло.

— Не понимаю.

— Тридцать или около того лет назад Доннеры и Риды отправились на Запад. Два больших семейства. Они застряли поздней осенью в горах Сьерра. Лишь некоторым удалось выбраться оттуда до зимних холодов. Да уж, не повезло им. Без дураков. Еды становилось все меньше, животных тоже, а главное — их оставила удача. Ничего не оставалось, как начать поедать друг друга. Люди говорят, что они ели только тех, кто уже умер, но кто тебе скажет правду. Кто-то утверждал, что они бросали жребий и убивали проигравших. Другие рассказывали, что они разделились на два лагеря и сражались друг с другом, как на войне, съедая пленных врагов. Перед началом зимы их было больше восьмидесяти, до весны дожили не многим более сорока. Остальных съели.

— О господи!

— Да-с, сэр. Здесь есть люди, которые все это еще помнят и могут рассказать ужасные подробности, если не упадешь, услышав их. Впечатляет? Только представь — закончить свои дни в чьем-нибудь желудке!

— А ты уверен, что все это правда?

Лицо Джекуорта перекосилось.

— Ты хочешь сказать, что я лгу?

— Нет, конечно нет. — Стивенсон знал, что в этой части мира более страшным преступлением, чем сомнение в чьем-либо слове, было только конокрадство. — Я только спросил, не является ли все это лишь страшной местной легендой? Я слышал парочку наподобие этой. Какой-то бред о гигантском лесорубе, например. Все это напоминает мне об историях, рассказываемых в старом Сони Бин и неподалеку от Балантре.

Джекуорт кивнул, по-видимому успокоившись.

— Хорошо, но это никакая не легенда. Точно. Это, черт возьми, исторический факт. Старый каньон, где это происходило, называют теперь Ущельем Доннеров.

— Замечательно, — размышлял Стивенсон. — Но как вообще кто-то мог такое делать?

— Что ты имеешь в виду?

Эта история в равной степени интриговала и вызывала отвращение у Стивенсона.

— Вообрази, — сказал он, — есть человеческую плоть. Не только есть, но сперва разделывать ее. Друга, кузена, брата. Даже если они уже мертвы, такие вещи все же придется делать. Выпустить кровь. Срезать мышцы с костей. Вырезать органы из полостей. Приготовить мясо, положить себе в рот. Прожевать. Проглотить. — Он дрожал. — Не поверю, что такое возможно.

— Я бы смог это сделать.

Стивенсон изучал молодого человека. Джекуорт напряженно смотрел вперед, с очень серьезным выражением лица, кивая самому себе.

— Ты не смог бы.

Джекуорт посмотрел на писателя:

— О да. Если бы был голоден. Да я делал и не такое…

— Но не это именно.

— Да, не совсем. Но я никогда и не застревал в горном ущелье в снежную бурю, без еды, как один мой дальний родственник. Но я видел юбку на мужчине, и это поразило меня не меньше, чем смерть от голода. Люди — забавные животные, Лу. Мой папа учил меня никогда не поворачиваться спиной к животному, потому что никогда не знаешь, что оно может выкинуть. Ну а я много раз вставал спиной ко всяким тварям, и никогда они не причиняли мне вреда. В худшем случае укусят за ногу. Но повернись спиной к человеку, и наверняка получишь пулю в задницу. Или того хуже. Люди — просто животные, у которых день и ночь поменялись местами, да ты и сам прекрасно это знаешь. Не перестаешь удивляться, узнавая, на что они способны. Аи, черт, мне срочно нужно помочиться! Жжет, как в аду, когда это делаю. Не знаешь, к чему бы это?

Как только Джекуорт, расстегнув ширинку, скрылся за деревьями, Стивенсон ускорил шаг. Он надеялся, что сможет провести некоторое время в другой компании.

Через час пути, состоящего главным образом из подъема в гору, они остановились. Госпожа Рейли предложила отдохнуть. Грей с ней согласился, безрадостно посматривая на темнеющее небо. Стивенсон подошел к женщине, чтобы помочь ей спешиться, но очередной приступ кашля овладел им, и в конечном счете ей пришлось помогать ему сесть на каменистый склон у ручья. Он жестом попросил ее отойти и благодарно кивнул. Через мгновение он уже выплевывал кровавый комок мокроты на белый камень. Стивенсон положил шляпу на землю и протянул руки к ручью, чтобы зачерпнуть немного чистой воды. Она оказалась настолько холодной, что у него заломило зубы, но после нескольких глотков кашель затих. Он повернулся, медленно вдыхая воздух, наслаждаясь тусклыми лучами заходящего солнца, пронзающими облака.

Бэлфор, словно стражник, стоял возле жены, все еще находившейся без сознания. Вместе с Греем они сняли ее с лошади, дав животному возможность отдохнуть и напиться. Джекуорт следил за всем этим с огромным любопытством, ему не терпелось снова увидеть обнаженную кость. Рыжеволосая миссис Рейли скрылась за деревьями, без сомнения, по зову природы. Спустя несколько минут она возвратилась, все еще поглаживая живот. Ее обычно приятное выражение лица исказилось от каких-то неприятных мыслей. Она была явно подавлена. Госпожа Рейли подошла посмотреть, не нужна ли ее помощь миссис Бэлфор. Четверо путников беспомощно стояли вокруг пожилой дамы: никто не знал, что делать. Джекуорт смотрел на Стивенсона, обдумывая сложившуюся ситуацию и про себя посмеиваясь над писателем. Стивенсон тяжело вздохнул, когда увидел, что блондин направляется в его сторону. Джекуорт наклонился и шепнул ему на ухо:

— Ты еще не пробовал представить, кого из них ты мог бы съесть?

Прежде чем Стивенсон смог сказать, что ему вообще не приходили в голову подобные мысли, Джекуорт добавил:

— Ну, я ставлю на ирландскую крошку, слышь? — И, похотливо облизав губы, он встал и побрел к дороге, к облегчению Стивенсона.

Миссис Рейли неистово размахивала руками перед лицом пожилой женщины. Мистер Бэлфор стоял, скрестив руки на груди.

Непреклонный в своих убеждениях, он отрицательно качал головой на любое предложение. Потом миссис Рейли повернулась к вознице, но тот воздел руки в жесте «нет, мэм, только не я» и пошел назад к лошадям. Миссис Рейли снова умоляюще посмотрела на старика, но он просто развернулся к ней спиной. Возмущенная, она подошла к Стивенсону и присела рядом.

— Она потеряет ногу, — сообщила ему миссис Рейли. — Он сверху обвязал ее поясом, чтобы остановить кровотечение, но сделал это слишком туго, так что уже вся нога посинела. И не хочет ничего слушать!

— Да, он словно старый упрямый осел.

— Невыносимый. Я сказала ему, что его жена потеряет ногу, а он только все твердит «упаси бог, упаси бог». Я ему ответила, что Бог может и не услышать его молитву.

Стивенсон поднял бровь:

— А как же Провидение?

— Я так поняла, что вы пишете рассказы. Я всегда считала, что писатели — люди объективные и свободомыслящие.

Стивенсону показалось, что Джекуорт хочет вмешаться в разговор.

— Да, но ко всему прочему я сын проповедника.

— В этом нет ничего плохого, я уверена.

— Вы не так поняли, мэм. Просто для меня было удивительно услышать, что вы — милая ирландская девушка — выражаете такое мнение.

— Кто сказал, что я ирландка? Стивенсон слегка смутился:

— Ну, просто… ваше лицо и волосы и… миссис Рейли и тому подобное.

Миссис Рейли пододвинулась поближе к Стивенсону:

— Могу я вам кое в чем признаться? — Стивенсон кивнул. — На самом деле я никакая не миссис Рейли.

— Нет?

Она покачала головой:

— Нет никакого мистера Рейли.

— Нет никакого мистера Рейли?

Она снова покачала головой. И внезапно картина происходящего начала проясняться для Стивенсона. Он не заметил, как это произошло, но понял, что уже знает правду, и сказал вслух:

— Тогда кто же отец ребенка?

Глаза женщины округлились, и рука, которая до сих пор поглаживала живот, застыла.

— Я не хотел вас напугать, — сказал Стивенсон, слегка касаясь ее руки.

— Как вы узнали? — прошептала она.

— А я и не знал этого наверняка. До этой секунды. Но всю дорогу вы поглаживали свой живот и когда садились верхом на лошадь… ну, в общем… А если приглядеться, вы излучаете какой-то свет. Я только сопоставил ряд наблюдений и придумал историю, которая соединила их вместе. Вот все, что я сделал. Так это правда?

Она кивнула.

— Вы им не расскажете…

— Вам не о чем беспокоиться, — сказал он, слегка похлопав ее по руке. — Их это не касается. И меня тоже. Говорю вам это как объективный и свободомыслящий писатель.

Женщина, по-видимому, успокоилась:

— Цель моей поездки — найти отца. Дать ему знать о сложившейся ситуации. Я надеюсь стать миссис Рейли. Ну или хотя бы просто миссис, необязательно с такой фамилией. — Она внимательно посмотрела на Стивенсона. — Держу пари, вы хороший писатель.

Прежде чем он смог ответить или оправиться от смущения, их отвлек пронзительный вопль. Пожилая женщина пришла в себя, и боль, которой она не чувствовала, находясь без сознания, нахлынула на нее. Непрекращающиеся вопли заставили Грея быстро вернуться к лошадям, чтобы хоть как-то их успокоить. Примчавшийся откуда-то Джекуорт сразу же направился к Бэлфорам. Он встал прямо над старухой, тяжело дыша после быстрой ходьбы. Мистер Бэлфор боролся со своей женой, удерживая ее, пытаясь успокоить. И Стивенсон, и миссис Рейли одновременно встали, но прежде чем они смогли что-либо сделать, Джекуорт улучил момент и со всей силы ударил пожилую даму кулаком в челюсть. Ее голова упала на плечо, а затем и она сама опрокинулись назад.

Она снова потеряла сознание.

Мистер Бэлфор осмотрел жену и перевел взгляд на все еще ухмыляющегося Джекуорта. Старик кивком поблагодарил его, а Джекуорт подмигнул в ответ.

Женщины были снова усажены на лошадей, и процессия снова тронулась в путь.

Дорога выровнялась, но воздух раннего вечера вызывал озноб. Стивенсон оставил пальто в дорожной сумке, и ему оставалось лишь закутаться поплотнее в свой сюртук. Джекуорт и Грей шли впереди, то и дело заходясь в приступах дурацкого смеха. Миссис Рейли ехала очень медленно и, казалось, дремала в седле. Стивенсон же то отставал, то ускорял шаг, но лишь потому, что старался сохранить тепло, а не по какой-то другой причине. В конце концов он оказался рядом с мистером Бэлфором. Писатель решил обогнать старика, но его остановил очередной взрыв мерзкого хохота, доносящегося со стороны Грея и Джекуорта. Стивенсон поравнялся с Бэлфором и оглянулся назад. Он посмотрел на раненую женщину. Та лежала на спине лошади, стараниями Джекуорта все еще без сознания, а сам Джекуорт вел ее лошадь под уздцы. Так все они и шли в нескольких метрах друг от друга.

— Она не шевелится? — спросил Стивенсон несчастного мужа, не в силах больше выносить неловкую тишину.

— Нет.

— Надеюсь, этот джентльмен со станции сможет помочь.

— Кто знает.

— Вы знаете что-нибудь об этой местности? Вознице, похоже, все равно.

— М-м-м.

Стивенсон решил переменить тему:

— А куда вы и ваша жена направляетесь?

— Запад. Писатель кашлянул.

— Похолодало, — сказал он.

— Наверно, раз вы так говорите.

Бэлфор пошел немного быстрее. Стивенсон снова замедлил шаг, пропуская его и Джекуорта с лошадью в поводу вперед.

Стивенсон продолжал путь, покашливая, мотая головой в ответ на собственные мысли, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться.

Света было достаточно лишь для того, чтобы различить, что было написано на вывеске. Это была грубая, обожженная старая деревянная доска, которую, возможно, когда-то оторвали от двери. Она висела на потертом пеньковом канате, привязанном к ветке мертвой ивы, в которую попала молния. На ней написано было лишь одно слово:

— Это здесь, — объявил Грей.

На первый взгляд здание было прямоугольным, но на самом деле ни один из его углов не был прямым. Несколько кривых окон прорубили в непохожих друг на друга деревянных стенах. В рамах не было стекол, лишь тонкие непрочные ставни, предназначенные для того, чтобы не пропускать внутрь дождь и ветер. Одна из стен дома была черной и обугленной, хотя попытки восполнить ущерб, нанесенный пожаром, очевидно, все-таки предпринимались. Яркий свет пробивался сквозь щели в двери, между рамами и в стенах. Он свидетельствовал о том, что в доме кто-то есть. Хотя Стивенсон не представлял себе, кто мог бы счесть эту развалину домом. Как бы то ни было, его главным образом занимала мысль, найдут ли они здесь помощь для раненой женщины.

— Шкурятник, — прошептал Стивенсон. Его голос дрожал от холода.

— Говорят, раньше здесь было большое торговое поселение, — стал объяснять Грей. — Здесь еще был щенок Гектор. Яна и ацугеви приезжали сюда менять кожу, бисер и тому подобное на выпивку. Э-эй! Расслабьтесь, с тех пор как я видел ацугеви, лет десять прошло. Думаю, их всех уже поубивали. Или они перепились до смерти, грязные индейские педерасты.

Он сплюнул.

— Не знаю, что тут делается сейчас, но не похоже, что хозяева занимаются торговлей шкурами.

Миссис Бэлфор, лежавшая на лошади, пошевелилась. Она еще не совсем пришла в себя, но уже начинала постанывать и стучать зубами от холода, что было похоже на стрекотание цикад на закате. Стивенсон заметил, как Джекуорт сжал пальцы в кулак, приготовившись ударить снова, но миссис Рейли слезла со своей лошади и встала между блондином и пожилой женщиной.

— Давайте лучше занесем ее внутрь, — сказала она мистеру Бэлфору.

Старик посмотрел на Джекуорта так, словно предпочитал его способ обезболивания, а затем кивнул миссис Рейли. Джекуорт поначалу был разочарован, но потом хитро заулыбался, когда понял, что Грею понадобится помощь, чтобы занести женщину в дом.

Миссис Рейли пошла вперед и открыла входную дверь, а Грей и Джекуорт перенесли миссис Бэлфор через порог. Сразу за ними зашел мистер Бэлфор. Молодая женщина придержала дверь и для Стивенсона, шедшего последним.

Торговый зал состоял из одной-единственной комнаты, разделенной на две части прилавком. Помещение освещалось газовыми лампами и сальными свечами, от которых воняло, как в аду, но зато, к всеобщему удивлению, они дарили долгожданное тепло. Стены были задрапированы, а грубый деревянный пол — выстлан шкурами. Стивенсон не очень-то хорошо был знаком с американской фауной, но узнал среди шкур мех бобра, енота, оленя. В центре комнаты лежала огромная шкура медведя. Скорее всего гризли. От шкур исходил затхлый мускусный запах, но их мягкость и теплота высасывали холод из больных легкий Стивенсона.

Человек, сидевший в кресле-качалке в углу у потрескивающего огня, был похож на шар — тучный мужчина с лысой головой неправильной формы. Надев очки в проволочной оправе, он читал изодранный пожелтевший экземпляр «Бульварных романов» Бидла. Увидев группу людей, вторгшихся без приглашения, он вытаращил на них карие глаза.

— Хоуди, — сказал Грей. Он сплюнул в плевательницу у двери. — Пол?

— Пул, — поправил толстяк. У него был тонкий, почти девичий голос. Нахмурившись, он вытащил из жилета карманные часы. — Вы должны были проехать мимо несколько часов назад. И почему вы остановились здесь?

— Несчастный случай. Сломались обе оси, представляете? Несколько миль мы шли пешком. Дилижанс попал в аварию, и мне пришлось даже пристрелить двух лошадей.

— Ну надо же, — ответил Пул.

Вошедшие все еще стояли на пороге и смотрели друг на друга, Джекуорт и Грей держали на руках миссис Бэлфор. Она стонала все громче.

— Этой женщине нужна помощь, — наконец сказал Стивенсон. — Она сломала ногу.

— Этот господин из Эд и бурга, — любезно подчеркнул Джекуорт.

Пул продолжал сидеть на своем месте.

— Можете ли вы ей помочь? — настаивал Стивенсон. — Или, может быть, здесь есть еще кто-нибудь, кто сможет?

— Здесь больше никого нет. Только я, — сказал толстяк, часто моргая. Он наконец отложил книгу и направился в противоположный угол комнаты. — Несите ее сюда.

Джекуорт и Грей перенесли миссис Бэлфор туда, куда указал хозяин, и не слишком деликатно уложили ее на скамью. Стивенсон на какое-то мгновение задумался о судьбе несчастной женщины, но потом отступил назад. Мистер Бэлфор обошел скамью, покровительственно наклонившись над своей супругой. Женщина заморгала, постепенно открыла глаза и тут же заорала от боли. Подойдя к ней вразвалку, Пул без стеснения поднял подол ее черного платья. Мистер Бэлфор открыл было рот, чтобы возразить, но не решился. Пул встал перед женщиной на колени, обхватил руками ее больную ногу и стал мягко проталкивать торчащую кость. Миссис Бэлфор кричала, что было мочи.

— Так, — сказал Пул.

— Вы сможете что-нибудь сделать? — спросила миссис Рейли.

— Жгут затянули слишком сильно, — сказал он громко. Миссис Рейли негодующе вскрикнула. Пул ослабил жгут и стал растирать женщине верхние мышцы бедра. Мистер Бэлфор стоял позади скамьи, не сводя глаз с ляжки, но держал язык за зубами. Его жена кричала так громко, что, если хотя бы в одной оконной раме было стекло, Стивенсон не сомневался, такой крик разбил бы его. Рана по-прежнему кровоточила, но уже не так сильно.

— Прежде всего самое важное, — сказал Пул.

Он встал и медленно пошел за прилавок, нисколько не обеспокоенный криками старухи.

На криво прибитых полках и на полу вдоль задней стены стояло множество кувшинов и мензурок разной величины. Некоторые полностью, а некоторые и наполовину были заполнены разноцветными жидкостями. Пока пожилая женщина продолжала кричать — так что Стивенсону хотелось заткнуть уши, — Пул спокойно расхаживал, наливая или сцеживая по капле из различных бутылок в стакан для виски с обитыми краями. Он зачем-то посмотрел наверх и под прилавок, пожал плечами, затем засунул палец в стакан, чтобы размешать микстуру. Вынув палец, Пул понюхал его и кивнул в знак одобрения. После чего вручил стакан мистеру Бэлфору.

— Заставьте ее это выпить, — сказал он.

Старик попробовал дать стакан жене в руку, но она, не понимая, что происходит, стала колотить его руками, выплескивая содержимое стакана на пол. Бэлфор растерялся. Пул покачал головой и вздохнул:

— Да, нужна помощь.

Грей и Джекуорт в это время уединились у камина с бутылкой хлебной водки, но, услышав разговор, они обменялись взглядами и встали. Грей взял женщину за руки, а Джекуорт, усмехаясь, — за ноги. Только она открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, Пул выхватил стакан у ее мужа и влил содержимое прямо ей в рот.

Миссис Бэлфор подавилась лекарством и часть его выплюнула на пол, но той части, что попала ей в горло, оказалось достаточно, чтобы меньше чем через минуту она снова уснула.

— Что вы там смешали? — спросил Стивенсон.

— О, достаточно простое средство, — сказал Пул. — Если повезет, она будет спать до утра. Мы сможем осмотреть ногу, и она ничего не почувствует. — Он посмотрел на мистера Бэлфора. — Резать я ничего не хочу. По крайней мере пока. Но вам не следовало затягивать жгут так сильно. Я попытаюсь ее вылечить, но не знаю, удастся ли это. Время, как и всегда, — главный судья. И обстоятельства, конечно.

Мистер Бэлфор кивнул.

Стивенсона и миссис Рейли Пул выбрал себе в помощники, решив, что Грей и Джекуорт слишком грубы для такой работы. То, как этот толстяк вправлял поломанную кость, сильно впечатлило Стивенсона. Он не мог не отвернуться, когда Пул засовывал торчащую кость в рваную рану, а потом поворачивал и вытягивал ногу миссис Бэлфор, пока не почувствовал, что поломанные концы не притерлись и не соединились. Несмотря на то что процесс вошел в свою решающую стадию, Пул не терял хладнокровия, работал быстро, не проливая лишней крови. Они взяли две длинные, изъеденные червями доски для малой берцовой кости и привязали их веревками, нарезанными из шкуры ондатры. Пул никак не мог решить, что же делать с открытой раной, но потом подумал, что ее можно зашить с помощью кетгута[30] и костяной иглы, которые он использовал для сшивания шкур. Стивенсон снова отвернулся. Он уговаривал себя, что в любом случае миссис Бэлфор еще повезло, что она оказалась в Шкурятнике. Тут Пул завершил процедуру, облив рану низкосортным виски. Когда янтарная жидкость стала капать на шов, миссис Бэлфор вздрогнула в вынужденном сне. Пул достал два одеяла: одним укрыл бедную женщину, другое дал ее мужу, который устроился на ночь рядом с женой.

В то время пока они занимались пожилой леди и приводили себя в порядок, Джекуорт и Грей уговорили бутыль самогона и без сознания рухнули прямо на полу перед гаснущим огнем.

— Пусть так и спят, — сказал Пул, взяв пару вшивых попон, которыми бережно укрыл спящих мужчин.

Порывшись в залежах шкур, он нашел кусок хлопчатобумажной ткани и завесил им угол комнаты, отгородив таким образом спальное место миссис Рейли. Для нее хозяин подыскал более или менее мягкое и чистое одеяло, из нескольких шкурок сделал небольшой матрас на полу.

— У меня тут нет ничего подходящего для женщин, — сказал он, — и вам придется обойтись лишь этим. Здесь редко бывают гости.

Миссис Рейли, поблагодарив Пула и пожелав всем спокойного сна, скрылась за занавеской, поглаживая свой живот. Пул собрал еще несколько шкур и бросил их на пол рядом со своей кроватью.

— А это для вас, — сказал он.

— Превосходно, — ответил Стивенсон.

Хозяин затушил свечи и лампы, и теперь комнату освещали лишь тлеющие угли в камине. Стивенсон снял ботинки и сюртук, расстегнул верхние пуговицы на брюках, на сорочке и тоже лег спать.

Шкурятник быстро заполнился храпом.

Стивенсона разбудил дождь. Дождь и кашель. Буря, угрожающе преследовавшая путников в течение всего долгого пути, все-таки их настигла. Дождь заливал в щели в стенах комнаты. Вода просачивалась сквозь дыры в окнах и двери. Воздух становился влажным. Это вызвало у Стивенсона отчаянный приступ кашля.

Сначала кашель был редким, и Стивенсон мог отдышаться и успокоиться, однако приступы возобновлялись опять и опять, так что он уже не мог уснуть.

Стивенсон сполз с меховой подстилки и направился к двери, чтобы подышать свежим воздухом. Стараясь не разбудить остальных, он вышел под ночной дождь. Его ноги в одних лишь чулках утопали в грязи по самые лодыжки, но небольшой навес над входом спасал голову от ливня. Кашель, однако, не прекращался.

Стивенсон согнулся пополам, когда боль пронзила его грудь. Боль была такой сильной, какой он еще никогда не испытывал. Легкие горели огнем. В горле, казалось, застряло что-то влажное и большое: невозможно было набрать достаточно воздуха, чтобы откашляться. Он открывал рот так широко, насколько мог, хватался за пустоту грязными руками, как будто собирался ладонями начерпать воздуха в легкие. Он задыхался. Он умирал.

Когда уже темнело в глазах, перед мысленным взором Стивенсона возникло милое лицо Фанни. Тогда он сделал последнее усилие над собой, чтобы вдохнуть. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что никогда больше не поцелует Фанни, не почувствует на своих губах ее губы.

И вдруг от сильного удара в спину он упал. Чья-то рука схватила его за волосы и резко дернула вверх. Затем последовал второй удар. И еще. После четвертого удара Стивенсону удалось-таки откашляться. Он сплюнул вязкую мокроту в черную грязь под ногами и с судорожным хрипом набрал полные легкие влажного воздуха. Ничего более сладкого на вкус он еще не пробовал. Стивенсон глубоко вдохнул и прочистил горло. Его! снова ударили по спине. На этот раз напрасно, потому что дышал он уже нормально, только слезы текли из глаз.

— Полегчало?

Стивенсон повернулся в скользкой грязи и увидел Пула, насквозь промокшего под дождем. Пул посмотрел ему прямо в глаза и протянул руку, чтобы помочь встать.

— Благодарю вас, сэр.

— Я услышал шум. Ну и вид у вас!

— Я полагаю, мистер Пул, — сказал Стивенсон сквозь стихающий кашель, — вы только что спасли мне жизнь.

Пул пожал плечами и улыбнулся. Он выглядел обеспокоенным.

— Всего лишь несколько хлопков по спине, вот и все. Может, и без меня обошлось бы. Как давно у вас туберкулез?

— Всю жизнь. Так или иначе, я заболел им, когда еще был мальчишкой.

Буря стихала, и Стивенсон шагнул из-под навеса, так чтобы прохладные капли смыли с лица пот и слезы. Он глубоко вдохнул, радостно почувствовав, что приступ закончился.

— Мало приятного, — сказал Пул. — Но вы бьете все рекорды, все еще оставаясь в живых. Поразительно! Наша маленькая жизнь полна больших неприятностей. Как-нибудь лечитесь?

— Все без толку. Я путешествую. Еду в ту страну, где климат более подходящий, по крайней мере на какое-то время. Не ожидал, что эта страна будет столь… негостеприимной.

— Эта страна может быть и жестокой.

Стивенсон снова шагнул под навес. Пул тем временем зажег черут,[31] и они вдвоем стали вглядываться в ночь.

— Мне говорили об этом. Но я думал, что только зимой.

— Слышали о Доннерах, да? Ну, я думаю, уже любой о них знает.

— Я не знал, пока мистер Джекуорт не рассказал мне эту историю, когда мы шли сюда. Ужасно.

— Ничего вы и теперь не знаете, мой друг. Стивенсон поднял брови:

— Вы не…

— И видел, и делал многое, — сказал Пул, стараясь не встречаться со Стивенсоном глазами. — Это жестокая страна, а жизнь еще более жестокая штука. И вы на самом деле ничего и не поймете, пока не станете частью всего этого. Некоторые люди наш образ жизни называют жестоким, но все относительно. Видели когда-нибудь, как кот играет с мышью? Лиса с цыпленком или медведь с овцой? Поедание живьем — закон природы, и только мы, люди, называя себя цивилизованными, высказываем высокомерные идеи на этот счет. Идеи о том, что мы заслуживаем лучшего, чем быть заживо съеденным. Лучшего, чем то, что предлагает нам природа.

— И мы?

Пул пожал плечами:

— Возможно, некоторые из нас. Не все.

— Но, я уверен, путь цивилизации, ее главное достоинство состоит в том, чтобы избегать жестокости. Мы должны радоваться нашей уникальной способности быть выше жестокости, превосходить природу. Даже если она часть нашей собственной личности.

— Вы так думаете? Думаете, что кто-нибудь может быть выше природы? Что это возможно?

Пул снова пристально взглянул на Стивенсона, который хотел ответить утвердительно, но не желал спорить с человеком, только что спасшим ему жизнь. И Пул сам ответил на свой вопрос:

— Спросите об этом у Доннеров.

Когда буря разразилась с новой силой, Стивенсон почувствовал приближение очередного приступа, поэтому Пул увел его внутрь, подальше от дождя. Мистер Бэлфор поднял было голову, нахмурился, но снова погрузился в сон. Он спал рядом с женой, которая так и не пришла в себя. Джекуорт и Грей продолжали храпеть на полу, а миссис Рейли, видимо, уже проснулась, так как за занавеской чувствовалось какое-то движение.

— У меня кое-что есть, что вам немного поможет, — прошептал Пул и повел Стивенсона к полкам, где стояла коллекция кувшинов и мензурок. Он встал на стул, чтобы достать с верхней полки бутылку со светлой жидкостью. — Попробуйте.

— Что это?

— Настойка опия. В основном. Попробуете? Стивенсон кивнул.

— Эффект хороший, но недолгий. Последствия такие, как если выпить баррель дешевого джина. На ночь вам хватит, — предположил Пул.

Стивенсон подумал и кивнул. Толстяк наполнил мерный стакан. Стивенсон поднял его вверх, будто хотел произнести тост.

— А вы не считаете, что это как раз противоречит природе? — спросил Стивенсон. Он явно хотел пошутить.

— Иногда вмешательства необходимы. И это поможет вам спокойно провести ночь, — повторил Пул безрадостно.

Стивенсон опрокинул стакан. Микстура оказалась настолько сильной, что Пулу пришлось помочь ему дойти до импровизированной постели.

Нормально дыша, Стивенсон уснул уже через пару секунд.

Проснулся он от такого знакомого запаха крови.

Стивенсон так привык, что ночью ему приходилось плеваться кровью, что и не задумался о том, откуда она взялась. Благодаря опию теперь можно было размышлять о чем угодно, не только о боли. Дождь закончился, и утренний солнечный свет стал пробуравливать ему веки, словно вязальные спицы. Стивенсон постарался поднять голову, но не смог этого сделать и решил еще немного полежать, наслаждаясь спокойным дыханием. Легкие совсем не болели. Высохшая грязь комьями лежала на шкурах и на полу под ним. Когда он поднял руки, чтобы протереть сонные глаза, оказалось, что и они все в грязи.

Запах крови был очень сильным.

Стивенсон постарался принять полулежачее положение и посмотрел вниз на свою рубашку. Он увидел, что она грязная, но крови на ней не видно. Дотронулся пальцами до губ — на них также не было никаких следов крови. Запах, однако, продолжал его одолевать.

Стивенсон оглянулся назад и увидел согнутую спину спящего Пула, его слегка поднимающиеся и опускающиеся округлые плечи. Осмотрев комнату, он смог различить ноги Грея и Джекуорта за прилавком. Видимо, за ночь они так ни разу и не проснулись. Бэлфор тоже молчал. Пошатываясь, Стивенсон встал на ноги и украдкой взглянул на занавешенный угол миссис Рейли.

Кусок материи лежал на полу, так что можно было увидеть ничем не прикрытое тело молодой женщины, распластавшееся поперек меховой постели. Смутившись, Стивенсон отвел глаза в сторону, но, даже не видя ее, он понял: что-то здесь не так.

Откуда же исходит этот кровавый запах?

Стивенсон повернулся обратно к миссис Рейли. Он сделал осторожный шаг и увидел, что груда шкур, на которой она спала, была темной и влажной. Женщина была полностью обнажена, и, хотя сначала его взгляд упал на выпуклость ее открытой груди, потом он увидел: что-то темное сидит на ее животе. Когда Стивенсон приблизился, у него закружилась голова от запаха свежей крови. На животе миссис Рейли ничего не лежало, живот был разрезан, выпотрошен, а его содержимое вывернуто наружу. Разрез тянулся от места между ногами до пупа. Большая часть внутренностей была аккуратно сложена рядом.

— Джекуорт, — прошептал Стивенсон.

Он обернулся, но не заметил никакого движения со стороны пары ног, выглядывающих из-за прилавка. Стивенсон схватил за горлышко пустую бутылку из-под виски как дубинку, стремительно подошел к прилавку, поднимая бутылку высоко над головой, и повернул за угол.

Ноги были отделены от тел. Кровавые, ампутированные конечности были аккуратно сложены на полу, а остальных частей ни Грея, ни Джекуорта нигде не было видно. Стивенсон опустил бутылку и несколько раз открыл и закрыл глаза. Он хотел убедиться в том, что, скорее всего, попал в ловушку опиумного кошмара.

Вид и запах тел Бэлфоров — голова мужа на плечах жены и наоборот — в конечном счете убедил его в обратном. Шинированная нога старухи была аккуратно отрезана.

Стивенсон внимательно осмотрел последствия кровавой бойни. Его голова все еще кружилась от наркотика и пережитого шока.

Что же случилось? Кто мог это сделать? Какое животное…

Пул.

Стивенсон снова схватил бутылку и отбил донышко о прилавок. Держа оружие за горлышко, он направился к хозяину — еще несколько часов назад его спасителю, который все еще лежал в своей кровати.

Стивенсон слышал тяжелое дыхание толстяка. Теперь он заметил, что одеяло и соломенный матрас хозяина пропитаны засохшей кровью.

Стивенсон приблизился к нему. Пул медленно перевернулся. Его глаза были стеклянными, а лицо в красных пятнах.

Стивенсон придвинулся еще ближе и увидел, что руки мужчины прижимают к груди что-то мокрое и темное.

Стивенсон занес над головой бутылку.

Пул тупо посмотрел на него, не делая никаких попыток защититься или хотя бы встать. Он просто лежал там, в своей пропитанной кровью пижаме.

— Зачем? — спросил Стивенсон.

Пул не ответил, не шелохнулся, даже не мигнул.

— Зачем? — требовал ответа Стивенсон, запинаясь. — Зачем вы это сделали?

— Съел заживо, — прошептал Пул. — Съел заживо. Стивенсону стоило значительных усилий оставаться на ногах и не терять сознания.

— … заживо, — прохрипел Пул.

Стивенсон опустил свое оружие. Он посмотрел Пулу в глаза и увидел лишь отражение утреннего солнца.

— Почему не меня? — спросил Стивенсон.

Пул тяжело сглотнул, и его взгляд скользнул вниз. Стивенсон глазами последовал за ним.

Мужчина раскрыл руки, чтобы показать Стивенсону, что в них. А там было нечто совершенно крошечное. Нельзя было ошибиться в том, что это было.

Он запихнул это в свой жирный рот.

Стивенсон закричал и поднял бутылку высоко над головой.

На коже Фанни при свете лампы сверкал пот, выступивший от их усилий. След спермы, засохшей на ее бедре, напоминал улитку, раковина которой закрывала мягкую кожу. Ее голова лежала на его плече, а он гладил ее длинные волосы. Она нежно держала в руке его изнуренный орган; его рука обхватила ее грудь.

— Он, наверное, очень долго был один, — сказала Фанни.

, — Дилижансы проезжали мимо, иногда останавливались. Возница Грей знал это место, знал его. Пул не был отшельником.

— Я пытаюсь понять, как он мог…

— Ты думаешь, я не пытался? Разве ты не знаешь, что теперь я не могу думать ни о чем другом?

Она не ответила.

— Кроме тебя, — добавил он. И поцеловал ее волосы.

— Он мог и с тобой поступить точно так же, — сказала она и задрожала. — Так легко. Почему он не сделал этого, Робби? Почему он оставил тебе жизнь?

— Нет никаких причин. Возможно, потому что он спас меня ночью.

— Он спасал и старуху тоже. Но ей это не помогло.

— Да. Я не знаю. Именно поэтому я так и говорю. В его поступке лишь безумие — так какой смысл искать логику, причину в таких вещах?

— И не было никакого намека? Ты не чувствовал, я не знаю, исходящей от него опасности или угрозы?

— Совсем. Как я уже говорил, наш с ним ночной разговор о человеческой природе и качестве цивилизации был немного специфическим, но ночью это были всего лишь слова. Или я только так думал. И если бы ты видела, как он был обходителен с той старухой вечером — он казался настолько здравомыслящим, настолько хорошо осведомленным. Но как будто это был несколько другой человек, скрывающий внутри себя другого, того, которого я увидел позднее, понимаешь? Заключенный внутрь первого, ожидал своего часа, чтобы вырваться наружу. Но, проклятие, если бы я знал, что это за ключик, который открыл дверь и освободил монстра. Были ли это слова, которые я сказал ему? Поэтому ли он оставил меня в живых? Проклятие, если бы я вообще хоть что-то понимал в людях!

— Съел заживо, — прошептала Фанни.

— Что ты хочешь сказать?

— Это слова, которые он повторял тебе? Съел заживо?

— Да. Это все, что я мог разобрать. Но это не значит, что я их понял.

— Возможно, он описывал себя. Возможно, говорил о чем-то, что случилось с ним?

— Я не знаю, любовь моя, мне кажется, что я уже ничего не знаю. Я только чувствую себя потерянным. Как будто внутри меня сидит незнакомец.

— Съел заживо, — повторила Фанни.

Стивенсон повернул к ней голову, но, несмотря на тему разговора, он снова почувствовал желание. Фанни выскользнула из его объятий, села на него верхом, разрешив ему нежно войти в нее, и начала медленно раскачиваться на нем назад и вперед.

— Робби?

— Да, — застонал он.

— Ты не сказал мне, что сделал ты.

— А? — сказал он отвлеченно.

— Ты не закончил историю. Ты сказал, что в руках у тебя была бутылка и что ты занес ее над головой. Но не рассказал, что сделал дальше. Что случилось с Пулом.

— О Фанни. О моя Фанни!

Она схватила его голову и твердо посмотрела ему в глаза:

— Скажи мне, что ты сделал, Робби. Ты же знаешь, что все можешь рассказать мне. Ты можешь рассказать своей Фанни.

— Съел заживо. — Стивенсон стал задыхаться и взорвался внутри нее.

— Робби?

Луис Альберто Урреа

Кисть сеньора Мендосы

Пер. Е.Коротнян

Луис Альберто Урреа, несомненно, один из лучших писателей сегодняшней Америки. После дебюта в антологии «Edges», изданной Урсулой Ле Гуин в 1980-м, он выпустил ряд поистине замечательных книг, среди которых научно-популярные работы, поэтические сборники и потрясающий роман «В поисках снега». Последние его произведения опубликованы в сборнике «Шесть видов неба», откуда и взят следующий рассказ.

Урреа родился в Тихуапе, в семье американки и мексиканца. В настоящее время он живет с семьей в Чикаго, где преподает в Иллинойском университете. В его активе несколько наград, среди которых Американская книжная премия и Книжная премия Западных Штатов.

Когда я вспоминаю родную деревню, то сразу вижу все в зеленом цвете. Сочный зеленый цвет, возможно чересчур насыщенный, наполненный влагой и запахом манго. Я вспоминаю жару и сладостные капельки пота, собиравшиеся на моей верхней губе, когда я целовался с юными девушками, спрятавшись за трибуны на площади. Я вспоминаю дни, наполненные праздностью и ураганными ливнями. Вспоминаю, как прогуливался по маленькой площади, мечтая о том, чтобы заняться любовью, любовался портретами мэра и начальника полиции кисти сеньора Мендосы и перебрасывался острыми словечками с девушками. Они, разумеется, прогуливались в обратную сторону, а за ними по пятам следовали их суровые тетушки, блюстительницы приличия. Оглядываясь назад, я невольно думаю, а не были ли те дерзкие перепалки лучше самих занятий любовью?

Сеньор Мендоса тридцать лет орудовал своей кистью. До сих пор помню, как старухи по дороге на рынок распекали его на все корки. Ничего необычного в том не было. Старухи иной раз принимались и за нас, особенно когда на рассвете шли на рынок, выстроившись в две колонны, в темных шалях, плотно обвязанных вокруг голов, чтобы купить кувшины теплого молока, в котором плавали коровьи шерстинки. Позже, выпив несколько чашек кофе с капелькой того самого шерстяного молока (процеженного сквозь старую тряпицу) и щедро сдобренного сахаром, они начинали признавать, что у некоторых людей есть и хорошие стороны. Только не у сеньора Мендосы.

А тот в свою очередь придерживался спорной точки зрения, объявив себя королем граффити всей Мексики. Но нам не нужен был король граффити.

Моя деревня называется Эль Росарио. Вероятно, потому мы так и задавались, что название происходит от слова «четки». Мы родом из Росарио, а значит, на нас лежит печать благословения, дающая некоторые привилегии. Все началось с какого-то испанского монаха — а может быть, это был испанский солдат, — по имени Бонифасио Рохас, у которого разорвались четки и бусины каскадом рассыпались по земле. Опустившись на колени, чтобы их собрать, он сотворил краткую молитву, прося всемилостивого Бога направить его к бусинам. Как всякий добропорядочный католик, он предложил Богу сделку: если Ты вернешь мне бусины, я построю храм на этом самом месте. Всемилостивый Бог обрушил на землю огни святого Эльма, и прямо под ними нашлись бусины. Бонифасио сумел оценить остроумие Всевышнего, когда под бусинами обнаружил бесконечную серебряную реку. Случилось это в 1655 году, третьего августа. В субботу.

Строительство церкви уничтожило остатки индейского поселения, а деревня Росарио стала центром провинции Чаметла. По неведомой причине монахи, пришедшие вслед за Бонифасио, пристрастились хоронить своих собратьев в толстых стенах собора из необожженного кирпича. Какой-то таинственный элемент в нашей почве мумифицирует тела, так они и стоят в стенах на протяжении пяти сотен лет. И когда стены осыпаются, то примерно раз в год то один, то другой из них выскакивает наружу с застывшей ухмылкой.

Во времена моего детства наступило временное затишье, когда за два года не появилось ни одной новой мумии. Мы даже начали думать, что похороненные отцы повылезли из стен все до одного. Удар грома доказал, что мы ошибались.

Сезон дождей у нас начинается неизменно шестого июня. В тот год, однако, дождь запоздал на день, но первый же раскат грома, возвестивший о приходе бури, был таким оглушительным, что полопались все оконные стекла на нашей улице. Ослы вырвались из сараев и помчались по деревне, брыкаясь направо и налево. Люди, жившие возле реки, клялись, что их куры снесли квадратные яйца. Еще много лет спустя в этом страшном небесном гневе видели причины всех случаев подагры, поноса, родимых пятен, пьянства и тех таинственных женских заболеваний, которые никто не может определить, но все называют «недомоганиями». Была и еще одна жертва громового раската — уцелевшая до того дня колокольня раскололась на части, и один толстый кусок глины свалился прямо на дорогу. Утром мы с кузеном Хайме пережили ужас, обнаружив мумифицированную руку, торчавшую из обломков, причем пожелтевший палец указывал прямо в небо.

— Евангелист, — сказал я.

— Даже в смерти, — сказал он.

Мы обошли груду, чтобы рассмотреть остальную часть мумии, и вздрогнули при виде написанного на груди монаха послания:

КАК Я ВАМ НРАВЛЮСЬ ТЕПЕРЬ?

УСОХ ДО ПРЕДЕЛА!

УМЕРЬ СВОЮ ГОРДЫНЮ ИЛИ УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ!

— Сеньор Мендоса, — сказал я.

— Он повсюду, — сказал Хайме.

На дороге, ведущей от Эскуинапы на север, к нашей деревне, стоит столб, на котором написано:

РОСАРИО

НАСЕЛ. 8000

Ниже рукой сеньора Мендосы тщательно выведено:

В РАДИУСЕ 100 КМ НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ РАЗУМНОЙ ЖИЗНИ

На краю поселка построен очень высокий мост, соединяющий берега реки Балуарте. Однажды, как рассказывает мой кузен Хайме, на перилах моста сидел юноша и дружески переругивался со своими друзьями. Его возлюбленная, девушка из хорошей семьи, в тот день надела белую блузочку. Она подбежала к нему, чтобы обнять, но вместо этого нечаянно столкнула его с насеста, и юноша упал, раскинув руки и ноги на ветру. Ее пришлось удерживать, иначе она кинулась бы вслед за ним. Пока он летел вниз, то все время выкрикивал ее имя, словно потерянное любовное письмо, закружившееся на ветру. Тела юноши так и не нашли. Говорят, девушка покинула родной поселок и вышла замуж. У нее родилось семеро сыновей, и каждого она назвала именем своего погибшего возлюбленного. Муж бросил ее. Возле того места на мосту, где произошла трагедия, сеньор Мендоса предложил нам:

НЕМЕДЛЕННО ВЗДЕРНУТЬ ВВЕРХ НОГАМИ ЛИЦЕМЕРОВ

На другом конце поселка стоит публичный дом, рядом с кладбищем. Это позволяет добропорядочным деревенским жителям избегать сразу двух тем — смерти и секса. На стене дома, выходящей на улицу, написано:

ПЕРЕВЕРНИ СВОЮ ГОРДОСТЬ НА СПИНУ

И ПЕРЕСЧИТАЙ ЕЕ ДРЫГАЮЩИЕ ЛАПКИ

А на каменной стене, возведенной прямо на мостовой перед кладбищем, появилось следующее изречение:

МЕНДОСА НИКОГДА ЗДЕСЬ НЕ СМЫКАЛ ВЕК

Что он имел в виду? В барах не утихали жаркие споры по этому поводу. Может быть, стоит понимать надпись буквально, что он, мол, никогда не спал между замшелых камней? Ну и что? А кто спал?

Нет, возражали другие. Надпись следует понимать философски — сеньор Мендоса всенародно заявляет, что никогда не умрет. Тут кто угодно взбесится. Шеф полиции Рэйес захотел знать: «Да кто он такой, этот сеньор Мендоса?»

А сеньор Мендоса, притаившийся за дверью, тут же отозвался: «Я вам отвечу! Я думаю, что я Мендоса, вот кто! А вот кто — или что — вы такие?!»

И стало слышно, как он уходит в темноту.

Сеньор Мендоса никогда не делал неприличных надписей. Он был слишком морален для этого. Более того, он украшал своими надписями греховодников, словно те были дорожными знаками. Однажды эпохальная кисть сеньора Мендосы обрушилась и на меня.

Было это летом, в августе, месяце Бонифасио. Август в Росарио всегда стоит жаркий, настолько жаркий, что каймановые черепахи свариваются заживо, если оказываются на мелководье. Тогда их зеленое мясо становится серым, отслаивается и уносится вниз по вечной реке Балуарте. Мне всегда хотелось пройтись вдоль берега вниз по течению. Во время разливов река уносила с собой сотни интересных предметов, и я был уверен, что где-то там внизу они все вместе собираются. Временами река напоминала сумасшедшего покупателя, сметающего на своем пути все подряд. Река забирала у земли то, что ей нравилось. Никого не удивляло, когда по реке проносились на безумной скорости деревья, куры и коровы. Но иногда там можно было увидеть совершенно чудесные вещи: зеленый автомобиль с зажженным, и фарами, стиральную машину со статуей какого-то святого внутри, который, казалось, управляет круглой лодкой, светлый парик, похожий на огромного кальмара, таинственный предмет в форме звезды, едва видимый на поверхности.

Балуарте имела надо мною власть. Я там плавал, рыбачил, ловил черепах. Я мечтал, что где-то далеко внизу река делает поворот, и именно там я найду все эти сплавленные по воде сокровища, собранные в аккуратные стопки. Может быть, это будет корабль, набитый драгоценными камнями, или мокрая прелестница лет пятнадцати в красном платье, которую нужно спасти.

И все это испещрено маленькими серыми частичками черепашьей кожи.

Как я расстроился, когда обнаружил, что река ведет всего лишь в болота, откуда просачивается в море. Все те сокровища были навсегда потеряны, а мне пришлось искать в моей реке новую магию. За этим занятием и застал меня сеньор Мендоса. Я лежал на берегу Балуарты, лишившейся волшебного ореола, и вместе с Хайме любовался сквозь частый камыш на новое чудо.

Девочки. Мы нашли девочек. Небольшая группа этих только что обнаруженных нами созданий покинула душные классы подготовительной школы и отправилась на реку выкупаться. У них было свое постоянное место, небольшой изгиб русла с покатым песчаным берегом и естественным ограждением из деревьев и камыша. Мы с Хайме понимали, что находимся на пороге величайшего открытия последних лет, о котором не зазорно будет рассказать и мужчинам.

— Как они удивятся, когда услышат, — прошептал я.

— Это новый мир, — отозвался он.

Мы устроились в камышах, не обращая внимания на промочившую нам коленки грязь. Мы едва сдерживали свою радость и волнение. Когда девочки начали скидывать форму, демонстрируя нам сначала комбинашки, потом ослепительно белые лифчики и просторные хлопковые панталоны, я думал, что сейчас зарыдаю.

— Не могу поверить, — выдохнул я.

— На наших глазах творится история, — сказал он. Сброшены лифчики. Девочки нырнули в реку.

— Перед нами все, о чем мы всегда мечтали, — сказал я.

— Сама жизнь, — сказал он.

— О, какие красотки! — прошептал я.

— Прямо из моих снов! — подхватил он, и тут сеньор Мендоса впился нам в плечи своими когтями.

Нас проволокли сотню метров вдоль берега реки, не переставая немилосердно костерить.

— Дикари! — кричал он. — Нечего пялиться, куда не след! Сластолюбцы! Никакого уважения к правам личности!

Я бы расхохотался, если бы не заметил ужасную кисть сеньора Мендосы, торчавшую из только что открытой банки с черной краской.

— Ой-ой, — сказал я.

— Нам конец, — сказал Хайме.

Сеньор Мендоса швырнул меня на землю и уселся сверху. Он был костляв и худ, но я все равно не сумел его сбросить.

Я брыкался, точно как один из тех ослов, что испугались грома, а сеньор Мендоса с важным видом припечатал меня к земле. Он приступил к делу, написав на лице Хайме:

Я ПОГАНЕЦ

Потом он завернул рубаху кузена и украсил его грудь словами:

Я ЖИВУ РАДИ СЕКСА И УДОВОЛЬСТВИЙ

После чего содрал с Хайме штаны и вывел у него на заднице:

ДАЙ МНЕ ПИНКА

Настала моя очередь.

На лице:

ИЗВРАЩЕНЕЦ

На груди:

МОЯ МАТЬ СГОРАЕТ ОТ СТЫДА

На заднице:

ЭТО ТО, ЧТО Я ЕСТЬ

До меня вдруг дошло, что девочки с реки успели быстро одеться и теперь хихикают, глядя, как я прыгаю голый по камням. Никакой справедливости! А потом, чтобы совсем нас доконать, сеньор Мендоса погнал нас по всей деревне, и люди смеялись над нами и обзывали обидными словами.

Две недели мы планировали месть, но постепенно обо всем забыли. Хайме благодаря фразе «я живу ради секса» даже стал чем-то вроде знаменитости, этакий местный мачо. Его потом долго называли Эль Секси. И надо же такому случиться, что много лет спустя он женился на одной из тех самых девчонок, за которыми мы подглядывали.

Только одно меня порадовало во всем этом печальном деле: скоро от улицы, где я познал такое унижение, не осталось и следа.

Спустя годы, как Бонифасио построил свою церковь в Росарио, и уже после того, как он умер и был надежно спрятан в церковной стене (откуда вывалился на моего дядю Хорхе в 1958-м), начали строить шахты. Одна серебряная жила вела к другой. Весь район стал сетью рудоносных артерий.

Сначала прорывали туннели, потом о них забывали, когда жила истощалась и разветвлялась. Очень часто шахтеры прорубали ход в скалистой стене и оказывались в заброшенной шахте, прорытой в обратном направлении. Иногда им попадались скелеты.

Однажды они клялись, что наткнулись на гигантского паука, ловившего в свою огромную паутину летучих мышей. Во многие из этих шахт просачивалась речная вода, образуя подземные озера, где водились толстые белые лягушки и аллигатор-альбинос, который плавал в темной воде, поджидая, что какой-нибудь невезучий шахтер споткнется и упадет.

: Некоторые из этих туннелей змеились под деревней. Иногда с гулким уханьем пропадали целые участки Росарио. Мне повезло увидеть, как улица, по которой меня гнал сеньор Мендоса, вздрогнув, провалилась сквозь землю. Магазин и шесть домов рухнули как один. Мне особенно отрадно было видеть, как Антония Боррего с удивленным видом ушла под землю, хотя еще секунду назад сидела на крыльце и истошно вопила, посылая в мой адрес оскорбления. Из ее горла вырвался жуткий вопль, отозвавшийся под землей громким эхом, пока она летела вниз. Когда ее в конце концов вытащили (с помощью лебедки, коровищу этакую), она успела сморщиться от вонючей воды и в волосах ее шевелились белые головастики.

Улица исчезла, а из моего окна открылся бесконечный вид на Эль Яуко. Так называется гора, которая возвышается за рекой Балуарте. Ее вершина похожа на профиль Джона Ф. Кеннеди. Единственный недостаток этого географического чуда в том, что нос у профиля не в ту сторону загнут.

Когда мы с Хайме с большим трудом забрались на гору, чтобы как следует рассмотреть нос, то обнаружили там следующее послание:

ПРИРОДА-МАТЬ ТОЖЕ НЕ ПИТАЕТ НИКАКОГО УВАЖЕНИЯ

— К ПРЕЗИДЕНТАМ ЯНКИ!

Однако ничто не могло сравниться с тем фурором, который вызвала следующая серия его посланий. Все началось однажды в воскресенье с пробежавшего по деревне поросенка. На его боках идеальным почерком было выведено:

ВО ВТОРНИК МННДОСА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В РАЙ

На заборе:

МЕНДОСА СПАСАЕТСЯ ИЗ ЭТОГО АДА

На отцовской машине:

С МЕНЯ ДОВОЛЬНО!

Я УХОЖУ!

Поползли слухи. Неизвестно почему, но споры по поводу последних творений сеньора Мендосы разгорались жаркие, бурные и нередко заканчивались драками. Он что, задумал убить себя? Он умирает? Его собираются похитить летающие тарелки или унести в небеса ангелы? Те, кто были уверены, что прежняя надпись «Мендоса никогда здесь не смыкал век» представляла собой строго философское изречение, не сомневались в предстоящем самоубийстве. На их лицах появилось таинственное выражение — они действительно надеялись, что он убьет себя, просто чтобы поддержать status quo, просто чтобы подтвердить, что все когда-нибудь умрут.

По деревне прокатилась волна слухов о его здоровье: рак, сумасшествие (тоже мне новость, мы и без того это знали), одержимость дьяволом, сглаз, проклятие черной магии с помощью любовных зелий и медленно действующих ядов и самый ужасный недуг — сифилис. Некоторые местные хлыщи прозвали публичный дом раем, но сеньор Мендоса был слишком морален, чтобы даже приблизиться к нему, не то чтобы объявлять об этом на всю деревню.

Я работал в баре Криспина, принимал заказы и таскал подносы с бутылками пива. Я слышал все версии. Больше других мне пришлось по душе утверждение о сифилисе — ведь в юности всегда испытываешь болезненную тягу ко всему мрачному и жуткому, тем более если речь идет о преисподней.

— От сифилиса эта штука отваливается, — пояснил Хайме. Я не хотел, чтобы он догадался о том, что я точно не знаю, какая именно «штука» отваливается, была ли она тем самым, что я думал, или чем-то другим. Настоящий мачо уже давно должен все знать, причем настолько досконально, что ему даже скучно от этих знаний.

— Да, — небрежно бросил я, — конечно, отваливается.

— Целиком, — продолжал Хайме.

— Прямо на землю, — подтвердил я.

В тот самый вечер, когда обсуждались «райские» теории, в бар зашел сеньор Мендоса. Мужчины сразу прекратили все споры и начали его подкалывать: «Поглядите-ка! К нам явился святой Мендоса!», «Эй, Мендоса! Не видал ли где ангелов?» Мендоса лишь ухмыльнулся, затем, расправив худые плечи, подошел, прямой как палка, к стойке бара.

— Мальчик, — сказал он мне, — пива.

Когда я передавал бутылку, мне хотелось поклясться: я изменюсь! Я больше никогда не буду подглядывать за девочками!

Мендоса развернулся и, стоя лицом к толпе, выпил свое пиво, опустошив бутылку залпом. Когда наконец из его рта потекла пена, он грохнул бутылкой о прилавок и выдохнул «Ух!». После чего отрыгнул. Громко. Это сильно оскорбило собравшийся люд, и все принялись ему выговаривать. Но он, не обращая ни на кого внимания, выкрикнул:

— Что, не понравилось? Отрыжка — это крик буйвола или кабана. Я посылаю ее вам, потому что это единственная философия, какую вы способны понять!

Еще больше оскорбившись, толпа начала роптать. Тогда сеньор Мендоса повернулся ко мне и произнес:

— Я вижу здесь очень много дрыгающих лапок.

— Этот человек безумен, — сказал Криспин. Сеньор Мендоса продолжал:

— Я для того жил на земле, чтобы изменить общество и пощипать самодовольные задницы. Кто из вас станет отрицать, что мы с моей кистью составляем идеальную пару? Кто из вас может надеяться сотворить кистью больше, чем это сделал я?

Он выдернул из-за пазухи кисть. Несколько человек попятились.

— Вот что я вам скажу, — произнес он. — Это ключ в рай. Мендоса кивнул мне и направился к дверям. Но прежде чем уйти в ночь, он сказал:

— Моя работа закончена.

Во вторник мы поднялись на рассвете. Накануне Хайме обнаружил прореху в новой крыше дома толстухи Антонии. Через эту щель можно было заглянуть прямехонько в ее спальню. Мы смотрели, как она одевается. Она колыхалась, как тучное грозовое облако.

— Любопытное зрелище, — прошептал я.

— Обильный урожай, — снисходительно бросил Хайме.

Ритуал одевания подошел к концу, и мы спустились на улицу. Услышали голоса, увидели людей, направлявшихся к площади, и только тогда неожиданно вспомнили.

— Сегодня! — завопили мы в один голос.

За сеньором Мендосой следовала растущая толпа. Его темная кожа подчеркивала яркость белой шевелюры. Одет он был в пыльный черный костюм, свой похоронный костюм. Подойдя к краю площади, он опустился на колени и сорвал крышку с новой банки краски. Потом с преувеличенной важностью достал кисть и поднял ее вверх, чтобы всем было видно. Толпа одобрительно загудела, раздались редкие аплодисменты. Он повернулся к банке и погрузил кисть в краску. Наступила тишина. Сеньор Мендоса нарисовал на земле, вымощенной плитняком, черный завиток, а потом принялся наносить круговые мазки своей легендарной кистью, пока завиток не превратился в ровный черный круг. Затем, не переставая улыбаться, он виртуозно взмахнул кистью, оторвав ее от земли, и провел в воздухе черту, которая зависла, блестя мокрой краской. Мы охнули. Мы зааплодировали. Тем временем сеньор Мендоса провел в воздухе горизонтальную линию, соединив ее под прямым углом с первой чертой. Мы издали приветственные возгласы. Мы засвистели. Он продолжал рисовать линии вверх и вбок, вверх и вбок, пока хватало роста. Вскоре все стало ясно. Мы снова принялись аплодировать, на этот раз с чувством. Сеньор Мендоса обернулся к нам и один раз махнул рукой — мы так никогда и не узнаем, то ли это был прощальный жест, то ли приказ расходиться, — после чего поднял ногу и поставил ее на первую горизонтальную черту. «Нет», — раздалось в толпе. Он поднялся на следующую ступень. Толстуха Антония упала в обморок. Мальчишки бросились заглядывать ей под подол, когда она свалилась, но мы с Хайме не двинулись с места, как настоящие мачо, мы ведь уже все видели. А сеньор Мендоса тем временем шагал все выше. Он рисовал свою лестницу, возносившую его над площадью, над всей деревней, над осыпающейся церковью Бонифасио, над кладбищем, где он никогда не смыкал век и уже явно никогда не сомкнет. Криспин получил отличный навар, продавая пиво в толпе. Сеньор Мендоса, превратившийся к этому времени в маленькую точку, не больше высоко летящей вороны, карабкался ввысь, над рекой Балуарте и ее смертоносным мостом, над Эль Яуко и перевернутым носом Кеннеди, и вскоре почти скрылся из виду. Лестница покачивалась, как струйка дыма на легком ветерке. Людям стало скучно, они начали разбредаться, кто вернулся к работе, а кто к обычным сплетням. Тем же вечером мы с Хайме снова оказались на крыше толстухи Антонии.

Случилось это пятого июня. Той самой ночью, в полночь, начались дожди. К утру всю краску смыло.

Маргарет Ллойд

Пять стихотворений

Пер. С. Степанова

Уроженка Уэльса Маргарет Ллойд преподает литературу в колледже Спрингфилда, штат Массачусетс. Ее работы публиковались в «Poetry East», «The New England Review», «The Minnesota Review», «The Gettysburg Review», «The Literary Review» и «Passages North». Она автор поэтического сборника «This Particular Earthly Scene», лауреат книжной премии имени Эллис Джеймс. В настоящее время Маргарет Ллойд работает над книгой, вдохновленной легендами о короле Артуре, как и публикуемые в настоящей антологии «Пять стихотворений».

Первая ночь с Ланселотом

В первую ночь всё

видел лишь

лунный свет.

Но едва он вошел,

свет померк,

словно в туче луна.

Как страдала я за него,

знавшего — я королева!

Воображенье на помощь

звала я, как всякий художник,

нет — не обман,

не притворство.

Мы сменяли одно на другое

под темным покровом крыл ночи.

Вторая ночь

В ночь вторую в меня

Бог вел его моею рукой.

Второй ночи предсказанью не надо,

мне — надо.

Гневом и рассудком его,

я рисковала,

ибо днем он не мог

в лицо мне смотреть. Проснувшись,

обезумел он, голым в лес убежал,

был забросан камнями

и брошен в телегу с мертвой свиньей.

Но признаюсь — не выходя из меня,

он немного поспал в эту ночь,

вздыхая во сне, словно мальчик.

Я, глупая, думала о себе теперь

будет любить мать своего ребенка.

Глядя со стены

И в последний раз

он был шут мой,

спящий в саду у колодца.

Как близки были мы к любви и безумью,

к тому, чего оба желали.

Теперь все так глупо и скучно.

Борьба женщин с мужчинами.

Обманы пророчеств.

Соблазн и моя красота.

За отъездом его со стены я следила,

с запада стадо плелось,

как ведется от веку. Я б могла быть

коровой. Долгие зимние ночи

спала б на соломе, не зная стыда.

Гвиневера: услышав о рождении Галахада

Я в горы пошла,

выше мест, где утесник растет,

пока не устала так,

что не в силах была

вспомнить голос его.

Не об этом ли он говорил,

мол, собой не владел он,

идя на свиданье с Элейн.

Мол, думал, она — это я.

Говорят, мол, эти я приняла извиненья.

Как бы не так! Он кругом виноват.

Что мне байки,

попытки его обелить,

лишь в любви ко мне, мол, он виновен.

Элейн сторожит Галахада

Из ночи в ночь над яслями стою,

Ты под ладонью моей, дышу

Ровно и тихо, чтоб спал.

На берегу сторожу,

Воробьиной лапки не больше

Ты издали.

Ровно дышу, чтоб сокола твоего

не спугнуть, море пенные пальцы

тянет к тебе.

Пена потери отца твоего,

Словно водорослей ком на песке.

Сторожа, что мне дать, дыханья ровного кроме?

Стивен Галагер

Поющая куколка

Пер. Н.Кулешевой

Стивен Галагер родился в 1954 году в английском городе Сетфорде, графство Ланкашир. Четыре года работал на телевидении, однако служебные обязанности отнюдь не способствовали занятиям литературным творчеством. Последующая работа на радио позволила Галагеру взяться за перо.

Издав свою первую книгу «Химера», Галагер уволился и отправился в США с намерением оставаться там, пока не кончатся деньги. Он много путешествовал и на некоторое время осел в Финиксе, штат Аризона, где написал детективно-мистический триллер «Долина огней». В 1981 году Стивен Галагер возвращается в Англию, но вскоре вновь отправляется в США, где пишет роман «Красный, красный Робин».

Перу Галагера принадлежит более дюжины повестей, в его творческом багаже множество сценариев, в том числе экранизация «Химеры». В 1998 году он написал и поставил мини-сериал по своему роману «Октябрь». Одна из последних работ — повесть «Белый Бизанго».

Галагер неоднократно публиковал свои произведения в периодических изданиях («The Magazine of Fantasy & Science Fiction»; «Azimov's SF Magazine»; «Weird Tales»), а также в сборниках («Shadows»; «The Dark»).

Рассказ «Поющая куколка» увидел свет в журнале «Weird Tales».

Если вам выпало счастье оказаться родителем музыкально одаренного ребенка, то вам знакома вся эта фестивальная круговерть. Я не имею в виду тусовки международного уровня, нет. Я говорю о конкурсах, которые проводятся в школьных актовых залах или церковных холлах, насквозь продуваемых сквозняками, и где главная награда — мелочь в почтовом конверте. Я говорю о холодных субботних утрах, немногочисленной аудитории, состоящей главным образом из учителей пения, взволнованных родителей и, конечно, судей, профессионализм которых варьируется в зависимости от того, насколько их оценки отличаются от ваших. И о юных голосах, срывающихся от волнения.

Как вы, наверное, уже догадались, и я там был. Не в качестве участника, упаси бог! Когда пою я, даже наша собака удирает из дому.

А юному дарованию поддержка взрослых необходима, как автогонщику — бригада механиков. В этом качестве выступали родители. Подвезти, подбодрить и все такое. Некоторых детей сопровождала целая куча родственников, и это в сущности была бесплатная клака среди не слишком щедрой на аплодисменты публики.

Но мы не такие.

Когда моей Вики — Виктории! — исполнилось двенадцать, ей стало лень заниматься и потребовалось некоторое принуждение, в пределах разумного конечно. Но мысль о сопроводительной команде, представляющей собой все живые листья семейного древа, приводила ее в ужас.

— Кто-то один из вас может прийти, — заявила она. — Но не надо усаживаться в первом ряду и мозолить мне глаза.

Это было в прошлом году. Вики любила петь и делала это неплохо, но не видела в этом занятии смысл жизни.

Дорога на очередной субботний конкурс заняла у нас около часа и привела в крошечный городок на побережье, название которого вам ни о чем не скажет. Вики взяла с собой ноты, бланк участницы и бутылку минералки.

Ежегодные певческие фестивали проводились в этом городке с 1948 года, и мы уже дважды здесь побывали. В этом году учительница Виктории заявила ее в четырех различных номинациях. На целый день. Помещение для первого выступления понравилось нам меньше всего — актовый зал с высоким потолком и крошечной сценой, об акустике говорить не приходилось. Собственно, говорить о ней вы могли, но вам пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным. И в это время года там было так холодно, что пар шел изо рта.

Мы посидели в машине.

— Ну что ж, — сказал я, — тебе еще что-нибудь нужно? Дочка покачала головой.

Я знал, что у нее уже несколько дней побаливает горло, и она была не в лучшей форме. Мы вошли.

Конкурс уже начался. Мы дождались перерыва между выступлениями и, обойдя треногу с видеокамерой, заняли свои места.

Стол судьи стоял по центру, а место солистов — справа от рояля перед сценой. Задник сцены был задрапирован тканью, разрисованной по мотивам «Волшебника страны Оз». Судья оказалась женщиной далеко за пятьдесят, с прямой спиной, напудренная и немного угрюмая. Впрочем, я давно уже определил для себя, что бессмысленно пытаться оценить человека, пока он ничего вам не сказал.

Викино выступление было в середине программы. Сейчас выступали самые младшие. Низкое зимнее солнце проникало сквозь окна в конце зала, заставляя солистов щуриться.

Утро, детские голоса… Некоторые пели чисто, большинство — не очень, но каждый из них был чьим-то счастьем.

Эндрю Ллойд Уэббер пользовался подавляющим успехом. За полчаса мы три раза прослушали «Свист на ветру», за которым последовало «Я просто девушка, которая не может сказать «нет». Я узнал нескольких конкурсантов прошлого года.

Дошла очередь до Вики. Она исполнила свою песню и, вернувшись, произнесла:

— Это было отвратительно.

Это не было отвратительно, но мы-то знали, что она может лучше. А я к тому же полагал, как, вероятно, и большинство из присутствующих здесь родителей, что только мой ребенок и заслуживал внимания, а все остальные могли бы уже разъезжаться по домам.

Вот кто-то пропел сценку из «Энни», сольную партию из «Отверженных», вслед за этим снова «Свист на ветру», судья что-то черкнула в своем блокноте и вызвала следующую конкурсантку.

Имя было какое-то экзотическое, я толком не расслышал и заглянул в программку. Чантл. Девочку звали Чантл. Это выделяло ее среди множества Эмм и Дженни. На другом конце ряда произошло какое-то движение, и я вытянул шею, чтобы разглядеть это чудо.

Маленькая девочка лет восьми-девяти в кардигане и платье, напоминающем занавеси в конторе ритуальных услуг.

Девочка встала у рояля, ожидая кивка судьи. Аккомпаниатор сыграл вступление, и мы услышали изумительную интерпретацию темы «Не плачь по мне, Аргентина».

Если позволите, вот мое впечатление. Это было совершенно и вместе с тем — ужасно. Причину такой двойственности я и сейчас не могу объяснить. Дикция певицы была четкой, интонация — безупречной. Чантл выводила мелодию строго по нотам и сопровождала сюжетные повороты песни приличествующими жестами, как актриса.

Но видеть восьмилетнего ребенка, так точно передающего взрослые, я бы даже сказал матерые, движения души, было все равно, что наблюдать за прожженной вертихвосткой, имитирующей эротическое возбуждение. Юная конкурсантка пела с пугающим старанием. Если на первый такт она прижимала ладони к сердцу, а на следующий простирала руки к зрителям, то, когда соответствующие такты проигрывались вновь, жесты повторялись с безукоризненной точностью. Чантл смогла даже воспроизвести оригинальную американскую интонацию песни.

Я поискал глазами родителей этого вундеркинда. Ага, вот ее мать. Рядом с нею сидел мальчик лет пяти-шести. Обыкновенный мальчик, ерзающий на своем месте, вертя головой во все стороны. Вся энергия его маленького тела протестовала против навязанной ему неподвижности.

А мать… О! Она заслуживала не меньшего внимания, чем ее маленькая дочь. Нельзя сказать, что это была женщина в возрасте или даже «средних лет». Но ее молодость словно вытекла из нее прежде времени. Пепельные, коротко стриженные волосы были зачесаны за уши.

Когда дочь пела, мать не отрывала от нее взгляд, безмолвно двигая губами. Нет, она не проговаривала текст, как это делают некоторые родители, пытаясь дирижировать детьми со стороны. Эта женщина, казалось, была полностью захвачена песней, растворена, потеряна в ней, как может быть захвачена нежнейшая из душ величайшим из артистов. Но держу пари, ни Мадонна, ни Лондонский симфонический оркестр не смогли бы произвести на нее и половины того впечатления. Даже мое каменное сердце размякло, ибо невозможно оставаться бесстрастным при виде столь беззаветной любви.

Песня закончилась. Прокатилась волна стандартных аплодисментов, и на лице маленькой артистки вспыхнула, как лампочка, улыбка. Она горела ровно две секунды, и малышка вернулась на свое место. Мать склонилась к ней, шепча что-то, а меня отвлек металлический лязг — человек с видеокамерой складывал треногу. Папаша, — решил я. Сердце мое вновь окаменело. Мне неприятны родители, открыто демонстрирующие безразличие к усилиям других детей. Конечно, большинство из нас волнуется только по поводу своих чад, но правила элементарной вежливости требуют сделать вид, что это не так. Однако на любом школьном концерте или шоу вы встречаете людей, которые не смотрят на сцену, бесцельно шуршат программками и не дают себе труда присоединиться к аплодисментам. Они пришли сюда исключительно ради того, чтобы полюбоваться своим дитятей, все остальное для них — лишь назойливый шум.

У меня тоже есть видеокамера, но я уже давно перестал брать ее с собой. Я обнаружил, что, пока ты поглощен усилием запечатлеть какое-то мгновение, само мгновение выпадает из твоей жизни.

Семейство задержалось в зале еще на одну песню, пока отец складывал свою аппаратуру, и они ушли. Девочка возглавляла шествие, а ее братик вприпрыжку следовал в хвосте, как фантик на веревочке.

Через десять минут мы с Викторией тоже ускользнули — тихо, не нарушая этикета. Этот тур заканчивался поздно, а нам еще надо было попасть на другой. Результат и оценку можно узнать и потом.

Все текло своим чередом: юные исполнители со своими группами поддержки в постоянном движении от одного зала к другому, нарастающее напряжение в ожидании похвалы и боязни провала.

После конкурса английской народной песни мы планировали перекусить. Как правило, на таких мероприятиях накрывают столы, но, не являясь поклонником чизбургеров и маринованных огурцов, я предложил идею получше. По пути к машине мы завернули в зал, где проходил первый конкурс, — поглядеть на призовой лист.

Чантл заняла первое место. Второе и третье достались конкурсантам, которых я не запомнил. Ну что поделаешь. Принимаем к сведению и движемся дальше.

Сев в машину, мы поехали к побережью, до которого было три-четыре мили. Смена обстановки, подумал я, будет очень кстати. Я чувствовал, что Вики расстроена, раздражена, недовольна выступлением, своей манерой исполнения, голосом и вообще солнцем над головой.

Немного помолчав, Вики сказала:

— Знаешь, мне что-то не хочется возвращаться.

— Что случилось, дочка?

— Хочу домой. Нет смысла продолжать.

На это я высказался примерно в том смысле, что не намерен заставлять ее делать что-то вопреки ее желаниям, но должны же быть у них какие-то разумные основания.

Дочь отвернулась к окошку, не сказав ничего определенного.

Мы нашли кафе на Эдвардиан. У них закончилась ветчина для сандвичей, но зато не было недостатка в чизбургерах и маринованных огурцах. Мы заговорили об утреннем конкурсе, в частности о победе Чантл.

— Не могу сказать, что она ее не заслужила, — сказал я. — Техника у нее безупречная, и года через два-три есть шанс, что она станет по-настоящему хорошей певицей. Но сейчас она слишком механистична. Натаскана, словно овчарка.

Я не преминул добавить, что Чантл действительно очень одаренная и многое сейчас зависит от того, насколько естественно будет развиваться ее талант.

Вики гоняла соломинкой льдинку в стакане с кока-колой.

Я продолжил:

— И еще всем известно, что тот зал — проклятое место, а судьи — со странностями.

Это была шутка, но в словах моих было и зернышко правды. Уже третий раз мы пролетали в этом конкурсе. И прежде призы доставались крошечным девчушкам, порой не всегда попадающим в такт, но активно закатывающим глазки и размахивающим ручками. Складывалось впечатление, что судьи ставят оценки улыбкам, жестам и поклонам, а не мастерству.

Вики улыбнулась, а когда мы возвращались в машину, произнесла:

— Я все-таки продолжу.

Итак, мы не поехали домой и возвратились на конкурс. Я был рад, так как знал, что в дневном туре будут выступать Викины ровесники и ребята постарше. Пусть дочка и не завоюет призов, но она будет в достойной компании. Награды — это хорошо, но гораздо важнее то, к какому кругу ты принадлежишь, кого называешь своими друзьями.

Мы еще чему-то смеялись в машине, когда я снова вспомнил малышку Чантл. Она почему-то не давала мне покоя, и я внезапно понял почему.

Неожиданно в моей памяти всплыл кадр из документального фильма о Второй мировой. Фильм назывался, кажется, «Лондонский блиц». Не помню, сколько лет мне было, когда я смотрел его, но хорошо помню шок. Возле дома, в который попала бомба, лежала на тротуаре семья. Среди погибших был крошечный малыш, лежащий с открытым ртом. Образ этот всплыл в моем мозгу, потому что имел что-то общее с лицом поющей девочки, виденной утром. Мне неприятно об этом говорить, но это так. Темные круги вокруг, глаз, приоткрытый рот с опущенными уголками и маленькие неровные зубки.

Полчаса спустя я увидел ее снова.

Мы въехали на церковное подворье, представляющее собой внушительную, огороженную территорию. Саму церковь украшало множество разнообразных пристроек, среди которых был и отделанный деревом неф. Именно в этом нефе стояло великолепное фортепиано, было довольно тепло и имела место хорошая акустика.

Я оставил Вики готовиться к выступлению. Мой ребенок жаловался на сухость в горле, а бутылка с водой была уже пуста. Я отправился на поиски новой.

Импровизированная столовая обнаружилась в глубине здания — помещение без окон с расставленными между колонн металлическими столами и пластиковыми стульями. Народу здесь было немного, и я сразу увидел Чантл. Я узнал ее, хотя девочка сидела ко мне спиной, но эта юбка до пят, кардиган… Наряженная кукла. Она что-то тихо напевала себе под нос, выводя пальцем узоры на столе из рассыпанного сахарного песка.

— Привет, — поздоровался я.

Кукла подпрыгнула. Не буквально, но порыв был.

— Я слышал утром, как ты пела. Поздравляю, ты пела очень хорошо.

Я сразу же пожалел, что заговорил с ней. Похоже, ее охватила паника. Она не знала, что делать, как отвечать. Она смотрела на меня, но ее глаза были пусты.

— Чантл! — услышал я позади.

Это была ее мать. Она не удостоила меня взглядом, точнее, посмотрела сквозь меня. Я поздоровался, и ей пришлось признать факт моего присутствия. Она пробормотала что-то о том, как они опаздывают, и я не мог понять, адресованы эти слова мне или ее дочери. Честно говоря, я чувствовал себя идиотом, и в то же время мне было страшно. Да что там страшно! На какое-то мгновение я ощутил всепоглощающий безотчетный ужас. В то самое мгновение, когда в глазах Чантл появилось выражение… Я не могу сказать определенно, что это было.

Я взял бутылку минералки и вернулся к дочери. Когда начались выступления детей старшего возраста, нам посчастливилось услышать несколько изумительных сопрано, а один веснушчатый подросток — он подъехал позднее — спел что-то из Генделя. Ангел не спел бы лучше.

Наш последний «забег» проходил в деревянном нефе. Вики, похоже, смирилась с тем, что этот фестивальный день был не самым удачным в ее певческой карьере, и относилась к происходящему легко и благодушно. Делай, что должно, и будь что будет — такой подход нравился мне гораздо больше, чем нервное ожидание награды или провала. Пой ради самой песни, а награда, если таковая случится, пусть будет приятным сюрпризом. Это — путь без потерь.

Первое, что я увидел, войдя в неф, был господин с видеокамерой. Я огляделся в поисках остальных членов семейства. Все в сборе. Мальчик сидел между матерью и сестрой. Вот его мне было действительно жалко. В этой семье он выглядел единственным нормальным человеком, и могу вообразить, каких страданий стоили ему такие вот «решающие» дни. Надо было выдержать часы невыносимой скучищи, высидеть тихо и чинно в компании взрослых, все внимание которых приковано к сестре! Так я думал.

Вики вышла третьей. Она спела — и спела хорошо. Проблема с горлом никуда не делась, и голос был на пределе в некоторых местах, но по сравнению с утренним залом здесь была прекрасная акустика, а Вики расслабилась и успокоилась.

Пока моя дочь пела, сзади раздался какой-то резкий звук. Вики не прервалась — позднее она сказала мне, что вообще ничего не заметила. Но меня этот звук заставил оглянуться. Брат Чантл что-то уронил. Его мать бросила на него испепеляющий взгляд. Я посмотрел на Чантл. Она была какая-то потухшая, словно выжатый лимон. Образ убитого ребенка снова встал у меня перед глазами. Цепочка диких ассоциаций заставила меня представить все семейство живущим где-нибудь при похоронном бюро и ежевечерне укладывающимся в гробы, чтобы поспать до утра…

Наваждение быстро схлынуло. Мой ребенок пел.

Даже аплодисменты здесь звучали громче. Вики возвратилась на место раскрасневшаяся и явно довольная собой.

В этом конкурсе Чантл была самой младшей. Она пела спустя двадцать минут после Вики. Выступление ее было еще более совершенным, чем утреннее. Настолько четкая дикция, что это даже резало ухо. Она старалась вовсю. Улыбка была включена и выглядела странно на изможденном личике.

Глазами я указал Вики на мать Чантл. Та снова была растворена в песне, безмолвно шевеля губами. С моего места не был виден господин с видеокамерой, но я знал, что все фиксируется на пленку для бесконечных просмотров выступления дома.

Лишь младший член семьи не был одержим командным духом. Он не обращал на сестру ровно никакого внимания. Скорее всего, ее пение до чертиков надоело ему еще дома. Мальчишка ерзал в кресле и размахивал руками. Мать пыталась заставить его сидеть смирно, но он использовал любую возможность, чтобы этого не делать. Наконец она раздраженно, с силой дернула сына за руку, и он затих. Но эта возня отвлекла Чантл. Девочка сбилась и спутала слова. Я слушал вполуха, но этот момент почувствовал безошибочно. И ее мать тоже.

Боже, что это был за взгляд! Медузе Горгоне следовало бы взять у нее пару уроков!

Когда судья объявила результат, Чантл отметили как подающую большие надежды, а Вики получила вторую премию, всего лишь на один пункт отстав от шестнадцатилетней девушки, занявшей первое место. Я был счастлив, что мой ребенок так хорошо проявил себя в столь достойной конкуренции.

Надо сказать, что и конверт с мелочью — штука весьма приятная.

— Могу поспорить, ты не жалеешь, что осталась, — сказал я дочери, когда мы собрали ноты и уже одевались.

Она состроила гримаску, которая могла означать что угодно.

На улице было почти темно, небо на западе расчерчено красными полосами. Некоторые оставались на вечеринку, но многие поспешили к своим машинам. Я всегда недолюбливал эту местность — слишком плоская, глазу не за что зацепиться. Мне представлялось, что когда-то эта земля была дном, океана, местом, куда не проникал луч солнца. Глядя сейчас на дорогу и поля по обе стороны от нее, я понял, что шоссе просматривается вплоть до горизонта. Скоро солнце спрячется в огненную щель между морем и небом, и все пропадет.

Я был не единственным, кого захватило это зрелище.

Чантл стояла рядом с парковкой — маленький темный силуэт в лучах заходящего солнца, похожий на призрак. Я видел, как это привидение сделало шаг, другой… и пустилось бежать. Это выглядело так, словно ребенок вдруг увидел дверь между солнцем и небом и решил во что бы то ни стало добежать до нее, пока она не захлопнулась…

Как бы это ни выглядело, девочка бежала к шоссе. Я был слишком далеко, чтобы удержать ее, и беспомощно оглянулся на ее родителей, которые грузили вещи в коричневый пикап. Клянусь, то, что произошло потом, — правда. Я видел это собственными глазами. И никто, кроме меня.

Мать оглянулась. И больше ничего. Не побежала за дочерью, не закричала. Бог мой, она даже не изменилась в лице! Просто смотрела на бегущего к дороге ребенка…

И ребенок остановился в дюжине ярдов от шоссе. Проскочила пара машин. Девочка повернула и пошла назад. Не говоря ни слова, она забралась в коричневую машину, и они уехали.

Как я уже говорил, это было год назад.

В этом году Вики снова участвовала в конкурсе. Несколько месяцев назад она получила первую премию на одном из городских фестивалей. Это вселило в нее энтузиазм и желание еще раз попробовать свои силы. Когда подошло время, мы заполнили документы. Утренние выступления проигнорировали, отправились днем.

Я помнил о Чантл и, приехав, поискал ее имя в списках. Когда не нашел, то испытал легкое разочарование — было бы любопытно посмотреть, насколько малышка продвинулась, в этом возрасте год имеет большое значение. Мне не суждено было этого узнать, впрочем, это было всего лишь любопытство.

Но — странное дело — Чантл не было на конкурсе, а вот ее семья — была.

Я понял это, как только увидел господина с видеокамерой. Обшарив взглядом ряды, я обнаружил и мамашу с сорванцом. Но «поющей куколки» не было.

А что касается мальчишки… Он был одет в шортики и белую рубашку с «бабочкой» и на этот раз не шалил. Да, он уже не напоминал взведенную пружину. Сейчас у него было такое же изможденное выражение лица и пустые глаза, как у его сестры год назад. Я искал взглядом Чантл. Может быть, она за это время изменилась настолько, что я ее не узнаю?

Дверь в зал закрылась. Конкурс начался.

Когда судья вызвал очередного конкурсанта, я увидел, как мать Чантл подтолкнула мальчика, и он поднялся и пошел к фортепиано мелкими шажками. Если на языке тела можно заикаться, то я видел, как это выглядит. Мальчик добрался до цели, повернулся лицом к залу. Аккомпаниатор взял первую ноту, и на лице ребенка, как лампочка, включилась улыбка. Мать наклонилась вперед, взгляд ее стал напряженным, губы приоткрылись, готовясь артикулировать слова. Чуть слышно зажужжала видеокамера.

Я взглянул на Вики, Вики — на меня.

У рояля, когда настал нужный момент, мальчик прижал руку к сердцу, открыл рот и запел как заводной соловей.

Робин Мак-Кинли

Колодец в пустыне

Пер. О. Ратниковой

Робин Мак-Кинли родилась в Огайо, в семье военного, и провела детство и юность, путешествуя по разным странам. В настоящее время она живет на юге Англии с мужем, писателем Питером Дикинсоном. Мак-Кинли — автор нескольких романов в жанре фэнтези, написанных для подростков, но любимых читателями всех возрастов. Среди ее произведений — «Красавица», «Дочь розы», «Голубой меч» (книга получила литературную премию Ньюбери) и «Герой и корона» (награждена медалью Ньюбери). Ее последний роман — «Острие веретена», сюжет его основан на сказке о Спящей Красавице. Рассказы Мак-Кинли опубликованы в сборниках «Дверь в живой изгороди», «Узелок в пряже» и «Вода: Истории духов стихии». Последняя книга является частью четырехтомника, который Мак-Кинли пишет в соавторстве с мужем.

«Колодец в пустыне» впервые опубликован в сборнике «Вода». Сюжет рассказа связан с романами Мак-Кинли о королевстве Дамар («Голубой меч» и «Герой и корона»), но читателю необязательно быть знакомым с Дамаром, чтобы получить удовольствие от чтения этого произведения.

У нее на родине не было пустынь. Может быть, поэтому пустыни и снились ей. Впервые она увидела пустыни во сне, когда была еще совсем молода и у нее хватало времени на то, чтобы читать сказки и воображать себя их героиней. Но в те дни в ее сновидениях возникали и другие картины. Ей представлялись рыцари в доспехах, отправляющиеся на поиски удивительных приключений. Иногда она сама была воином, а иногда — прекрасной дамой; она наблюдала за избранным героем и надеялась, что, выиграв турнир, он подойдет именно к ней, преклонит колено и… В другой раз ей снилось, что она сама повязывает волосы, надевает шлем, опускает забрало и побеждает на турнире, а все вокруг спрашивают: «Кто этот рыцарь? Я никогда не встречал никого похожего на него». После того как заболела мать и ей стало некогда читать, она по-прежнему видела сны, но рыцари, приключения и турниры исчезли, и остались только пустыни.

Многие годы ей снилось, что она скачет верхом на стройной, грациозной лошади с выгнутой дугой шеей — казалось, они летят над песком, будто на крыльях. Но когда она поднималась на вершину бархана и оглядывалась, то видела позади слабые отпечатки копыт, бегущие через песчаные волны и сминающие жесткие лезвия пустынных трав. Лошадь танцевала под нею, вздымая фонтаны песка, фыркала красными ноздрями, жаждала продолжить скачку, но им приходилось дожидаться отставших спутников на обыкновенных лошадях. Затем она опять поворачивалась в сторону, куда направлялся караван, и прикрывала рукой глаза от солнца, и, держа поводья в другой, успокаивающе разговаривала со своей неугомонной лошадью; горы впереди отбрасывали темную тень — она знала, что эти горы называют Холмами.

С течением времени, однако, сны опять изменились. В шестнадцать лет она бросила учиться, потому что родители заявили, что не могут больше содержать ее. Мать болела, Рут и Джефф были еще слишком маленькими, отец и Дейн (он ушел из школы за два года до этого) допоздна работали в магазине — доктора для матери обходились дорого. Когда миссис Хэлфорд и мистер Иона навестили их (это была не первая попытка уговорить ее родителей прийти на школьное собрание) и умоляли отца и мать еще раз подумать, поскольку их дочь обязательно получит стипендию, и ее образование ничего не будет им стоить, мать только плакала и отвечала дрожащим голосом инвалида, что она хорошая девочка и нужна дома. Отец бессмысленно смотрел на гостей, пока наконец они не ушли, оставив на столе нетронутыми чай и печенье, испеченное в честь редких посетителей. Отец сказал ей: «Проводи их до машины, Хетта, и сразу же возвращайся. Не забудь, ужин должен быть вовремя».

Втроем они молча спустились по ступенькам и прошли по коридору, тянувшемуся вдоль магазина. Перегородка была сделана из бракованной фанеры, так как покупатели не видели ее, и из-за этого коридор был мрачным и неприветливым, хотя Хетта и развесила по стенам старые семейные фотографии. Дверь открывалась прямо на тротуар, потому что магазин поглотил остатки сада перед домом. В последний момент миссис Хэлфорд взяла Хетту за руку и произнесла: «Если я что-нибудь могу для тебя сделать — в этом году, на следующий год, в любое время… Позвони мне».

Хетта кивнула, вежливо попрощалась, затем вернулась домой — приготовить ужин и посмотреть, чем занимаются Рут и Джефф. Отец уже вернулся к Дейну в магазин, мать ушла в спальню, взяв с собой тарелку с печеньем.

Отец велел Рут не показываться гостям на глаза, потому что это было не ее дело, но она ждала сестру в кухне.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответила Хетта. — Ты сделала домашнее задание?

— Да, — сказала Рут. — Кроме чтения. Хочешь, я почитаю, пока ты готовишь?

— Да, — согласилась Хетта. — Это было бы замечательно.

В ту ночь Хетте снилась песчаная буря. Она была одна в темноте, ветер завывал вокруг нее, песок заметал ее щиколотки, колени, талию, сыпался в глаза, в нос, в рот. Песок не был враждебным. Она уютно устроилась в ямке, как под одеялом, и, когда песок заполнил ее уши, она больше не слышала ни ветра, ни чего-либо еще. Очнувшись на рассвете, Хетта почувствовала, что все ее тело одеревенело, будто она всю ночь пролежала похороненной в песке, и веки ее слиплись, так что она была вынуждена умыться, прежде чем смогла открыть глаза.

Расстаться со школой было для Хетты облегчением, потому что она все время чувствовала себя усталой. Даже теперь, когда учеба не отвлекала ее, у нее все равно было множество дел, больше, чем она была в состоянии выполнить. Но без учебы она ощутила, что мозг ее спит в то время, как тело выполняет работу по дому, и некоторое время ей казалось, что так жить легче. Иногда проходили месяцы, прежде чем она задумывалась о том, что она делает или не делает, или о миссис Хэлфорд, или о том, как бы она распорядилась стипендией, если бы родители позволили ей принять ее — что было бы невероятно. Проходили дни и складывались в месяцы, а Хетта все была занята кухней и хозяйством, ведением бухгалтерских книг, поисками новых рецептов в поваренной книге, если мать решала, что то или иное блюдо способно возбудить ее аппетит; она учила Рут и Джеффа играть в шашки и складывать самолетики из бумаги и дважды в день подметала стружки на пороге магазина. Когда она только начинала вести счета, то занималась этим вечером, после того как ужин был убран со стола и до утра не оставалось никаких дел, а в кухне была тишина, потому что все смотрели телевизор в гостиной. Но по вечерам Хетта слишком сильно уставала, чтобы сосредоточиться, и приучила себя выполнять эту работу в суматошное время между завтраком и ланчем, когда телефон звонил не переставая, мать жаловалась на плохое самочувствие, а отец звал ее вниз обслужить покупателя. Раз в неделю Хетта ездила на рынок и закупала продукты и все остальное для семьи. После тесной клетки дома автостоянка казалась просторной, а небо, окруженное неоновыми огнями, — бескрайним.

Месяцы складывались и превращались в годы.

Однажды осенние бури разбушевались с необычайной силой; они не только уничтожили урожай и разнесли на части изгороди в деревнях, но примчались в города тревожить их жителей.

Обрушивались деревья и телевизионные антенны, а кое-где и печные трубы, дождь лил так сильно, что у всех протекали крыши. Дрова, хранившиеся на чердаке, пришлось перенести вниз, в гостиную, и теперь посидеть можно было только в кухне. Все были раздражены из-за тесноты, и, когда в кухню перенесли еще и телевизор, оказалось, что его некуда поставить, кроме прилавка, который был нужен Хетте. Мир в доме наступал только во время телевизионных интервью с фермерами, рассказывавшими, как все скверно. Отец смотрел такие передачи с удовольствием и часто фыркал: «Ха!»

В тот год, несмотря на плохую погоду, Хетта больше, чем обычно, времени проводила в саду. Когда она была совсем маленькой, за садом ухаживал прапрадед, но после его смерти только бабка уделяла внимание саду. После того как заболела мать и дела отца пошли хуже, сад забросили. Бабка занималась тогда той же работой, что сейчас Хетта, а ее к тому же мучили боли в боку, а пальцы были сведены артритом. Хетта начала полоть сад и выращивать овощи через год после школы, она находила это занятие интересным, и к тому же оно позволяло ей находиться вне дома. Отец ворчал, что она не убирает его кучи опилок и обрезки досок, но разрешал ей это делать, потому что она выращивала овощи и фрукты, и им теперь меньше нужно было покупать, консервировала и замораживала те, что не съедали сразу. Казалось, больше никто не замечал, что вид из окон во двор совсем иной, чем тот, что на улицу, — хотя Рут любила жуков и иногда выходила в сад, шарила под листьями и сковыривала Насекомых в банки. Их дом был самым старым на улице, а сад — самым большим. Когда-то это был красивый дом, до того как магазин изуродовал его фасад, но зато теперь он гармонировал с остальными зданиями. С трех сторон сад был обнесен добротной оградой высотой восемь футов, а с четвертой стороны его огораживал дом. Сад был ее маленьким царством.

Той осенью в воздухе чувствовалась какая-то необычная тяжесть, и запахи дождя, земли и запустения ощущались даже в солнечные дни. Обычно Хетта оставляла на зиму как можно больше кустов и травы, служивших убежищем для жуков Рут, а также для птиц и ежей, питавшихся жуками, но в этом году она рано убрала последние помидоры и тыквы (так как на чердаке было сыро, она разложила их на поленице в гостиной), срезала, подвязала и укрепила оставшиеся растения. Даже в укрытом за стенами саду кружился ветер, швыряя черепицу с соседних домов на решетки с вьющейся фасолью, сдирая и теребя в клочья паклю с парников, где росла цветная капуста. Иногда Хетта останавливалась и прислушивалась, как будто ветер хотел сказать ей что-то. Временами на закате, когда приближалась очередная буря, небо напоминало ей о ее пустыне. Но она не осмеливалась часто или надолго останавливаться, даже в саду; окна матери выходили во двор, и от вида неподвижно стоящей Хетты ее неизменно одолевал голод. Она открывала окно и кричала дочери, что съела бы чего-нибудь, если бы Хетта приготовила поесть так же вкусно, как всегда, и принесла еду в комнату.

Когда метеорологи предсказывали бурю, семья собиралась у телевизора, словно в ожидании очередной серии мыльной оперы. Отец фыркал; он терпеть не мог экспертов в безукоризненных деловых костюмах, говорящих о недоступных ему вещах. Но он не был против, если телевизор включали рано, не называл прогноз чушью и велел Хетте пораньше заканчивать дела в магазине, «просто на всякий случай».

Двумя днями позже небо сделалось зеленовато-желтым, затем багрово-серым; вздыхал ветер, впивавшийся в тело Хетты сотнями игл, и в то мгновение, когда она прервала работу и остановилась, опираясь на мотыгу, небо изменилось, и она ощутила, что гладкая деревянная рукоятка стала как будто липкой от песка. Она озадаченно повертела мотыгу в ладонях, моргнула, и, казалось, весь мир вздрогнул вместе с нею, и вот опять она стояла в саду на задворках дома, где жили три поколения предков ее отца, и на город надвигалась буря.

Когда глубокой ночью буря разразилась, Хетта спала. Она осознавала, что спит, и в то же время чувствовала, что буря подняла ее… нет, не подняла, а бросила вниз, с силой швырнула куда-то вниз, вниз во тьму, и ревущая масса придавила ее, подобно гигантской руке…

Хетта утопала в песке. Это было не похоже на виденное ранее, на примирение и тихий конец; ей причиняли боль, она не хотела умирать. Она хватала ртом воздух и задыхалась, почти теряя сознание, а песок, словно чьи-то острые зубы, впивался в ее тело. Она чувствовала, как бесчисленные мельчайшие зерна шуршат над нею, не сопротивляясь ее рукам, скользя сквозь пальцы, вдоль тела, забивая глаза и рот, и невообразимое число песчинок укрыло ее, становясь все тяжелее, словно поток камней, река, лавина…

Где же все остальные? Неужели они выехали, зная, что надвигается непогода? Даже здесь такая жестокая буря предупреждает о своем приближении…

Здесь! Но где она? Определить это было невозможно — вокруг были только песок, рев ветра и тьма. И… кто они остальные? Хетта не могла вспомнить — она бы не поехала одна — даже большой караван должен соблюдать осторожность последние несколько лет бури становились все более неистовыми и непредсказуемыми — отряды верховых выезжали редко — она помнила…

Может быть, она спала; может быть, потеряла сознание. Но вдруг она почувствовала прикосновение чьих-то рук — рук? Ее отряд нашел ее? Хетта попыталась бороться, помочь им. Руки подняли ее, вытащили из песчаной могилы. Все еще завывал ураган, и она ничего не видела; но чьи-то руки накинули покрывало Хетте на лицо, ей стало немного легче дышать, и это придало сил. Когда руки подняли ее, она ухватилась за невидимые плечи, кто-то поддержал ее за талию, и она смогла, пошатываясь, идти.

Некоторое время Хетта думала только о том, чтобы не задохнуться, не задохнуться и не упасть, и это поглощало все ее внимание. Но рука ее, обнимающая чьи-то плечи, начала болеть; эта боль проникла в ее мозг, и она вспомнила, что обычно не размышляет так много о ходьбе и дыхании…

Было еще темно, ветер ревел, и тяжелый воздух был полон летящего песка, теперь он барабанил по ее телу, но больше не тащил ее за собой и не жалил ее.

«Буря все еще бушует вокруг нас, но почему-то не причиняет нам вреда», — подумала Хетта. Ей пришла в голову фантастическая мысль, будто они — она и ее неизвестный спаситель — идут внутри небольшой катящейся песчаной чаши, в которой было спокойное пространство на несколько шагов впереди и позади них, а сверху их покрывал словно купол почти безмятежного, почти прозрачного воздуха.

Когда пальцы, державшие ее за запястье, разжались, Хетта попыталась схватиться за плечо, но не смогла — ее кисть онемела. Она встала на ноги более уверенно, и ее отпустили, но только для того, чтобы найти ее руку и крепко сжать ее.

«Как будто я могу опять исчезнуть в песчаной буре», — подумала она с легким удивлением. Она посмотрела туда, где должны были быть руки и плечи — и теперь увидела очертания человеческой фигуры, но лицо было повернуто в другую сторону, и свободная рука что-то искала впереди.

Хетта заморгала, пытаясь понять, откуда исходит свет, который она видела. Постепенно она разглядела руку незнакомца и поняла, что они стоят перед высоким, шероховатым, слегка светящимся — валом? обрывом? Он неясно вырисовывался над ними, ей показалось, что они стоят под навесом или крышей, — и тут пальцы, державшие ее, сжались сильнее, рука повелительно взмахнула — в стене перед ними возник проем, и дверь открылась внутрь. На песок к их ногам упал столб света, обрисовывая небольшие впадины и холмики, отбрасывавшие мягкие тени.

— Быстрее, — услышала она. — Я устал почти так же, как ты, а Джелидрет очень не любит, когда у него отнимают жертву.

Хетта не сразу осознала, что слова были обращены к ней, и ступила внутрь сама, без посторонней помощи. Неизвестный вошел вслед за нею, и она услышала другое слово, почти крик, и, обернувшись, увидела тот же резкий взмах руки, который, по-видимому, открыл дверь; порыв ветра, как удар меча, захлопнул ее. Песок неистово хлестнул ее по ногам, она оступилась и вскрикнула, но ее опять подхватили под локоть. Хетта бессознательно вытянула руки, коснулась чьих-то ключиц и ощутила на своих запястьях горячее дыхание.

— Прости, — сказала она, и нелепость этих слов развеселила ее, но она боялась рассмеяться, ей казалось, что, начав, она будет не в силах остановиться.

— Простить? — переспросил человек. — Это я должен просить у тебя прощения. Я должен был заметить тебя раньше; я Стражник, и это мой пост. Каларшам в последнее время в злобном настроении и позволяет Джелидрету вытворять все, что ему вздумается. Но ты появилась так внезапно, как будто из ниоткуда. Совсем как эта буря. Такая буря обычно предупреждает о своем приближении, даже здесь.

Хетта вспомнила первую мысль, возникшую у нее после пробуждения — если все это и в самом деле было пробуждением: Даже здесь такая жестокая буря предупреждает о своем приближении.

— Где… Где я? — пробормотала она.

Человек откинул с лица покрывало и отбросил за спину капюшон. Он был чисто выбрит, темнокож, в желтом мерцании каменных стен лицо его было почти цвета красного дерева, и темноволос, с глазами карими или черными — она не могла различить.

— Откуда ты? — спросил незнакомец, он не игнорировал вопрос, но как будто счел его риторическим и не требующим ответа. — Ты, наверное, выехала из Чинилара три или четыре недели назад? А потом останавливалась в Тааре? Только я не могу понять, почему ты одна. Прежде чем я нашел тебя, ты потеряла свои вещи и спутников — с тобой не было даже вьючного животного. Прости, я, наверное, небрежен, — в его голосе послышалось напряжение, видимо, он не привык признаваться в небрежности, — но я бы его заметил, даже если было бы уже поздно.

Хетта покачала головой.

— Чинилар? — повторила она.

Он взглянул на нее, словно осмысливая ее последние слова, и ответил мягко:

— Это пост четвертого Стражника, Цитадель Встречи Песков, и Стражник — это я.

— Четвертый — Стражник? — произнесла Хетта.

— Нас одиннадцать, — мягко продолжал незнакомец. — Мы стережем одиннадцать Песчаных Границ, проходящих там, где кровь из головы Мора пролилась на землю после того, как Эрин и Тор изгнали эту злую тварь из Города и он в гневе сжег леса и реки Древнего Дамара, превратив их в Великую Пустыню. Большая часть пустыни спокойна — насколько пустыня вообще может быть спокойна, — но там, где пустыня бушует, Тор, Справедливый и Всемогущий, воздвиг наши одиннадцать сторожевых постов. Первый из них называется Цитадель Возмущения Песков, второй — Цитадель Расставания Песков, третий — Цитадель Дыхания Песков… Третьего, четвертого, пятого и шестого Стражников часто призывают на помощь, потому что наши посты находятся близ самого короткого пути через Великую Пустыню — из Равальтифана на Запад к равнине, что находится перед самим Королевским городом. Но я — я раньше никогда не выполнял свою работу так плохо. Откуда ты? — повторил он, и теперь в его голосе слышны были расстройство и волнение. — Откуда ты, тебя как будто бы принесла сама буря?

Едва слышно Хетта отвечала:

— Я из Роаншира, это одно из южных графств у меня на родине; я живу в городе Фарбеллоу, он находится примерно в пятнадцати милях к юго-западу от Мончестера. Мы живем над мебельным магазином моего отца. И я никак не пойму, куда я попала.

Он промолвил:

— Я никогда не слышал ни о Роаншире, ни о Мончестере. Действительно, буря далеко занесла тебя. Эта страна называется Дамар, и ты находишься на четвертой Песчаной Границе, на краю Великой Пустыни, которую мы называем Каларшам.

Затем ее ослепил очень яркий, словно лучи солнца, свет, и, подняв руки, чтобы защитить глаза, она почувствовала, что ее трясут за плечо, и услышала знакомый голос: «Хетта, Хетта, проснись, тебе плохо?» Но хотя она знала говорящего, речь звучала чуждо, словно говорили на языке, который она когда-то знала, но почти забыла. Но она слышала в голосе тревогу и страх, и она устремилась обратно, оттуда, где была во сне, потому страх этот был ей знаком, ее долгом было защищать тех, кто ощущал его. Прежде чем она окончательно вспомнила страх и ту жизнь, что была связана с ним, она услышала другой голос, рассерженный, и кто-то прорычал: «Поднимай эту лежебоку, иначе я заставлю ее по-своему», — то был голос отца.

Хетта перевела дыхание, словно утопающий, всплывший на поверхность (она чувствовала рев ветра, удары по телу, по лицу — она тонула в песке), и открыла глаза. Она попыталась встать, но она вернулась обратно слишком быстро, и ноги не держали ее. Она непременно упала бы, если бы Рут не подхватила ее, — Рут будила ее, голос Рут она услышала первым.

— Ты больна? Ты больна? Я уже давно пытаюсь тебя разбудить — буря утихла, но ветром свалило дерево, и оно сломало наш забор и разбило витрину в магазине. Везде осколки стекла и опилки — в них можно утонуть. Папа говорит, что мы с Джеффом сегодня в школу не пойдем, здесь слишком много работы. Вообще-то я думаю, что мы будем только мешать друг другу. Но Джефф наверняка улизнет к компьютеру, так что его вряд ли следует принимать в расчет.

Пока Рут говорила, Хетта дрожащими руками искала одежду. У нее все еще кружилась голова, она чувствовала себя разбитой и не совсем понимала, где находится; но эти ощущений были знакомы ей, и она знала, как справиться с ними. Через несколько минут она уже оделась и была в кухне, непричесанная, с опухшими глазами, чувствуя во рту привкус… песка. Она готовила завтрак, как делала это каждое утро, едва воспринимая необычный шум внизу, в магазине. Привычка удерживала ее, привычка и страх поддерживали ее, как руки Рут.

Поддерживали ее, как руки незнакомого смуглого человека. После того как Хетта поставила грязную посуду а посудомойную машину, она осмелилась взбежать наверх, умыться и причесаться… Волосы были жесткими и пыльными. Она взглянула на крышку комода и на голый деревянный пол и увидела… песок. Возможно, это были опилки, принесенные вчерашней бурей; но ни одно дерево не могло дать таких гладких и блестящих шариков. Некоторое время она вглядывалась в них, неподвижно стоя со щеткой в руке, затем отложила щетку, подошла к кровати и откинула простыни.

Песок. Опять тусклый, мерцающий песок. Его было слишком мало, чтобы собрать рукой, но можно было нащупать кончиками пальцев, поднять к свету и рассматривать снова и снова, словно сотни крошечных зеркал.

Следующей ночью Хетта погрузилась в сон, будто ныряя глубоко в воду, но, если ей и снилось что-то, она ничего не запомнила, и, проснувшись наутро, она не нашла в своей постели блестящих, как осколки стекла, зерен. «Мне показалось, — подумала она. — Мне все это привиделось». Это была худшая минута в ее жизни. Хетта уже оделась и была готова спуститься вниз и готовить завтрак, но вдруг почувствовала, что не в состоянии сделать этого. Даже мысль о гневе отца не могла заставить Хетту покинуть спальню и встретить этот день, следующий день, оставшиеся дни здесь, видеть людей, тех, которых она знала лучше всего. Хетта присела на край кровати и мрачно уставилась в никуда — картины ее жизни проносились перед нею. Но привычка оказалась сильнее: она подняла Хетту на ноги, и повлекла вниз по лестнице, и, как вчера, помогла ее рукам, ногам, телу выполнять привычную работу. Но вчерашний день был вчерашним днем. Сегодня в ее мыслях была только тьма.

В эту ночь она боролась со сном и его иллюзиями. Это, наверное, из-за бури, размышляла Хетта, ворочаясь в постели на скрученных, словно веревки, простынях. Из-за воздуха, принесенного бурей: в нем было больше кислорода, чем обычно, или меньше, и это странно повлияло на мозг… Ветер занес в ее кровать осколки, похожие на песок; когда-нибудь, но не слишком скоро, она спросит Рут, не находила ли та в своей постели песка на следующий день после большой бури.

Хетта глубоко вдохнула: в воздухе был разлит незнакомый пряный аромат, аромат скал и земли. Она лежала на спине и, по-видимому, наконец сбросила с себя мятые простыни — нет, что-то было обернуто вокруг ее щиколотки — все тело почему-то было тяжелым, она чувствовала слабость и даже не могла открыть глаза. Но она не спала, не должна была спать. Легкий ветерок касался ее лица, принося с собой незнакомые запахи; странно, ведь ее окно выходило на улицу, а с улицы пахло гудроном, выхлопными газами, опавшими листьями и доносились запахи из закусочной Бенни на углу напротив.

Она застонала и с большим трудом пошевелила одной рукой. Руки были сложены на животе; она пошевелила одной рукой, пока та не упала рядом, ладонью вниз. На чем она лежит? Кончики пальцев ощущали нечто не похожее на хлопчатобумажную простыню, истончившуюся от бесконечных стирок. Что бы это ни было, материал был толстым и податливым, а под ним чувствовалось нечто более твердое, чем старый матрас у нее дома.

Чья-то рука скользнула ей за плечи, приподняла ее на несколько дюймов, подложила ей под голову подушку. Хетта почувствовала другой запах, похожий на бренди или виски и в то же время ни на один из напитков — ее обоняние садовода различило запах настоя из трав, и она расстроилась, не узнав их. Хетта открыла глаза, но увидела только тени.

— Ты можешь пить?

Она покорно открыла рот, чашку прижали к ее губам и наклонили. Она сделала небольшой глоток; что бы это ни было, напиток обжигал и смягчал одновременно. Хетта глотнула, тепло и покой разлились по телу. Она больше не чувствовала свинцовую тяжесть и смогла сфокусировать взгляд.

Хетта была в пещере с каменными стенами и песчаным полом. В стенах были ниши с масляными лампами. Она узнала этот дымчатый золотой свет, вспомнив, как дома отключали электричество. Когда она была младше и маленький городок ее прадеда еще не поглотили пригороды Мончестера, у них часто отключали свет. Тогда мать еще вставала с постели, а бабушка часто читала Хетте по вечерам без света, говоря, что сказки лучше всего помогают прогнать ночь за дверь, где ей и место. Когда позапрошлым вечером Хетта чистила старые масляные лампы и доставала свечи и спички, ей по-прежнему слышался голос бабушки, начинавшей историю: «Как-то раз…» Единственное, чего не хватало Хетте в бабушкиных сказках — в них не говорилось о пустынях. Внезапно на глаза у нее навернулись слезы, и она моргнула, чтобы смахнуть их.

«Пещера, — подумала она, — пещера с песчаным полом». Она посмотрела на мерцающие зеркальные осколки, похожие на найденные ею в постели два дня назад.

Я никогда не слышал ни о Роаншире, ни о Манчестере. Действительно, буря занесла тебя далеко. Эта страна называется Дамар, и ты находишься на четвертой Песчаной Границе, на краю Великой Пустыни, которую мы называем Каларшам.

Хетта почувствовала, что кто-то подобрал ей волосы и скрутил их в пучок. Она судорожно вздохнула, и чашу убрали от ее губ, а рука прочнее ухватила ее.

— Ты выпила слишком много, это очень крепко, — раздался голос у ее уха; но не напиток заставил ее задрожать.

Она села и повернулась, чтобы опустить ноги на пол — одна щиколотка была забинтована, — поддерживающая ее рука неохотно позволила ей это. Она обернулась, чтобы взглянуть на обладателя руки, — и увидела человека, который приснился ей две ночи назад, — он спас ее от песчаной бури.

— Где я? — спросила она. — Не может быть, чтобы я была здесь. Мне это снится, но как же я не хочу, чтобы это оказалось сном! Я не хочу возвращаться домой!

— Здесь ты в полной безопасности, — мягко ответил человек. — Это место существует на самом деле, оно тебе не снится, хотя путешествие и могло тебе привидеться. Это помещение столь же реально, как и ты сама. Оно выдержало множество лет и множество песчаных бурь — хотя я должен признаться что таких, как эта последняя, не было даже в истории этого святилища.

— Ты не понимаешь, — начала Хетта, затем слабо засмеялась, и ее смех был печален: она спорила с порождением своего сна.

— Скажи мне, чего я не понимаю, — улыбнулся он. — Я знаю то, что ты едва не умерла недавно там, снаружи, потому что твой Стражник чуть было не потерял тебя. Этого довольно, чтобы любой человек разволновался. Не расстраивайся. Выпей еще глоток тиарнка. Он хорошо помогает при волнениях и расстройствах.

Хетта взяла у него чашку и опять ощутила вкус напитка. Снова тепло и покой разлились по ее телу, но она чувствовала, как ее организм борется против них, как это было, когда несколько лет назад доктор прописал ей снотворное. Она была вынуждена прекратить принимать таблетки. Она сплела пальцы вокруг чашки и попыталась позволить тиарнку делать свое дело. Она глубоко вдохнула. Воздух был пряным на вкус, и она вновь ощутила легкое дуновение ветра; где было окно, через которое проникал ветер, но не могла проникнуть буря?

— Расскажи мне немного об этом месте, — попросила она. Он откинулся назад, желая дать ей время успокоиться.

— Это четвертая из одиннадцати Песчаных Границ, которые король Тор, Справедливый и Всемогущий, воздвиг вокруг Великой Пустыни Каларшам через несколько лет после битвы за Корону Героя и второй, окончательной, гибели Мора. Тогда стало ясно, что с пустыней будет нелегко справиться и что древние леса Дамара исчезли навсегда, а Джелидрет, бог песка, покорит нас, если мы не будем сопротивляться. На древнем наречии эта четвертая Граница называется Хоронтолопар, а я ее Стражник, Зашаран, пятнадцатый в нашем роду, потому что мать отца бабки моего отца, — голос его зазвучал монотонно, и Хетта сбилась со счета, но решила, что он действительно назвал пятнадцать предков, — звали Зашаран, и ее назначил сам Тор, а королева Эрин поцеловала ее и пожелала, чтобы удача всегда сопровождала ее. И удача сопутствовала нам, — он глубоко вдохнул, — даже сегодня, потому что я тебя нашел, хоть это было и непросто. Совсем непросто. Расскажи мне побольше о Роаншире и Манчестере, откуда ты родом, и как ты оказалась в таком положении, ведь ни один проводник не повел и не послал бы тебя этим путем, а мое Око говорит мне, что ты была одна.

— Твое око? — переспросила она.

— Мое Око, — пояснил Зашаран, и на этот раз она поняла. — Я покажу тебе его, если пожелаешь. Око может лучше разгадать твою загадку: как случилось, что буря возникла из ниоткуда и принесла тебя и в то же время так ожесточенно преследовала тебя до самого моего порога. Мне понадобилось наложить восемь швов на рану у тебя на ноге. Мое Око находится в комнате, откуда я наблюдаю за пустыней, и именно оно помогает мне выполнять мою работу. Только благодаря Удаче Эрин я был сегодня на посту, ведь сейчас не сезон для путешествий, и никто неделями не выезжал из Таара. А может быть, ты приехала не из Таара, Хетта рассмеялась, хотя смех причинял ей боль.

— Нет, я не из Таара. И… и я ушла — и вернулась. Буря? Ты привел меня сюда две ночи назад.

Он невозмутимо взглянул на нее:

— Ты здесь не больше часа. Ты потеряла сознание, и я смог забинтовать тебе ногу. Затем ты очнулась.

Мгновение Хетта молчала. Голова кружилась, и она подумала, что больше не стоит пить тиарнк.

— Ты здесь один? — Зашаран удивился:

— Один? Нет, конечно. В эту часть крепости редко приходят другие, потому что никому, кроме Стражника, не нужно знать о двери в пустыню, через которую я привел тебя. Но нас здесь несколько человек, и пещеры тянутся далеко в глубь Холмов, а там, где они выходят на поверхность, находится город Санбаргон, хотя ты бы не смогла найти его, если бы тебе не позволили, и Иноркиндал, где есть колокольни, их звон предупреждает нас об опасности с Севера, и длор Гзанфорьяр, которым правит мой добрый друг Рок. Может быть, когда-нибудь ты познакомишься с ним. — Он заморгал, и слегка вздрогнул, и продолжал: — Прости меня, леди, это было самонадеянно.

— Я с удовольствием познакомилась бы с ним, — возразила она, покачав головой, но услышала в своем голосе уверенность, что эта встреча не состоится.

Зашаран тоже различил ее и немного отвернулся от Хетты, и она увидела, что он в напряжении. Первой ее мыслью было, что она обидела его, но она вспомнила его слова: «Прости меня, леди, это было самонадеянно» — и прежде чем поняла, что делает, протянула руку и дотронулась до его локтя.

— Но я бы с удовольствием познакомилась с твоим другом и увидела пещеры и твое Око, и… — Она запнулась. Как долго ей будет сниться сегодня сон?

Зашаран опять повернулся к ней:

— В тебе есть что-то странное, я знаю, и я вижу — думаю, что вижу, — я… — Он посмотрел на ее ладонь, которую она сразу же убрала с его плеча. — Ты меня беспокоишь, леди. Могу, я узнать твое имя?

— Хетта, — ответила она.

— Хеттар, — повторил он. — Как ты думаешь, ты сможешь встать и идти? Или ты сначала хочешь поесть? Я хотел бы отвести тебя в комнату, где находится мое Око, и я думаю, что оттуда мы сможем лучше видеть.

— Я не голодна, — ответила Хетта и попыталась встать; но, когда она встала, голова у нее закружилась, Зашаран и комната потускнели, и она снова почувствовала запах опилок и сырого асфальта.

«Песок! — воскликнула она, — Песок!» И прежде чем потерять сознание, она бросилась на пол пещеры и вцепилась в него руками.

Хетта опять проснулась, лежа на спине, со сложенными на животе руками, руки были сжаты в кулаки, и запястья болели, словно она долгое время напрягала их. Ей стоило труда разжать пальцы, и на ее сорочку высыпались две горсти песка. Медленно, медленно она села, приподнимая подол, чтобы не рассыпать песок. Она встала с кровати, держа подол перед собой, и подошла к комоду. Ей позволили переехать в эту комнату, которая раньше принадлежала ее бабушке, после бабушкиной смерти, но Хетта всегда была слишком занята — или слишком сильно ощущала себя непрошеным гостем, — чтобы переставлять вещи, которые не мешали ей. Обстановка комнаты нравилась ей, и после того как миновал первый приступ горя, она полюбила комнату, напоминавшую ей о бабушке. Хетта больше не думала о том, не будет ли неуважением к ее памяти оставить все так, как было. На комоде стояли разнообразные маленькие коробочки и флакончики с крышками, в которых когда-то хранились булавки, ватные шарики и пудра, но которые сейчас были пусти. Хетта выбрала одну и осторожно переложила в нее песок. Некоторое время она стояла, глядя на крышку. Она выбрала именно эту коробочку, потому что на крышке был изображен цветок и лист гвоздики. В саду все еще цвел куст гвоздики, который посадила бабушка. Хетта подняла крышку, чтобы удостовериться, что песок был еще там — что он не исчез, как только она закрыла коробку, — и на мгновение почувствовала слабый, но несомненно различимый пряный запах пещеры Зашарана и тиарнка.

Хетта снова заснула, и, хотя больше не видела снов, ее не расстроило это. Проснувшись, она заглянула в маленькую коробочку на комоде. Песок был все еще там, и тогда она спустилась вниз готовить завтрак. Сегодня была ее очередь ехать за продуктами. Обычно, если список покупок был не слишком длинен, ей удавалось сэкономить час для себя. И сегодня она решила пойти в библиотеку.

Хетте понадобилось больше времени, чем обычно, для того, чтобы попасть на рынок; она была вынуждена сделать крюк вокруг квартала из-за упавшего дерева, все еще лежавшего среди обломков их забора. Везде валялось множество сваленных бурей деревьев, которые усталый и перегруженный делами городской совет еще не приказал распилить и убрать. В одном месте дождевой поток размыл дорогу, и мостовая провалилась. На улицах были расставлены объездные знаки, оранжевые предупредительные столбы и временные стоп-сигналы, и когда она наконец добралась до рынка, то обнаружила, что часть автостоянки закрыта. На библиотеку у нее оставалось едва полчаса, и то только если сначала быстро сделать все остальное.

С тех пор как Хетта бросила школу, она редко ходила в библиотеку. У нее не было времени для чтения, и она не знала, какую книгу хотела бы прочесть: и художественная литература, и документальные книги напоминали ей о вещах, которых она не делала и никогда не собиралась делать. Она читала только каталоги семян, тщательно, от корки до корки, каждую зиму, и литературу по садоводству, и любопытные научно-популярные книги, которые Рут дарила ей на день рождения и Рождество и которые нравились ей, потому что их покупала Рут. Казалось, она бывала здесь в какой-то другой жизни. На руках ее были мозоли, царапавшие страницы. Мозолей не было в те времена, когда она наведывалась в библиотеку по несколько раз в неделю.

Ни в одной энциклопедии не оказалось статей о Дамаре, в атласах Хетта тоже не нашла ее, и ей некогда было ждать, пока освободится компьютер. С тех пор как она была здесь в последний раз, поставили еще несколько компьютеров, но очередь к ним короче не стала. Она неохотно подошла к справочному столу. Хетта никогда не была сильна в географии, и, стоя перед столиком, она чувствовала себя нерадивой школьницей.

— Э… Вы никогда не слышали о такой стране, Дамар? Библиотекарша бросила взгляд на ряды занятых компьютеров и вздохнула. Затем подняла глаза на Хетту.

— Да, — произнесла Хетта. — Я уже смотрела в энциклопедиях и атласах.

Библиотекарша слегка улыбнулась, затем нахмурилась:

— Дамар. Не припомню — а что вы о нем знаете?

Там есть одиннадцать Песчаных Границ и Стражник по имени Зашаран, на четвертой.

— Хм. Там — там большая пустыня, на месте древних лесов. Библиотекарша подняла брови.

— Это… Это слово из кроссворда, — быстро сочинила Хетта. — Это… нечто вроде пари.

Библиотекарша явно удивилась. Она набрала слово Дамар на клавиатуре своего компьютера.

— Хм-м… Попробуйте искать Дарию. О да — Дамар, — заинтересованно воскликнула она. — Помню… о боже. Если хотите узнать последние сведения, вам нужно будет пойти в газетный архив. — Внезапно на лице ее появилось затравленное выражение. — Там… хм… пробел, есть данные только за последние пять лет, все на микрофильмах, и теоретически все это доступно в компьютерной системе, но это не так, знаете ли… Дайте подумать, может, я найду… попытаюсь что-нибудь для вас найти.

Она взглянула на Хетту с таким выражением, как будто для проникновения в газетный архив был необходим скафандр, а возможно, и кислородный баллон с маской.

— Спасибо, — серьезно ответила Хетта и чуть ли не бегом выскочила из справочной комнаты; ее полчаса уже закончились.

Ларин. Субконтинент Дария в юго-западной Азии включает значительные пространства. Равнины расположены между высокими и протяженными горными хребтами и преимущественно заняты пустынями с разбросанными участками плодородной почвы. На юге находится длинный, изогнутый полуостров с более рыхлой и влажной почвой… Правительство страны не имеет аналогов, это одновременно Республика Дамар, управляемая народом, и протекторат Империи. Смотри статьи текста…

Дамар. Он существует!

Хетта провела в библиотеке почти час. Она выбежала на стоянку и изо всех сил рванула передачу старенького автомобиля. Он совсем не привык к такому обращению и издал вопль протеста, но Хетта едва ли услышала его. Дамар. Он существует!

Мороженое подтаяло, но отец никогда не ел мороженого. Кроме того, к чаю были лепешки с яйцами и колбасой, потому что их было быстрее всего готовить, а отец не любил магазинный хлеб. Забирая у матери поднос, Хетта более легко, чем обычно, пропустила мимо ушей произнесенные вполголоса жалобы и в благословенной тишине и покое — Дейн и его подруга, Лара, обедали с ее родителями, Джефф делал домашнее задание у себя в комнате, отец был внизу, в магазине, — Хетта твердой рукой выключила все еще стоявший в кухне телевизор и начала мыть кастрюли и сковородки, не помещавшиеся в посудомоечную машину. Она попыталась припомнить все, что могла, про Дарию — они проходили по истории Ближний Восток и текущие события, как раз когда умерла бабушка и мать заболела. Она ясно помнила только уроки литературы и «Большие надежды», потому что тогда ей хотелось, чтобы какое-нибудь печальное событие освободило ее. Никогда раньше это не казалось ей забавным, но она улыбалась, стоя у раковины, когда Рут — Хетта не слышала, как та вошла в кухню, — положила руку ей на локоть и спросила, или скорее прошептала:

— Хетта, что с тобой? Ты в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сама не своя с той бури. Я хочу сказать, это и неплохо, думаю, что ты была сама не своя последние восемь лет. Раньше-то я была слишком маленькой и не понимала, что происходит. Может быть, это сейчас ты опять становишься самой собой. Но ты стала другой, а ты знаешь, мама и папа не любят не таких, как они. Если они заметят, ничего хорошего не жди. Сейчас папа все еще занят последствиями бури, но так будет не всегда. И даже мама… — Рут пожала плечами.

У их матери были собственные способы добиваться своего.

Хетта в изумлении прекратила мыть посуду, но затем опять продолжила; Рут взяла полотенце и начала вытирать кастрюли. Обе бросали осторожные взгляды на дверь; пока они разговаривали негромко, жужжание посудомоечной машины заглушало их голоса. Отец не любил разговоров, которых он не слышал, и единственные темы, которые вообще желательно было обсуждать, касались хозяйственных дел и изготовления мебели.

— Я… это смущает меня, — произнесла Хетта, пристально разглядывая дно кастрюли.

— Попробуй рассказать мне, — ответила Рут. — Ха, я изучаю половую жизнь жуков. Меня ничем не смутишь.

Хетта фыркнула, подавляя смешок.

— Мне все время снится один сон. — Она остановилась и взглянула на Рут. Сестра смотрела ей в лицо, ожидая продолжения. — Он кажется совершенно реальным.

— Мне тоже снились такие сны, — согласилась Рут, — но из-за этого я не расхаживала с таким видом, будто узнала жутко важную тайну. По крайней мере мне так кажется.

Хетта усмехнулась. Она всегда была мечтательницей, как часто замечал их отец, а Рут — более практичной. Бабушка часто шутила, что она благодарна за восемь лет разницы между ними, потому что рассказывать что-либо обеим одновременно было бы невозможно. (Считалось, что сыновья не нуждаются в девчоночьих развлечениях, когда тебе подтыкают одеяло и рассказывают истории.) Хетте нужны были сказки. Рут предпочитала естествознание. В практичности Рут тоже была проблема — она была направлена на науку, а не на мебель; после школы Рут хотела заняться медициной, и учительница биологии обожала ее. Рут было пятнадцать, и через год она должна была вступить в конфликт с отцом относительно своего будущего. Этот спор Хетта проиграла, а Дейн увильнул от него, охотно — внешне охотно — согласившись перестать терпеть время в школе и заняться сборкой мебели по десять часов в день. В этой схватке Хетта сделала бы ставку на Рут, хотя ей не хотелось бы оказаться поблизости, когда разразится гроза.

— Ты что-нибудь знаешь о Дарий? Рут на мгновение нахмурилась:

— Она получила независимость год или два тому назад, так вроде бы? И опять стала называться Дамар, жители все время называли ее так. Но в этой перемене было что-то непонятное. — Она остановилась.

Международная политика не принадлежала к предметам, интересовавшим их отца, и дома никогда не смотрели новостей. После минутной паузы Рут продолжала:

— Одна моя подруга — ну, она немного странная, — Мелани, она говорит, что там полно ведьм, волшебников и всякого такого. И они на самом деле занимаются там колдовством. Наши дипломаты либо не выдерживали давления этого и через некоторое время их отправляли домой, либо они тоже начинали заниматься ворожбой, превращались в туземцев и оставались там навсегда. У Мелани был двоюродный дедушка, который заинтересовался всем этим и захотел остаться, но жена его ненавидела эту страну, и они вернулись. Теперь от одного упоминания Дарий она ударяется в слезы. Но дед много рассказывал Мелани о Дамаре, пока был жив, и если ее послушать… Но, как я уже сказала, она немного странная. Я такими вещами не интересуюсь, только помню, что было что-то таинственное в этом перевороте, когда он наконец произошел, и Мелани всегда повторяет «да, конечно», как будто знает, в чем дело. А почему ты спрашиваешь меня?

— Мне снятся сны о ней.

— О Дарий? — то есть о Дамаре. Как можно видеть сны о стране?

— Не обо всей стране. О человеке, который живет на краю Великой Пустыни. Он говорит, что он — один из Стражников — всего их одиннадцать. Хм. Они вроде бы присматривают за пустыней. За песчаными бурями и прочим.

— А он симпатичный?

Хетта почувствовала, как ее бросило в краску.

— Я… об этом не думала. — И это было правдой.

Рут забыла, что нужно соблюдать тишину, и рассмеялась. Мгновение спустя на лестнице, ведущей в магазин, послышались тяжелые шаги, и в дверях кухни появился отец.

— Хетта может закончить с посудой и без твоей помощи, — скомандовал он. — Рут, если тебе нечего делать, можешь взглянуть на это. — Он швырнул ей кипу бумаг. — Я получил сегодня подозрительно большую смету от страхового агента, и мне нужно подготовить ответ. Если бы у Хетты в делах было больше порядка, мне не нужно было бы тратить на это время.

В ту ночь Хетте не снился Зашаран, но ей привиделось, будто она идет по густому лесу среди незнакомых деревьев и слушает голоса птиц. Она почему-то была уверена, что некоторые из них были людьми и сообщали друг другу, что в их лесу чужой. Ей казалось, что она идет среди деревьев часами, и несколько раз у нее мелькала мысль, что она, наверное, заблудилась и должна испугаться. Но она оглядывалась на деревья вокруг и улыбалась; это были дружелюбные деревья, и она не чувствовала себя ни потерянной, хотя не знала, где находится, ни испуганной, ведь она была окружена друзьями. Наконец она остановилась и положила ладонь на изборожденный трещинами ствол одного дерева, которое, казалось, просило ее дотронуться до него, и подняла взгляд вверх, на крону. И вдруг, не веря своим глазам, она увидела, как листья и ветви, колыхаясь, образуют новый узор, лицо, которое всматривается в нее. Лицо было спокойным, оно почувствовало ее взгляд и улыбнулось, а ветка рядом превратилась в руку и помахала ей. Когда Хетта подняла руку — ту, которой дотрагивалась до дерева, — чтобы помахать в ответ, то проснулась, и ладонь ее все еще была поднята.

Следующей ночью она по-прежнему не видела Зашарана, но ей снилось, что она идет по конюшне и лошади наблюдают за ней, поднимая уши, когда она проходит мимо. Наконец она подошла к круглой, посыпанной песком площадке, где несколько всадников исполняли сложное упражнение и следы копыт сплетались между собой. У лошадей не было поводьев, а у седел странной формы не было стремян. Некоторое время она наблюдала за ними, потому что лошади двигались грациозно и смотреть на них было приятно; всадники сидели уверенно. Когда лошади остановились, образовав круг, головами внутрь, и, словно отдавая салют, опустили морды, один из всадников отделился от группы, и подъехал ближе к Хетте, и, кивнув, обратился к ней:

— Меня зовут Рок, я правитель этого длора и обязан знать всех, кто приходит сюда, но тебя я не знаю. Назови мне свое имя и скажи, как ты сумела миновать стражу у ворот?

Голос его был приятен, и она без страха ответила:

— Меня зовут Хетта, и я не помню, как прошла через твои ворота. Зашаран говорил мне о тебе, и может быть, поэтому я оказалась здесь.

Рок приложил кулак к груди и затем разжал руку, щелкнув пальцами в неизвестном ей жесте.

— Если ты друг Зашарана, тебе рады здесь, как бы ты ни пришла.

На третью ночь Хетта опять бродила по лесу и с надеждой глядела вверх, ища человеческое лицо, смотрящее на нее, но долгое время не замечала никого. Затем она начала различать другие звуки, помимо пения птиц и шелеста листвы; звуки были похожи на колокольный звон и напоминали большие бронзовые колокола в их городской церкви. Но здесь было слишком много колоколов, слишком много переплетающихся нот — пожалуй, это было более похоже на звон в мончестерском соборе. Хетта остановилась и прислушалась внимательнее. Казалось, звук стал громче: голоса колоколов были радостными, бодрыми, прекрасными; внезапно она очутилась среди них, ее словно поддерживала в воздухе яркая ткань их музыки. Самый большой колокол качался прямо у ее локтя; она могла заглянуть внутрь него, когда он поворачивался к ней, она могла видеть, как падает язык: Бом! Слышать звук так близко было невыносимо — должно было быть невыносимо, — он вонзался в нее тысячью кинжалов — нет: пронизывал ее, как солнечные лучи пронизывают призму, и она плыла в воздухе, полном радужных красок. И теперь сквозь бой колоколов Хетта различала голоса, человеческие голоса, они говорили: Спускайся, ты должна спуститься, иначе, когда умолкнут колокола, ты упадешь.

Она взглянула вниз и увидела лица звонарей, их руки раскачивали веревки, но лица, испуганные и озабоченные, были обращены к ней. Я не знаю, как спуститься, ответила Хетта, и в то же время осознала, что не произнесла ни звука, она могла говорить не больше, чем радуга. И затем колокола смолкли, и она почувствовала, что падает мимо музыки, в тишину; но, еще не успев испугаться, она проснулась и опять лежала в кровати в доме своего отца, и пора было вставать и готовить завтрак. Вечером, когда Рут вернулась из школы, она склонилась над стулом Хетты и поцеловала ее волосы, как часто это делала, но прежде чем выпрямиться, прошептала: «У меня кое-что для тебя есть». Лара на другом конце стола чистила картофель с очень занятым видом, и Рут не сказала больше ничего. Это был суматошный вечер. Оба краснодеревщика из магазина, Рон и Тим, были приглашены остаться подольше и поужинать; это был один из способов, к которому прибегал отец Хетты, чтобы не платить сверхурочные. Только после их ухода Рут крадучись пришла в комнату к Хетте, держа в руках большой конверт. Она улыбнулась, промолвив: «Приятных сновидений», и опять исчезла, бесшумно затворив за собой дверь. Хетта прислушивалась до тех пор, пока не уверилась, что Рут благополучно миновала три скрипучие ступени по пути в свою комнату, и только после этого вытряхнула на постель содержимое конверта.

«Добро пожаловать в Дамар, страну апельсиновых рощ», говорилось в лежавшем сверху буклете. Она разглядывала пейзажи на фотографии, но не видела деревьев, похожих на те, что снились ей два дня назад. Хетта перелистала небольшую пачку брошюр. Пропаганда туристического агентства не производила большого впечатления. Не было ни девушек в бикини, ни улыбающихся туземцев в национальной одежде; только пейзажи, пустыни, горы и леса — и плантации апельсиновых деревьев, и несколько странных построек. Немногие встречавшиеся люди смотрели в объектив с подозрением. У некоторых из них была кожа цвета корицы и черные волосы, как у Зашарана.

В конверте было также несколько листков, отпечатанных простым слепым шрифтом, где перечислялись рейсы и цены на билеты — последние заставили ее зашипеть сквозь зубы. Отец давал ей немного денег помимо того, что требовалось на хозяйство, он называл эти деньги ее жалованьем, и их едва хватало на смену изношенной одежды, уже почти разошедшейся по швам. Тем не менее, проявляя упорство, Хетта смогла немного скопить; возможно, ей удалось бы скопить и больше, если бы было необходимо. Например, большая часть бабушкиной одежды еще висела в шкафу; она уже перешила пару блузок для себя и юбку для Рут. Однако с одеждой тоже были проблемы: хотя отец никогда бы не заметил переделки старой одежды, мать Хетты видела все и туманно намекала на это своему мужу, который решил, что Хетте требуется меньше денег. Но с годами Хетте удалось изобрести новые пути и способы откладывать по копейке: урожаи в ее огороде теперь были больше, чем в начале ее деятельности, так как она много читала о садоводстве, и она нравилась мяснику…

Может быть. Только может быть.

Этой ночью Зашаран опять не приснился ей, но она ощущала ветер пустыни, и какое-то мгновение она опять видела себя где-то вдали от Фарбеллоу и магазина своего отца, с чашкой в руках, но, когда она поднесла ее к губам и отпила содержимое, это оказалась всего лишь вода.

Днем, вытаскивая граблями мусор из пруда за огородом, Хетта размышляла о том, какова на вкус вода в пустыне. Она надела высокие зеленые галоши и длинные резиновые перчатки, но все равно ей стоило труда не испачкаться и не пропитаться запахом гнили, пока она вытаскивала со дна заброшенного пруда водоросли и принесенные бурей обломки. Она приходила сюда не так часто, как ей хотелось бы, потому что здесь не росло ничего, кроме тритонов и водорослей. У Хетты не хватало на него времени, несмотря на то, что пруд всегда притягивал ее и был единственным местом в саду, которое мать не могла видеть из окна.

Всю жизнь Хетта удивлялась, как ее прабабушке удалось убедить прадеда выкопать бесполезный декоративный пруд. Прадед умер, когда Хетте было четыре года, но она хорошо помнила его: будучи в очень преклонном возрасте, он по-прежнему наводил страх. Даже в свои четыре года она запомнила, как после смерти прадеда бабушка, казалось, вдруг сбросила давившее ее бремя, а отец Хетты не замедлил занять освободившееся место. Как иногда с тихой печалью говорила бабушка, отец Хетты точь-в-точь походил на своего деда. Хетта все равно догадалась бы об этом; она видела фотографии прадеда, и хотя он был выше ее отца, она узнавала этот свирепый взгляд. Она не могла представить себе, каково это — быть единственным ребенком такого человека, а такое выпало ее бабке.

Но у его жены был пруд.

Он был круглым, его окружал расшатанный бордюр. Небольшой куст кизила с одной стороны пруда закрывал его от взгляда матери; Хетта благоговейно подстригала ветви каждый год; красные молодые побеги нравились ей не только как укрытие, но и сами по себе. Хетта выращивала подсолнухи по краям овощных грядок, а осенью подвязывала их, и они стояли всю зиму; растения скрывали пруд и от магазина. Ей иногда казалось, что, если отец вспомнит о нем, пруд немедленно будет засыпан и на его месте будет расти картофель. Странное место было выбрано для пруда; например, его слишком сильно затеняли яблоня и стена, чтобы там могли расти лилии, и в то же время бордюр создавал впечатление, будто хозяева хотели поставить рядом кресла и приятными летними вечерами наслаждаться видом тритонов, плавающих среди водорослей; однако сюда было бы далеко нести садовую мебель и чай. Может быть, прабабка Хетты тоже хотела спрятаться от посторонних взоров. Бабка не находила в нем утешения; она называла его «жутким» и никогда не приходила сюда. «Наверное, бабка была просто одной из этих уравновешенных, холодных натур с рыбьей кровью», однажды вечером заметила Рут, присоединившись к Хетте на берегу пруда, и затем обнаружила, что сидит в грязи. Рут также говорила Хетте, что в пруду водятся довольно приличные тритоны, а именно большой красноспинный тритон Тернера, значительных (для тритона) размеров и редко встречающийся в природе.

Некоторое время Хетта стояла неподвижно, опираясь на грабли. Обычно она оставляла кучу водорослей на берегу пруда на ночь, чтобы все, что жило в них, могло соскользнуть, уползти или убежать обратно в воду; затем она сваливала их в компостную яму за гаражом. Она посмотрела на мусор у своих ног. Водоросли зашевелились. Из их путаницы выбрался тритон и застыл, словно размышляя; по спине у него, будто у крошечного дракончика, вился ярко-красный зубчатый гребень, глаза, казалось, вспыхивали золотом в вечернем свете — ей почудилось, что он взглянул на нее, затем осторожно прополз вниз по водорослям, скользнул в пруд, и вода бесшумно сомкнулась над ним.

Той ночью Хетта опять проснулась в пещере у Зашарана. Она снова лежала на кровати или тюфяке, где уже просыпалась однажды; она повернула голову на подушке и увидела Зашарана, дремлющего в кресле рядом с кроватью. Когда она взглянула ему в лицо, он открыл глаза и тоже посмотрел на нее.

— Хорошо, — сказал он. — Мне снилось, что ты уже пришла в себя. Вставай — ты можешь встать? Жаль, что приходится тебя заставлять подниматься, ведь ты еще устала и расстроена, но я не понимаю многих вещей и хотел бы, чтобы ты поскорее увидела мое Око, прежде чем снова исчезнешь. Если ты не в состоянии идти и если ты позволишь, я отнесу тебя.

— Снилось? — повторила она. — Тебе снилось, что я вернусь? Говоря это, она села и поставила босые ноги на пол — на песчаный пол, ее ступни утонули в песке, хотя она не осознавала этого. В первый раз ей пришло в голову взглянуть на свою одежду: на ней было длинное просторное платье, серо-коричневое в свете ламп, очень похожее на сорочку, что она носила дома, — это была почти что ее сорочка, — но материал был тяжелее и падал текучими складками, и ей показалось, что на нем был выткан какой-то узор, хотя она не могла различить его в полумраке.

— Стражники часто видят сны, — отвечал Зашаран. — Это один из способов наблюдать. Человек, который не нашел своих собственных путей в сновидениях, не путешествовал по ним много раз, не может быть избран Стражником. — Он протянул ей руку. — Но ты… Мои гости не часто говорят мне, что они явились мне во сне, когда я не сплю.

Хетта встала и, шатаясь, прошла несколько шагов, и он подхватил ее под локоть.

— Я пойду сама, — возразила она. — Я ведь могла ходить раньше, разве нет? Той ночью, когда я пришла сюда, — почти две недели назад.

Он слегка улыбнулся.

— Я лучше пойду сама. Когда я иду, я чувствую себя более реальной.

У него дернулся угол рта, будто он угадал в ее замечании что-то, чего она сама не поняла. Они покинули комнату и некоторое время шли по вырубленным в скале коридорам, слабо освещенным каким-то невидимым источником. Сначала галереи были узкими, с низко нависшим потолком, неровным полом, и вели постоянно вверх; стены и пол имели желтовато-золотистый цвет с оттенком серого, хотя стены казались темнее из-за теней, прячущихся в нишах. Затем коридор расширился, и Хетта заметила другие коридоры, ведущие вправо и влево. Она чувствовала себя лучше при ходьбе — реальнее, как она сама сказала, менее похожей на видение. Она ощущала песок под ногами, легкую боль в щиколотке, слышала свое дыхание, чувствовала, как воздух касается ее лица. Она знала, что идет медленно, неловко, тогда как дома ее походка была быстрой и энергичной — это было необходимо. Возможно — возможно они были высоко в горах — разве он не говорил что-то про холмы? — может быть, из-за высоты она чувствовала себя такой слабой и хрупкой.

Они свернули с главной галереи в один из узких боковых ходов и в конце концов подошли к винтовой лестнице. На ступенях в неверном свете, идущем, казалось, из ниоткуда, мерцал песок, она видела его под ногами, пока они не прошли одного оборота.

— Ты первая, леди, — промолвил он, и она, глубоко вдохнув, вцепилась в веревочные перила, и устало начала подниматься, ступень за ступенью; но, к ее удивлению, чем выше они поднимались, тем легче становилось идти, ноги уставали все меньше, и дышать было уже не так тяжело. Наконец они поднялись на маленькую площадку, куда выходила единственная дверь.

Зашаран мягко, прикоснулся к ней, пробормотал слово, которого Хетта не расслышала, и дверь отворилась.

В дальнем конце комнаты были прорублены окна; занавесок не было, внутрь лился солнечный свет — она решила, что сейчас закат; она вздрогнула, когда луч коснулся ее тела, как будто в этом мире она могла оказаться призраком или вампиром, но ничего не произошло, она только ощутила мягкость и тепло солнца. Из окна открывался вид на крутой склон, поднимающийся над ними; казалось, что комната, где они находились, вросла в холм.

Посередине комнаты в полу был круглый колодец; Зашаран опустился на колени на каменное ограждение рядом с ним.

— Это мое Око, — мягко произнес он. — Подойди взгляни вместе со мною.

Хетта опустилась рядом с ним, опершись на руки, так как она опять почувствовала усталость. Она чувствовала, что ее взгляд утонул в глубинах водоема, но как это произошло, она не понимала; может быть, в колодце была не вода, а нечто другое. По мере того как взгляд погружался все глубже, у нее появлялось странное ощущение, будто что-то поднимается из тьмы навстречу ей. Она боялась увидеть это нечто.

Гигантское золотое Око, с вертикальным зрачком, расширяющимся, как будто оно только что заметило ее.

Задыхаясь, она отпрянула и услышала, что Зашаран что-то говорит, но не смогла различить слов; затем зрачок Ока расширился настолько, что вся гладь колодца потемнела, затем тьма рассеялась, и она увидела…

Она очнулась в своей постели, задыхаясь, с бешено бьющимся сердцем, среди разбросанных и скомканных простыней, одеяло валялось на полу, она лежала на голом матрасе. Был предрассветный час; сквозь щель в ставнях лился серый свет. Она чувствовала непомерную усталость, словно не спала всю ночь, и в то же время жуткое, мучительное напряжение. Она знала, что больше не заснет. Правая щиколотка болела, и, потерев ее пальцами, она нащупала рубец, похожий на старый шрам.

Хетта сама не знала, как ей удалось пережить этот день. Она забыла суп на слишком сильном огне, и вся вода выкипела, пока Хетта вычищала семена из тыкв на компостной куче. Мать высоким тонким голосом закричала, что дом горит, хотя горела всего-навсего кастрюля на плите. Весь день после этого мать жаловалась на сердцебиение, намекала на то, что следовало бы вызвать доктора, чтобы он выписал ей что-нибудь новое для нервов, и упорно повторяла, что едва не сгорела в собственной постели. Отец ворчал, что запах гари испортил ему чаепитие и что Хетта уже достаточно взрослая для подобных глупостей. Она отправилась в постель с головной болью, с мыслью о том, что куча водорослей все еще дожидается ее на краю пруда, и нашла на своей подушке две таблетки аспирина и рядом на полу стакан воды: Рут. Отец считал, что таблетки принимают только трусы. Единственные в доме лекарства находились на тумбочке у кровати матери, а Хетта предпочитала головную боль необходимости еще раз видеть мать этим вечером; она забыла о тайнике Рут. Хетта мысленно поблагодарила сестру, проглотила таблетки и легла.

Открыв глаза, она обнаружила, что опять находится у колодца в башне Зашарана, но она отодвинулась, или ее перенесли, на некоторое расстояние от него, и теперь она не могла заглянуть в него (а может быть, это он больше не мог смотреть на нее), и Зашаран сидел рядом с ней, склонив голову и держа ее за руку. Когда она пошевелилась, он тотчас же поднял на нее взгляд со словами:

— Я смотрел сам и просил других посмотреть в наших записях, но я не смог найти ничего, что помогло бы мне. Я испугался, потому что ты спишь слишком долго — каждый раз все дольше. Ты спала почти целый день, и у тебя круги под глазами. Так не должно быть. Ты живешь где-то далеко — ты родилась и выросла в том далеком краю — там, где ты не должна быть; ты должна быть здесь; мое Око не стало бы тратить силы на чужестранцев, и мое сердце жаждет видеть тебя, хочу я этого сам или нет. Другие приходили сюда странными путями, но они приходили и оставались. Если ты хочешь прийти сюда и мы рады видеть тебя, почему ты не останешься?

Она села, положила ладонь на его руку и ответила:

— Подожди, все будет хорошо. Я нашла Дамар в атласе у себя дома, а моя сестра узнала насчет авиарейсов, и я приеду в Дамар… — Она запнулась, не зная, как выразиться. — Обычным путем. Приду сюда и найду тебя.

Она чувствовала себя так, будто смотрит телепередачу и не имеет отношения к происходящему, и в то же время она знала, что участвует в этой сцене, потому что была испугана. Кем был этот человек, которого она встречала только во сне, который сказал ей, куда она попала, и кем была она, чтобы обещать приехать к нему? Даже себе она не могла объяснить это.

— Авиарейсы, — задумчиво повторил он.

— Да, — подхватила она. — Где здесь ближайший аэропорт? Я не смогла найти на карте ни Таар, ни Чин… Чин… — Когда она произносила эти слова, голос ее дрогнул, потому что она знала, насколько трудно запомнить виденное во сне, а ведь это был сон.

Вспомни песок, промелькнула мысль. Вспомни песок, что лежит в коробочке у тебя на комоде.

— О… Ты должен рассказать мне, как тебя найти. Мне кажется, есть лучший путь, чем… — Она снова помедлила, вспомнив, как заблудилась во время песчаной бури, как Зашаран вел ее вслепую сквозь вихри песка, как она обнимала его за плечи, пока у нее не заныли руки, вспомнила свое странное ощущение, будто они каким-то образом оказались в безопасности внутри маленького движущегося воздушного пузырька, который позволил им добраться до двери в скале. Вот почему он — Стражник, будто подсказывало ей что-то. Мало толку от Стражника, который не способен действовать.

— Я не знаю, где ближайший аэропорт. И что такое аэропорт? — спросил Зашаран.

Временами она осознавала, что в своих сновидениях говорит на языке, отличающемся от языка ее родины; но это была одна из вещей, в которых вы уверены, только пока видите сон, но в то же время понимаете, что это лишь игра воображения. Она чувствовала, что слова, с которыми она обращалась к Зашарану, — слова, которые она произносила и слышала от остальных жителей Дамара, виденных во сне, — были другими. Это тоже была часть сновидения, как и особое, более гремящее, раскатистое, ритмичное звучание речи Зашарана и других дамарцев — отличающееся от звуков языка, на котором она разговаривала в Фарбеллоу, в ее реальном мире. (Это сейчас я в реальном мире, сказал ей внутренний голос.) То же смутное чувство она ощутила, когда Зашаран произнес слово «аэропорт», оно звучало как иностранное в его устах.

Она огляделась и увидела в углу стол с книгами (может, это были те самые записи, в которых Зашаран искал истории, похожие на ее собственную?), еще там было несколько листов бумаги и ручка. Она поднялась на ноги — медленно, опасаясь головокружения, — и указала жестом на стол. Зашаран тоже встал. «Можно?» — сказала она. Он кивнул, как обычно кивают в знак согласия, и при этом сделал рукой жест, который можно было понять как приглашение и в то же время как отказ — подумала она — кто-то подумал за нее — такой жест она сделала бы, если бы кто-то попросил одолжить лист бумаги.

Хетта глубоко вдохнула, взяла ручку (очень похожую на старомодное чернильное перо, которым она умела пользоваться) и нарисовала на одном из листков бумаги самолет. Она не умела рисовать, но любой человек в ее мире сразу понял бы, что это именно самолет.

Зашаран мельком взглянул на рисунок, удивленно, озабоченно, слегка нахмурившись и в то же время улыбаясь, покачал головой и сделал другой жест, это был жест непонимания, хотя и не пожал плечами и не развел руки, как это сделала бы она в подобной ситуации.

Расстроившись, она сложила бумагу, пополам вдоль, затем сложила нос, крылья — она подбросила его в воздух, и самолетик, пролетев над круглым колодцем, где ждало Око, ударился в дальнюю стену и упал на землю.

— Это бумажный самолетик, — пояснила она.

— Бумажный планер, — согласился он.

Он подошел к колодцу, подобрал ее самолет и принес его обратно к столу. Он бережно развернул бумагу, распрямляя пальцами складки, снова и снова разглаживая морщинки на смятом носу самолета, — словно бумага здесь была дорогой и редкостной вещью, мельком подумала она, — и затем быстро сложил бумагу заново, по-другому, намного более сложным образом, и, когда Зашаран подбросил свой планер в воздух, тот завертелся, затем, изящно вращаясь, пролетел по воздуху и приземлился на пол легко, словно бабочка.

Она взглянула на Зашарана, ощутив в горле болезненный спазм испуга.

— А когда вы путешествуете — на большие расстояния, — пробормотала она, — на чем вы ездите? — Она не могла заставить себя спросить об автомобилях, грузовиках или поездах.

— У нас есть лошади, ослы, повозки, — ответил он. — Можно идти пешком, ехать верхом или вести вьючное животное, нагруженное утварью. У нас есть проводники. Есть возчики, которые повезут тебя и твои вещи. Есть повозки, если ты можешь себе это позволить; они быстрее — и, говорят, удобнее, но я бы на это не стал рассчитывать.

Он говорил мягко, будто отвечал на самый обычный вопрос, но взгляд его был прикован к ее лицу, и по выражению его глаз она поняла, что он обеспокоен.

— Какой сейчас год, Зашаран? — медленно произнесла она.

— Сейчас три тысячи восемьдесят шестой год, — отвечал он, — с того дня, как Гастамор пришел с востока и разрубил Холмы рукоятью своего меча и из скалы забил источник Города Королей и Королев.

— Гастамор, — повторила Хетта, словно пробуя имя на вкус.

— Гастамор, учитель Орага, учителя Семтара, учителя Фрайадока, учителя Гориоло, учителя Лютэ, — продолжал Зашаран.

Гастамор, повторила она про себя. Гориоло. Она подумала, что вряд ли в какой-нибудь энциклопедии можно прочесть сказание о воине и волшебнике, прорубившем скалу рукоятью меча и открывшем источник, бьющий уже три тысячи лет. Возможно, только в энциклопедии легенд.

— Ты — ты уже как-то говорил о Городе Королевы, — сказала она. — Как зовут вашу королеву?

— Фортунатар, — ответил он. — Фортунатар Ясновидящая.

Она проснулась от звука собственного голоса, бормочущего слова Гастамор, Фортунатар Ясновидящая, три тысячи восемьдесят шестой год. Когда она вспомнила о домашних делах, ожидающих ее сегодня, у нее стало тяжко на сердце, но она сказала себе: это всего лишь потому, что осталось целых два дня до того, как она сможет пойти в библиотеку и поискать в энциклопедиях королей и королев Дамара.

Хетта торопилась, стараясь поскорее закончить чистить пруд в дальнем углу сада, и в спешке тащила ворохи водорослей — превратившихся в отвратительный вонючий бурый ком — две кучки отбросов — в компостную яму.

Закончив работу, она опустилась на колени на каменный бордюр, окружавший пруд, и погрузила грязные руки в воду. Холодная, освежающая вода приятно обожгла ее, придавая сил; в голове прояснилось, на сердце впервые за много дней полегчало. Она провела мокрой рукой по лицу, опустив другую в воду, и почувствовала, как что-то слегка коснулось ее кисти. Она взглянула вниз и увидела тритона, плавающего взад-вперед, выписывая восьмерки в воде между ее пальцами. Она перевернула руку ладонью вверх. Тритон оказался внутри и замер. Она чувствовала, как крошечные лапки щекочут ее кожу.

Хетта очень, очень медленно подняла руку; когда гребень показался из воды, тритон стал неистово метаться и царапаться, она испугалась, что он вырвется между ее указательным и большим пальцами, но он неожиданно затих. Он притаился и замер, словно при виде опасности. Теперь она чувствовала, где находятся его лапки: передние на ее пульсе, задние — на ладони, на подушечках у пальцев, хвост скользил между средним и безымянным пальцами. Она вдруг обнаружила, что затаила дыхание.

Хетта подняла руку на уровень глаз; тритон повернул голову и неподвижно уставился на нее. Его глаза были настолько маленькими, что трудно было понять, какого они цвета: золотые, решила она, с вертикальными черными зрачками. Тритон едва заметно задрожал, и жутковатый гребень на его спине приподнялся.

Целую минуту они глядели друг на друга. Затем она опять опустила руку, коснувшись поверхности воды, и на этот раз тритон исчез так быстро, что, глядя на пустую ладонь, она подумала, а не привиделось ли ей все это.

Этой ночью во сне она слышала колокола, но звук их показался ей угрюмым и печальным. На следующую ночь ей показалось, что она слышит голос Зашарана, но она заблудилась в темноте, и куда бы она ни повернула, его голос звучал у нее за спиной, очень далеко.

В тот день Хетта вихрем пронеслась по супермаркету, и, стоя у кассы за мужчиной, тщательно раскладывающим покупки по пакетам, она от нетерпения чуть не начала швыряться в него его же яблоками. Когда она добралась до библиотеки, у нее оставалось меньше получаса, но удача наконец улыбнулась ей — один компьютер оказался свободен. Королевы Дамара, набрала она. Послышалось жужжание, и на экране возник список сайтов, в которых упоминались (среди множества других вещей) королевы всевозможных стран (Дамара не было среди них), масляные краски, белье и салоны красоты. Хетта впилась взглядом в экран, в страхе найти то, чего она так боялась. Наконец она набрала вопрос: Кто сейчас управляет Дамаром?

Компьютер немедленно выдал ответ: Страной правит король Дороман вместе с Советом Пяти и Парламентом Монтаратура.

Здесь ничем нельзя было помочь. Королева Фортунатар Ясновидящая, набрала она.

Последовала пауза, во время которой компьютер собирался с мыслями. Должно быть, Хетта выглядела взволнованно и раздраженно, потому что библиотекарша остановилась рядом с нею и спросила заученным ненавязчивым голосом, чем она может быть полезна.

— Я пытаюсь найти что-нибудь о королеве Дамара, — ответила Хетта.

— Дамар? О — Дария — о — Дамар. Кто-то как раз спрашивал о Дамаре несколько недель назад. Странно, сколь многого мы не знаем о такой огромной стране. У них теперь король, правда? Кажется, я видела его на церемонии провозглашения независимости. Не помню, есть у него жена или нет.

Компьютер все еще раздумывал. Хетта произнесла, обнаружив, что рада отвлечься:

— Королеву, которая мне нужна, зовут Фортунатар Ясновидящая.

Библиотекарша задумчиво повторила имя.

— Вообще это звучит довольно, хм, поэтически, правда? А вы смотрели в мифах и легендах?

Компьютер завис, будучи не в силах найти ответ на вопрос о поэтической королеве Дамара, и Хетта обрадовалась, когда библиотекарша, наклонившись над ней, щелкая по клавиатуре, все исправила. Ей также было известно, как задавать вопросы библиотечной поисковой системе, и на этот раз на экране появился результат в виде яркого куска текста:

После окончания смутного периода и смерти своего сводного брата Линмата трон заняла королева Фортунатар, позднее прозванная Ясновидящей за справедливость как в политических, так и в юридических решениях. Линмат успел много сделать за свою короткую жизнь и оставил небольшое, но устойчивое королевство, процветавшее под ее управлением. Возникавшие междоусобицы не приводили к насилию и войнам (не было и случаев предательства, заставшего в свое время Линмата столь трагически неподготовленным). Возникали лишь бескровные противоречия между королевой и ее советниками; в этих раздорах никто не проливал крови. Единственной серьезной и неустранимой угрозой во времена Фортунатар являлись частые и жестокие песчаные бури в Великой Пустыне.

— Хм-м, — произнесла библиотекарша и быстро нашла начало документа.

Введение в легендарную историю Дамара, гласил заголовок:

У всех народов имеется фольклор, но Дамар необычайно богат им; в этой стране существуют сложные связи между легендами и тем, что западные ученые называют действительной историей. Даже сегодня…

Хетта закрыла глаза. Затем открыла их, не глядя на экран, и с драматическим жестом посмотрела на часы; ей не понадобилось изображать ужас, когда она увидела, сколько было времени.

— О боже — мне действительно нужно бежать — спасибо вам огромное — я еще приду, когда будет время…

Уже за дверью она услышала, как библиотекарша о чем-то спрашивает ее.

Может быть, она хочет распечатать что-нибудь из найденного.

Нет.

Следующие три ночи ей вообще не снились сны, и пробуждения были ужасны. Единственный раз она достаточно воспряла духом для того, чтобы ощутить дыхание ветра на лице и с наслаждением вдохнуть воздух. Это было солнечным днем, когда она пришла к своему пруду и начала чистить окружающую отмастку. Она мыла камни чистой водой, боясь, что моющие средства повредят живущим в пруду, и несколько раз замечала, как тритоны бороздят поверхность водоема. Когда она остановилась, чтобы перевести дыхание, ей показалось, что она видит того самого тритона с красным гребнем, мелькающего на краю пруда, будто бы глядя на нее, и в следующее мгновение она с любопытством представила себе: а вдруг все эти тритоны, которых она видела, были всего лишь одним-единственным, плававшим туда-сюда, составляя ей компанию.

Той ночью Хетте опять снился сон, но он был смутным и тревожным. Ей виделось, что она сидит на краю колодца Зашарана, где жило Око Стражника, и, напряженно всматриваясь в воду, понимает, что оно тоже смотрит на нее, но поверхность воды была темной и непрозрачной, хотя Хетта была уверена, что Око здесь и знает о ее присутствии. Она проснулась утомленная, все ее тело болело, словно после тяжелой работы.

То же самое снилось ей и на следующую ночь, и было почти невозможно перенести чувство подавленности, что приносил ей сон. С бьющимся от напряжения сердцем Хетта всматривалась в глубину колодца, беспокойно вертелась на месте, как будто от положения ее тела зависело, может ли она видеть. Она знала, что это не поможет, и все же не в силах была сидеть неподвижно. Она двигалась и перемещалась со скрипящим звуком и, опираясь на ладони, чувствовала шероховатость поверхности. Песок. Вездесущий песок дамарской пустыни; Зашаран говорил ей, что в комнате Стражника обычно не было песка, но в этот год ветер заносил его даже сюда. Она отвела невидящий взгляд от воды и сосредоточила его на песке на краю колодца: те же сверкающие, мерцающие крупинки, что дали ей такую жестокую обманчивую надежду, когда она проснулась у себя дома с песчинками в руках и на одежде.

Она передвинулась и освободила одну руку. «Помоги мне», написала она на песке у колодца, и в тот миг, когда она написала «е», сон прервался, и она услышала скрип тележки молочника за окном и поняла, что опаздывает с завтраком.

Прошло две недели, но Дамар больше не снился ей. Она начала опять привыкать к своей жизни над мебельным магазином, к жизни домохозяйки, кухарки, портнихи, няньки, кассирши, работяги — к жизни ничтожества. Ничтожества. Она так и состарится. Может быть, она выйдет замуж за Рона или Тима; это доставит удовольствие ее отцу и еще больше привяжет одного из них к магазину. Хетта знала — отец не допускает и мысли, что сама она не привязана к магазину; она и сама едва ли допускала такую мысль. Она не протестовала, когда родители избавились от миссис Хэлфорд и мистера Ионы, а с ними и от перспективы университета и карьеры; она вряд ли протестовала бы теперь, когда у нее был мир сновидений, который она любила больше, чем реальность, и куда так жаждала уйти. Содержимое книжных полок в бакалейной лавке свидетельствовало, что миры фантазий, куда можно перенестись в воображении хоть на несколько часов, очень популярны среди читателей. Она задумалась о том, скольким людям снятся миры, вычитанные в книгах. Она попыталась вспомнить, была ли в ее детстве такая книга, какая-нибудь сказка, с которой началась ее тайная любовь к пустыням, к временам песчаных бурь правления Фортунатар Ясновидящей, к пейзажам, никогда не виденным наяву; она не могла припомнить ни в книгах, ни в сказках, рассказанных бабушкой, ничего подобного миру ее снов.

Рут наконец-то удалось загнать сестру в угол как-то раз субботним вечером, когда та рыхлила овощные грядки.

— Не вздумай, — приказала она, когда Хетта торопливо схватила мотыгу и начала отступать к сараю. — Мне нужно с тобой поговорить, и я намерена это сделать. Эти сны о Дамаре зажгли в тебе свет, а теперь он опять погас. Дело не в ценах на билеты, так ведь? Денег мы как-нибудь раздобудем.

Хетта воткнула мотыгу в грядку с кабачками.

— Нет, — пробормотала она. — Дело не в деньгах. Пальцы ее сжали рукоятку мотыги, она неуверенно поковыряла лезвием в земле.

— Тогда что случилось?

Хетта крепче сжала мотыгу и начала яростно тяпать грядку. Рут и не думала уходить; наконец Хетта произнесла:

— Не имеет значения. Все равно это была глупая идея. Делать что-то, только потому что это тебе приснилось.

Рут издала звук, подобный тому, что вырывается у человека, ударившегося головой о дверную притолоку. Она ступила на грядку и обеими руками схватила Хетту за запястье. Она была ниже Хетты и проводила свободное время в лаборатории, возясь с жуками, но Хетту удивила сила, с которой сестра сжала ее руку.

— Поговори со мной, — воскликнула Рут. — Я думала о тебе годы. С тех пор как умерла бабушка. Трудно ожидать от ребенка шести лет, чтобы он думал о своей старшей сестре. А ты не знаешь, что спасла мне жизнь? Если бы я была старше, отец сломал бы меня, как любого, кто оказывается в его власти, — как маму, Дейна, как Тима и Рона, а ведь они уже были взрослыми — и Лару он тоже сломает, потому что она думает только о том, как бы выйти замуж за Дейна. Ты единственная из нас оказалась достаточно умной или достаточно упрямой, чтобы спасти от него хоть частичку своей души — может быть, бабушке это тоже удалось — когда она была жива, я не обращала на это большого внимания, может быть, ты у нее научилась этому — а я узнала от тебя, что это возможно. Я знаю это и Джефф тоже — со всеми этими компьютерными штуками, которые он делает, он уже наполовину заработал на университет. Когда придет время, никто не сможет сказать ему «нет». С нами все будет в порядке — и это благодаря тебе. Теперь тебе самой пора спасаться. Эта маленькая частичка твоей души, наверное, живет в этих твоих пустынях — будь я отшельницей, а не биологом, мне наверняка бы подошла такая метафора, — я удивляюсь, как тебе удалось спасти ее. Но теперь, после всего этого, ты и ее можешь потерять, если не будешь осторожна. Чего ты ждешь! Лара может научиться вести бухгалтерские книги, — я скажу Дейну, чтобы он предложил ой это, они оба сочтут, что это замечательная мысль, — я научу ее. Может, нам есть будет нечего, но мне остался еще год, а Джеффу — два, а остальным все равно. Кто знает? Может, мама еще выздоровеет. Хетта, сестра моя любимая, поезжай. Я навещу тебя, где бы ты ни оказалась.

Хетта стояла неподвижно, ее била дрожь. Перед глазами ее проносились видения — Зашаран, песок, деревья, колокола, лошади, лица среди листвы, Око, колодец. На какое-то мгновение они стали для нее более реальными, чем сад, где она стояла, или руки, до боли сжимавшие ее запястье. Она поняла это — поняла и опять все упустила, увидев вокруг себя пейзаж своей настоящей жизни, — это причинило ей такую боль, что она не могла вынести ее.

Она разрыдалась.

Она едва осознавала, как Рут обнимает ее за плечи и ведет за стену сломанных бурей подсолнухов, усаживает на край пруда, смутно чувствовала, как Рут качает ее на руках, как она сама много раз укачивала Рут, давным-давно, когда их мать заболела и отец не переставая ругался. Постепенно Хетта опять пришла в себя, голова ее лежала на груди Рут, а другой рукой сестра смачивала ей лицо ледяной водой из пруда.

Медленно она села. Рут ждала. Она начала рассказывать Рут все, с самого первого сна. Первый раз она запнулась, произнося имя Фортунатар: королева Фортунатар Ясновидящая. И не сразу она смогла объяснить, что произошло вчера в библиотеке.

— Все это воображение. Этого не только нет на самом деле, но это даже не история — это всего лишь легенды. Мне также могли сниться король Артур, Робин Гуд, или Холм Пака, или Среднеземье. Если — если ты права и частичка моей души живет там, тогда — тогда это тоже воображаемая душа.

Ничего нет, нашептывал ей разум. Ничего нет, кроме того, что ты видишь здесь, сейчас. Она оглянулась на стены, окружавшие двор; даже отсюда, из глубины сада, она слышала жужжание электропил, а ветер, сегодня с другой стороны, доносил до них запах горячего масла из закусочной Бенни.

Рут долго молчала, держа сестру за руку, и Хетта, устав от слез и объяснений, не делала попыток высвободиться. Ей нужно было идти в дом и готовить ужин. Но сначала она должна была укрыть грядки с капустой: ночью обещали мороз.

Наконец Рут произнесла:

— Что ж, люди сотни лет считали, что шмели не могут летать, а шмели по-прежнему летали вокруг, пока ученые спорили об этом, и все же в конце концов люди обнаружили это. Для шмелей это никогда не имело значения. И я встречалась с двоюродным дедом Мелани и не считаю его дураком, и я дружу с Мелани, потому что на самом деле она никакая не странная, она только хочет казаться такой, она может рассказать что-нибудь из жизни своего деда. Ты никогда не задумывалась, что в этих легендах есть много правды'? История просто расположена вокруг фактов. Факты — это еще не вся история, или шмелям пришлось бы перестать летать, пока ученые не обнаружили бы, что они умеют это делать.

Хетта устало произнесла:

— Это, пожалуй, слишком поэтично для меня. Легенды и поэзия не изменят того факта, что сейчас мне нужно идти готовить ужин.

Рут отвечала:

— Подожди. Подожди. Я еще подумаю. Я помогу тебе с ужином.

Она склонила голову и полоскала свободную руку в пруду, резко стряхивая капли, будто мысли жалили ее.

— Знаешь, мне кажется, что вот этот тритон старается привлечь твое внимание. Одна из этих больших красных зверюг.

— Да, я его уже видела, — отозвалась Хетта, пытаясь притвориться беззаботной, пытаясь подыграть Рут, сменившей тему, пытаясь смириться с тем, что сны о Дамаре так и останутся снами, а вокруг была ее жизнь.

— Не очень похоже на то, как себя ведут тритоны, — заметила Рут. — Взгляни.

Тритон в пруду плавал взад-вперед, как он — или она — делали это в прошлый раз.

— Понаблюдай за ним, — сказала Рут.

Она поболтала пальцами в воде, и тритон, ныряя вокруг них, продолжал плавать между ними, туда-сюда, напротив места, где сидела Хетта. Рут опять плеснула рукой в воде, и тритон нырнул и подплыл прямо к Хетте.

— Опусти теперь ты руку в воду, — велела Рут.

Хетта все еще не оправилась от волнения, открыв свой секрет, и покорно опустила в пруд руку. Тритон подплыл к ней и вскарабкался по тыльной. стороне ладони. Она вытащила руку из воды, медленно, как в прошлый раз, тритон держался за нее крепко. Она взглянула прямо в маленькие золотистые глазки и увидела, как вертикальный зрачок расширяется, глядя на нее.

— Может быть, это королева Фортунатар Ясновидящая пытается передать тебе послание, — сказала Рут.

В эту ночь Хетте опять снился сон. Она вошла в дверь, в которую уже входила однажды, когда Зашаран спас ее от песчаной бури. Она была одна, песок кружился вокруг нее; она сама закрыла дверь, борясь с ветром. Она хорошо себя чувствовала, голова была ясной, она была настороже. Она опустила шарф, окутывавший лицо, и отправилась, словно зная дорогу, быстро шагая вниз по коридорам, скользя по песку ногами, обутыми в легкую обувь, затем вверх по нескольким лестницам с низкими ступенями; песок хрустел на каменном полу под ее подошвами. По-прежнему откуда-то лился слабый свет, как и в ту ночь, когда

Зашаран вел ее, но ей часто приходилось хвататься за стены, чтобы не заблудиться, потому что тени, казалось, были более глубокими, чем в тот раз, когда она была с ним. Она не знала, почему выбирала тот или иной путь, но уверенно поворачивала каждый раз в нужную сторону.

Она пришла к винтовой лестнице и поднялась по ней. Когда она дотронулась до двери комнаты, где находилось Око, дверь распахнулась.

Зашаран стоял у дальней стороны колодца. Хетта подняла руки и отбросила с лица волосы, внезапно почувствовав необходимость сделать что-то привычное, домашнее, внезапно ощутив, что ничто вокруг, кроме ее собственного тела, не было ей знакомо. Хетта ненадолго прижала ладони к скулам. Рукава свободной одежды тусклого цвета, в которую она была одета, упали с локтей; под нею была сорочка, а на ногах шаровары и мягкие ботинки с длинными шнурками, завязанными вокруг икр. На правой щиколотке пульсировала жилка.

Зашаран не сделал движения, чтобы подойти к ней. От дальнего угла колодца Ока он произнес:

— Я думал, ты не вернешься. Прошла неделя с тех пор, как ты пропала. Если бы не след в песке у колодца в том месте, где ты сидела, я бы решил, что ты приснилась мне. Я вернулся в маленькую комнату у нижней двери, куда я привел тебя сначала. Ящик с бинтами был все еще открыт, и рядом лежала игла, которой я зашивал тебе рану, и одного бинта не хватало; и я увидел капли твоей крови на песке. Это была твоя кровь — никто, кроме меня, не ходит туда. Я не стал подметать и наводить порядок. Я — когда я в первый раз увидел тебя, — я подумал, что знаю, откуда ты. Я решил — я решил, что прочел знаки — не только на песке, но и на твоем лице, и обрадовался. Но ты не хочешь приходить сюда, ведь так? Именно поэтому я не нашел тебя в книгах. Вот почему твоя история не похожа на другие. Песчаные бури коварны; я знал это; но не представлял, что это означает. Только кровь, которую ты пролила, заставляет тебя возвращаться обратно, и ты возвращаешься из-за коварства песков. И все. Я должен позволить тебе уйти. Я счастлив, что ты вернулась сюда еще раз, чтобы дать мне возможность проститься и попросить прощения за то, что я хотел удержать тебя здесь против твоей воли.

Хетта почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы. Она размазала их по лицу и опустила руки.

— Я… я видела тебя во сне.

Она хотела сказать: «Я видела тебя только во сне, ты всего лишь сон».

Зашаран улыбнулся; это была болезненная улыбка.

— Конечно. Как же еще мы могли встретиться? Ты рассказывала мне о Роаншире, городе в неизвестной мне стране. Я должен был понять… ведь ты ни разу не приглашала меня к себе…

— Ты мне просто снился! Ты только сон! — Хетта опять закрыла лицо руками и вцепилась в волосы. — Я ходила в библиотеку и искала в книгах королеву Фортунатар! Она существует только в легендах! Она не жила на самом деле! Даже если бы она на самом деле существовала, это было бы сотни лет назад! А теперь у нас есть аэропорты, и машины, и электричество, телевизоры, компьютеры!

Зашаран резко двинулся вперед, приблизившись к самому краю колодца.

— Ты нашла королеву Фортунатар в своей библиотеке? — повторил он. — Ты читала о ней — ты хотела прочитать о ней в своем Роаншире, где ты живешь?

— Да, да, — нетерпеливо согласилась Хетта. — Но…

— Зачем?

— Зачем? Зачем я это сделала? Потому что я хотела, чтобы она была реальной, разумеется! Потому что я хотела, чтобы ты был реальным! Ты не хочешь тратить свое время на меня — не хочешь прийти ко мне в моей собственной жизни! — хотя я хотела бы познакомить тебя с Рут — о, это нелепо! Я сплю, и королева Фортунатар — миф, сказка — она не существует.

— Все, что есть в мире, реально, — ответил Зашаран тихо, словно мысли его блуждали где-то в другом месте.

Затем он обошел колодец и, подойдя к ней, подал ей руку.

— А я существую? Дай мне руку.

Хетта взглянула на него и на его протянутую руку. Это был всего лишь сон; она дотрагивалась до него во сне множество раз до этого; он почти что на руках принес ее сюда из пустыни, он перевязывал ее рану, он держал чашку, когда она пила, он привел ее в эту комнату.

Она подняла руку, но опять спрятала ее. А что, если, когда она прикоснется к нему, ее рука пройдет сквозь его руку, словно он призрак? Словно он существует лишь в воображении, как легенда, вычитанная в книге?

Словно сон, после того как проснешься?

Хетта вытянула руку, но в последний миг закрыла глаза. Ее пальцы ничего не нащупали там, где должна была быть его рука. Она почувствовала головокружение и слабость, и снова она лежала на комковатом матрасе, на скрученных простынях, и запах рыбы, жареной картошки и опилок щекотал ее ноздри.

А затем Хетта почувствовала, будто его рука светится в ее ладони, будто она держит в руке маленькое, крошечное зернышко, которое из-за тепла ее рук вдруг проросло и расцвело; она чувствовала, что ее ноги в ботинках стоят на каменном полу, усыпанном песком, и она, задыхаясь, открыла глаза, и Зашаран притянул ее к себе и выпустил ее руку, только чтобы обнять ее. Он мягко сказал:

— Ты должна найти свою дорогу сюда. Эта дорога начинается у тебя дома. Я не знаю, где твой дом; я ничего не знаю о твоем мире, о твоем времени, с этими автомобилями и электричеством. Если ты хочешь прийти, ты должна найти дорогу. Я буду ждать тебя здесь.

Она повернула голову, лежавшую у него на плече, и бросила взгляд на воду в колодце у их ног. И ей почудилось, что откуда-то из глубины его на них смотрит блестящий золотой глаз.

Проснувшись, она ощутила странное спокойствие. Рассвет еще не наступил. Первые птицы только начинали щебетать, и трубы на противоположной стороне улицы вырисовывались на фоне сереющего неба. Она выбралась из постели, надела халат и тихонько спустилась по лестнице в комнату Рут, стараясь не наступать на скрипучие ступени. Рут сразу проснулась, достаточно было положить руку ей па плечо. Хетта приложила губы к уху сестры:

— Пойдем со мной.

Они бесшумно спустились вниз, мимо магазина, в заднюю комнату, к двери в сад. Они старались миновать эту дверь осторожно, потому что она всегда скрипела. Хетта задержалась, положив руку на щеколду, и на мгновение ей показалось, что Зашаран стоит рядом, касаясь рукой ее ладони. Он смотрел на Хетту, но затем перевел взгляд через ее плечо, на Рут; опять взглянул на Хетту и улыбнулся. Благодарю тебя, произнес он: она не слышала его слов, но угадала их по движению его губ. К твоим услугам, ответила она официально. Затем она отодвинула щеколду и открыла дверь; ни раздалось ни звука.

— Ух ты! — выдохнула Рут.

Когда они подошли к пруду в дальнем углу сада, Хетта с силой сжала сестру в объятиях и произнесла мягко:

— Я хотела попрощаться. Я хотела видеть кого-то рядом, когда я буду уходить. Я хотела поблагодарить тебя. Я… я думаю, что больше не увижу тебя.

— Ты будешь жить в легенде, — ответила Рут. — Я… я помню о шмелях. Я… ты не сочинишь легенду и обо мне?

Хетта кивнула и опустилась на колени на краю водоема. Его поверхность выглядела мутной в сером свете наступающего утра, но, когда Хетта дотронулась до водной глади, из глубины появился тритон и заплыл на ее ладонь. Когда она встала на колени, ее сорочка приподнялась.

— У тебя идет кровь! — воскликнула Рут.

Хетта взглянула вниз. Рана на щиколотке открылась, и тоненькая струйка крови бежала по ноге. Первая капля готова была упасть…

Она резко переменила позу и вытянула ноги над водой. Кровь закапала в пруд: одна капля, вторая, третья. Тритон все еще цеплялся за ее руку.

— Рут…

— Иди, — резко сказала Рут. — Сейчас.

Хетта соскользнула вперед, в пруд, и вода сомкнулась у нее над головой.

Это было долгое путешествие, сквозь воду, сквозь песок, сквозь бури и тьму. Она часто терялась, не понимала, где находится, кто она, куда она идет и зачем; и тогда она чувствовала, как кто-то шевелится у нее в ладони, как крошечное создание цепляется за волосы у нее за ухом, или видела золотисто-черное мерцание глаз и вспоминала. Она плыла через океаны, через пустыни. Зеленый дракон глотал ее и извергал обратно вместе с огромным вонючим столбом влажного черного дыма. Ей удавалось спастись от морских змей, неподвижно держась на воде, потому что змеи, как и акулы, реагировали на движение. Она скрывалась от водяных гоблинов, прячась в грязи, потому что водяные гоблины, будучи уродливыми, замечают только красивые существа, даже если это означает упустить отличный обед. Морские люди, обожающие романы и приключения, помогали ей найти дорогу, с ними она пела свои первые песни, хотя они смеялись над нею за то, что она могла дышать воздухом, и говорили, что ее златоглазый друг мог бы лучше учить ее. Хетта разговаривала с песчаными эльфами, обладавшими тоненькими, шипящими голосами, похожими на хлопанье дверей, и слушала пустынных волшебников, которые редко говорят с людьми, но беседуют с пустыней. Огромные, закованные в доспехи кони бога песков раздавили бы ее, если бы ее маленький друг не научил ее спрятаться у них за ушами, вцепившись в их гривы; но Джелидрет стоял на ее пути к тому, чего она искала и жаждала, и наконец она вынуждена была встретиться с ним лицом к лицу, не имея другого оружия, кроме своей решительности, смекалки, двух рук и маленького друга, висящего у нее на ухе, как серьга. И может быть, потому, что она была родом из Роаншира, где не было пустынь, и прожила жизнь не боясь его, она одержала победу и выпустила его лошадей на волю.

В конце концов она вынырнула на поверхность небольшого спокойного колодца; и Зашаран ожидал ее, чтобы помочь ей выйти из воды, и завернуть ее в плащ, и дать ей выпить тиарнк, как это уже было однажды, хотя в тот раз он вытирал с ее лица песок, а не воду. Она обернулась, чтобы взглянуть в колодец, и увидела золотой глаз, смотрящий на нее, и она не знала, был ли это очень большой глаз или же очень маленький,

— Благодарю тебя, — произнесла она. — Благодарю тебя. Где-то — не ушами, но в сердце, или в животе, или в пятках — она различила ответ: К твоим услугам.

— Добро пожаловать домой, — сказал Зашаран.

Рут стала взрослой, вышла замуж, и родила двоих детей, и написала три научно-популярных бестселлера о загадках, что загадывает нам мир природы и на которые поколения ученых не могут найти ответа. Однажды она набрала в компьютере слова легенды Дамара. Поисковая система выдала немного подходящих результатов. Волна интереса к стране, возникшая после получения независимости, схлынула, и сообщения о Дамаре отошли на задний план в международных новостях.

Несколько минут потребовалось, чтобы найти сведения о королеве Фортунатар Ясновидящей. В тексте говорилось о ее сводном брате, ее успехах в качестве третейского судьи и о песчаных бурях, досаждавших людям во времена ее правления. После нескольких абзацев убористого текста статья заканчивалась словами:

В правление Фортунатар начала свое творчество одна из самых знаменитых дамарских писательниц. Жизнь Хеттар сама по себе представляет интерес; а существует легенда, будто она появилась из ниоткуда, вышла замуж за Стражника Четвертой Песчаной Границы, Зашарана, и рассказывали, что после ее появления ни один человек не пропадал в песчаных бурях Каларшана и что бог песка ненавидел ее за это. Она знаменита циклом рассказов под названием «Путешествие», главная героиня которых носит странное, недамарское имя Рут.

Кейт Койа

Поездка

Пер. Н.Масловой

Кейт Койа — уроженка Детройта, где живет и сейчас с мужем Риком Лидером, художником, и сыном Аароном. Писать начала в четырехлетнем возрасте. С 1984 года, по окончании Кларион Уоркгиоп при Университете штата Мичиган благодаря стипендии Съюзан К. Петри, смогла безраздельно посвятить себя любимому занятию. Ее перу принадлежат романы «Сайфер, Скин, Кинк» и «Бродячая собака». С малой прозой писательницы можно познакомиться в сборнике «Крайности». Последний опубликованный роман Кейт Койа называется «Мальчик Будда». В 2004 году должно выйти в свет «Голубое зеркало», а в 2005-м — «Разговор». В настоящее время Кейт Койа работает над очередной книгой.

«Поездка» — прекрасный пример способности Койа создавать захватывающее повествование от лица встревоженного, выбитого из колеи человека, чье сбивчивое и путаное изложение событий производит неотразимое впечатление. Рассказ впервые опубликован в сборнике Всемирного конгресса писателей фантастов, почетным гостем которого была писательница.

Ищите витрину, — говорит женщина на автозаправке. Немолодая, ну, по крайней мере, старше тебя, в желтой майке «GO GATORS!», костлявые локти упираются в прилавок. — Угол Мэдисон и Оуктри, мини-маркет рядом с «Сигаретным Королем». На окне надпись «ВЛУ», но жалюзи всегда опущены.

Сигаретная королева щелкает зажигалкой, затягивается, улыбается сквозь облако табачного дыма, все, больше она ничего не скажет, делать нечего, надо идти туда, где солнце, ослепительно светит солнце, снова садиться за руль, на раскаленное сиденье, в машине, как в духовке, а ведь еще даже не полдень. И как только люди живут в таком климате? И что ты вообще тут делаешь?

Так. Мини-маркет, значит. Аптека, товары по сниженным ценам, какие-то рестораны («Оазис», «Роббин Редд»), товары для дома; машина ползет, дорога забита, надоело тянуть шею, жара, вдоль спины тайная струйка пота, едкий раствор соли и света. Заросли недоверия, чащобы желания, о, разумеется, а ты все тащишься по Мэдисон в поисках Оуктри, в поисках мини-маркета с надписью «ВЛУ» на витрине, жалюзи всегда опущены, зачем? Чтобы никто не увидел, что там внутри? Чтобы никто не подглядел, как ты сделаешь то, на что никогда не пойдет ни один нормальный человек, предашься смертному греху нищеты и убожества? Перейду Иордан словно посуху, словно посуху, и расступятся волны над главою моей — ага, вот он, «Сигаретный Король», на той стороне, чтобы повернуть, надо проехать немного вперед, вот и езжай себе мимо, твердит твой мозг, та его часть, которая еще может размышлять, которая не бьется в тисках боли: боль не проходит, не стихает и не ослабевает, она поднимает тебя по ночам с постели, слез нет, и ты меришь комнату шагами до самого рассвета, потому что выпивка уже не помогает, верно? Даже после реабилитационного центра? Даже когда тебе вернули права?

— Куда мы едем?

— Никуда, малышка. Так, покататься. И собака на заднем сиденье, не забудь про собаку, хвост так и ходит и на стоянке у дверей одно свободное место, как будто специально для тебя. Буквы в окне простые, неброские, ВЛУ. Вселенская Лига Утешителей, Вешаем Лапшу на Уши, как хочешь, так и читай, что тебе нужно, то и найдешь, так, кажется, та женщина сказала? Травница, духовидица, или черт ее знает кто, Элизабет ее нашла, но говорила-то она с тобой:

— Там вам помогут. — И теплая ладонь на твоей руке, заигрывала, что ли? Прямо при Элизабет, которая на тебя смотреть не может, каменеет прямо на глазах, и ты говоришь:

— Хорошо. — А что еще можно было сказать, что сделать, кроме как купить билет на чертов самолет, взять отпуск и… — Что ты им скажешь? — утром, в постели, застывший барельеф лица повернут к серому плаксивому небу за окном. — На работе? Как объяснишь, зачем тебе отпуск?

— Уже объяснил, — говоришь ты, чтобы угодить ей, еще одна ложь, как и вся эта затея, только ради нее, так ведь? Чтобы она не отворачивалась, была рядом. Потому что без нее не останется ничего и никого, только ты и боль, вот почему ты солгал и поехал, еще одно звено в цепи благонамеренной лжи, все равно что бросать выручку от продажи наркотиков в копилку для бедных, кому от этого легче? Какой в этом смысл? И зачем ты сидишь здесь, в машине, на солнцепеке, задыхаясь в тесном кулаке жары? Пытаешься обмануть себя? Или боишься? Чего?

— Там вам помогут, кто? Но травница-духовидица ничего толком не объяснила: исцеляющиеся, так она их назвала, не уточняя, с кем там что делают и каким именно способом достигается исцеление. Может, прилетел сюда, и хватит, может, развернуться и поехать домой, снова солгать Элизабет, она ведь уже привыкла, а? Все было просто изумительно, дорогая, я увидел ослепительное сияние — нет, это, кажется, умирающие видят свет или нет?

— Куда мы едем?

— Никуда, малышка. Так, покататься.

Две женщины выходят из табачного магазина, взгляд в твою сторону и мимо: может, они тоже в ВЛУ? Но они заходят в химчистку, выносят оттуда костюмы, мужские костюмы в пузырящихся пластиковых мешках, в самый раз для похорон; Элизабет была в белом. Месса ангелов. Да кому вообще нужен этот бред? Ей? Тебе? Кому? Ну что, весь день тут сидеть собрался?

Давай. Иди.

Внутри кондиционер, запах сухой, холодный; ты делаешь глубокий вдох, прохладный воздух наполняет легкие, словно эфир, анестезия. Места не много, но достаточно: складные стулья на раздвижной раме в углу, маленький столик с телефоном и компакт-проигрывателем, на стенах плакаты с закатами и водопадами, ничего откровенно религиозного, слава богу, и

— Здравствуйте, — женский голос, ты вздрагиваешь; она заметила, улыбнулась, повторила: — Здравствуйте, — молоденькая, чуть за двадцать, стройная блондинка, волосы чисто-белые, как у Элизабет, как у… — Вы пришли на службу?

— Да.

— Рановато немного, — доброжелательно, — но ничего. Подождите пока, может быть, хотите почитать нашу литературу?

Не хочу; но рука протягивается автоматически, как на улице за рекламой того или другого, — сэкономьте двадцать процентов, спасите китов, спасите ваши души, — да и «литература» у них такая же ненавязчивая, как плакаты на стенах, все та же умиротворяющая новомодная болтовня о душе, духовном восстановлении, прямо как будто пластическую хирургию или отдых на водах рекламируют… так что, может, ничего страшного, думаешь ты, откидываясь на спинку складного стула, может, ничего особенного не будет, ты снова сядешь за руль взятой напрокат машины, поедешь в аэропорт, может быть, даже успеешь сегодня домой, ляжешь в постель рядом с Элизабет и

— Сэр? Не могли бы вы… — Блондинка, улыбаясь, сражается со шпингалетом рамы.

— Разумеется, — отвечаешь ты, твоя рука ложится поверх ее ладони, она такая маленькая. — Позвольте мне.

Вы вместе вытаскиваете стулья, и тут пи-и! — звонок в дверь, входят двое: мужчина твоего возраста и старуха, уздечка дыхательного аппарата и ужасающе яркие глаза, один цепкий взгляд в твою сторону, пока ты стоишь рядом с блондинкой, «а, здравствуйте», блондинка отвечает «как поживаете?», ты расставляешь стулья, мужчина — компаньон старухи? сын? — помогает, и вот тридцать сидений выстраиваются тремя ровными рядами.

Звонок пищит не переставая, входят все новые и новые люди, и откуда их столько посреди рабочего дня? В основном женщины средних лет, но есть и молодые, и даже, о ужас, пара ребятишек, мальчик и девочка, хорошо, что они такие черные, толстые и угрюмые, сидят и пинают стулья перед собой, друг друга, а их мать? Нет, бабушка то и дело шикает на них, чтобы они перестали.

— Это она начала, она…

— А ты перестань!

И тут начинается музыка, дрожащий перезвон фортепьянных клавиш.

— Мы рады приветствовать вас здесь. — Голос блондинки профессионально крепнет. — Мы очень рады, что вы сегодня с нами. Давайте споем «Любовь — это свет, на который идем». — И вперед, похоже, почти все знают слова; что это за песня такая, радио-хит или церковный гимн? Ты, конечно, не поешь, но слушаешь, деваться-то все равно некуда, заодно и отдыхаешь от мыслей о том, зачем ты сюда приехал…

… а зачем? Просить прощения? Лить исцеляющие слезы? Оставить позади груз вины, как кучку свежего, теплого дерьма, и уплыть отсюда чистым и свободным? Лучше бы я умер, сотни раз твердил ты Элизабет, когда она рыдала, вцепившись в тебя, пока не услышал Лучше бы, ладонь прижата к глазам, рот перекошен, как после инсульта, больше ты никогда так не говорил, хотя Думаешь, мне легко? так и просилось на язык, пока ты вышагивал взад и вперед, укачивая свою боль, чудовищного младенца, невидимого никому, кроме тебя, тебе бы на мое место, где нет ничего, кроме памяти, кроме солнца и незапаха водки, пес на заднем сиденье машет хвостом, а она ерзает на заднем сиденье, ремни слишком тугие, ноет и ноет, и тогда ты говоришь Побудь большой девочкой, помнишь? Садись сюда и пристегнись, ей, конечно, понравилось: на переднем сиденье, с папой, где незапах водки, и собака сзади лает и лает визжит и вдруг сверкающий веер осколков, бутылка, лобовое стекло, твои зубы, — помнишь? — твои зубы вперемешку с битым стеклом, и ты собираешь их, почему-то тебе казалось, что стоит только собрать зубы, и все будет в порядке, как в песне «Любовь — это свет, на который идем, Любовь — та мечта, что всем нужна, Любовь — это новое завтра вдвоем, Любовь — это снова пришла весна», Господи, и кто только сочиняет такую дрянь? А эти, ты посмотри на них, такие серьезные, точно Моцарта поют, а сами-то чего пришли? И ты чувствуешь, что тебе неудержимо хочется смеяться, черные метастазы смеха распирают легкие, интересно, а что они сделают, если ты сейчас встанешь и, как спятивший конферансье, начнешь выкрикивать: «А ну, у кого здесь рак? Рассеянный склероз есть у кого-нибудь? эмфизема? лейкемия? СПИД? А с тобой что, девочка, маленькая черная толстушка, кому из вас помочь, тебе, твоему брату или твоей бабуле?»

— Давайте помолимся, — новый голос, тоже женский: сладкий, как мед, и обволакивающий, как дым, он завораживает, и ты поневоле тянешь шею, чтобы рассмотреть говорящую: невзрачная, лет сорока, огромные очки, темно-русые волосы острижены «а-ля паж», коричневая блузка, — не открой она рта, ты бы ее и не заметил.

Но это «давайте помолимся» прозвучало так обольстительно, так призывно, что ты не сопротивляешься, когда молодая женщина справа берет тебя за руку, и сам протягиваешь левую соседу, сыну кислородной старухи, странно держать за руку мужчину. Священник держал тебя за руку, помнишь? Пока ты не сказал «довольно», не высвободил руку и не прижал ее к собственному боку, а Элизабет все стонала. не трогай меня, не трогай меня.

— Мы просим исцеления. Мы просим утешения. Пусть разбитое снова станет целым, — говорит женщина, голос у нее невероятно сексуальный, и это при такой-то унылой внешности, интересно, а как с таким голосом в постели? И снова «Мы просим исцеления», так близко, что ты вздрагиваешь, с тобой она говорит, что ли? Нет, с кислородной старухой, которая закрывает глаза, когда женщина берет ее руку, всю в пигментных пятнах, гладит, целует скрюченные пальцы, фу, — но старуха плачет, ее сын тоже плачет, а женщина с голосом говорит:

— Исцелись, Вирджиния, — ее слова как чувственное поглаживание; откуда она знает ее имя? Они что, не в первый раз, постоянные посетители? Так что же, значит, сразу это не работает, надо еще приходить? Ну нет, ты сюда больше не ходок.

— Ты ведь хочешь исцелиться, правда?

Что, вот так раз, и все? Старуха хлюпает носом, кашляет, кислородная трубка булькает, как акваланг при погружении, но для тебя разочарование — глоток свежего воздуха, и это все, больше ничего не будет? Все равно что слушать телепроповедника, та же раздутая комедия, ну а ты чего ждал? Сейчас она подойдет к тебе, возьмет за руку, промурлыкает этим своим сексуальным голоском какую-нибудь чушь, и можешь…

… но она проходит мимо, идет к негритянке с ребятишками, черт, ну, конечно, сначала дети.

— Славьте Христа, — говорит бабка; стоит повернуть немного голову, — вот так, — и ты увидишь те же мокрые дорожки и на ее круглом черном лице. — Пусть он выздоровеет.

— Что с тобой, Шон? — спрашивает женщина у мальчика; теперь ее голос звучит по-матерински или как у доброй учительницы, которую хочется слушаться, и

— У меня астма, — говорит он, взгляд полон доверия, его рука в ее руке. — Когда я играю, мне плохо дышать.

— А во что ты любишь играть? — начинается новая песня, что-то о доме, когда я вернусь домой.

— В футбол, — говорит мальчик, — в футбол и…

— В баскетбол, — перебивает его девочка, куда же без нее; берет женщину за другую руку. — Но он не умеет играть как следует. Вот я всегда…

— Исцелись, Шон. Ты ведь хочешь исцелиться, правда?

— Да, — отвечает мальчик и начинает визжать, он именно «изжит и бьется, как подстреленный, бабка вопит, будто ее той же пулей зацепило, — ты шарахаешься от них, вжимаешься в старухиного сына, в его взгляде вопрос — Что-то случилось? — мальчишка вопит опять, пронзительно, как чайник со свистком, визг переходит в сип, потом в хныканье; и вот он уже улыбается, бабка улыбается, девчонка жадно ест глазами обоих, и

— Лучше, — говорит женщина с голосом; она не спрашивает; она знает. — Теперь лучше.

Она идет от одного к другому: молодая женщина касается рукой груди, старуха с изуродованными кистями, стариком с раком в печени, громко и монотонно, как глухой, он сообщает:

— У меня рак в печени.

И каждому она задает один и тот же вопрос:

— Ты хочешь исцелиться? — как будто проверяет их, убеждает, опытный продавец, который соблазняет покупателя ненужной ему новинкой, тебе хочется верить, что она и есть продавец, и ты веришь, — только вот запах, определенно запахло грозой, озоном, и этот мальчик, Шон, глаза горят, набирает полную грудь воздуха, выдыхает, еще и еще, старуха в двух шагах от тебя забыла о своей кислородной трубке, и какая-то женщина в линялом голубом топе твердит своей толстой подружке, которая ухватила ее за руку.

— Я его чувствую! Я его чувствую! — Невыносимо пахнет озоном, струйки пота стекают по твоей шее, ты потеешь, хотя в комнате прохладно, потеешь, хотя и не веришь, ведь это не на самом деле, этого не может быть, да кто она такая? Билли Грэм? Иисус Христос? Потому что есть раны, которые не исцелить, что бы ни говорила она своим голосом опытной соблазнительницы, на что бы ни надеялись, о чем бы ни молились и чего бы ни ждали ты, Элизабет или кто-то еще: потому что время неумолимо бежит вперед, а жизнь кончается смертью, кирпичной стеной, растрескавшейся от удара, взлетающим в воздух телом словно в цирке или на магическом сеансе ты смотришь как ее освобожденное скоростью тело пробивает лобовое стекло почему же не сработала подушка безопасности? Твоя сработала ты жив она взлетела: белые волосы черная кровь на той улице тебе кажется что это самое страшное в твоей жизни да это и есть самое страшное и еще собака, Господи Иисусе это ваша собака сэр? А ты выбираешь из осколков стекла зубы голова кружится темный обмякший клапан рта набух кровью. Не моя, гладкие слова легко выскальзывают изо рта клоуна, лжеца, убийцы, не моя ты в отчаянии оттого что время не остановилось вместе с твоей машиной и теперь она мертва навсегда мертва а ты жив и пьян жив, о-о о-о-о, нет

— Куда мы едем?

— Никуда, малышка. потому что остаться в живых — значит продолжать жить, больница, полиция, кабинет адвоката, дом — а дома хуже, чем в тюрьме, лучше бы в тюрьму, где нет Элизабет с опухшими глазами и ледяными руками и этим ее Почему? спросила она раз, всего раз, все вложила в одно слово, и, разумеется, ты ничего не ответил, да и что тут ответить?

Потому что я был пьян. Потому что она ныла. Потому что я не думал, что так кончится.

Потому что я так захотел.

— Ты хочешь исцелиться, правда? — Она снова в твоем ряду, приближается, положила руки на плечи огромной тетке в гигантской, когда-то белой блузе, похожая на аэростат, она мямлит, брызжет слюной, начинается следующая песня, теперь уже не про дом, а про небеса, в небеса наш путь, в небеса, летим, малышка, ур-р-а-а! — Сандра, ответь мне, ты хочешь исцелиться?

— Да, — гудит она, льющиеся из динамиков звуки пианино стихают, глаза крепко зажмурены, еще несколько минут, и все кончится, все, и ты пойдешь, пойдешь туда, где свет и жара и взятая напрокат машина, пойдешь домой, где нет ничего, ничего…

и вот она перед тобой, голос, дурацкие очки: но глаза за стеклами совсем не такие, как ты ожидал, в них нет ни профессиональной доброты, ни расчетливой проницательности, зато есть что-то такое, что тебе совсем не нравится, но ты не знаешь, как это назвать, зато и она не знает, как тебя называть, верно? И вдруг ты слышишь:

— Тебе сейчас очень больно, правда? — Она знает не только твое имя, но и прозвище, знает, как зовут тебя друзья, и называет тебя этим именем, и смотрит, смотрит на тебя своими непонятными глазами, этот взгляд, непереносимо, ты весь мокрый как мышь, сбежать бы куда-нибудь, но…

— Ты хочешь исцелиться, правда? она говорит с тобой, как возлюбленная, но ее взгляд сквозь озоновый холод, это взгляд Элизабет, и полицейского, и судьи… и Кэтлин, Кэтлин, Кэтлин, Кэтлин взлетает снова и снова, маленькая фея, крохотная капелька на асфальте, расплющенная, точно клоп, и ты ведь хочешь исцелиться, правда?

Правда? она протягивает к тебе руки и ждет: ждет, когда ты выйдешь наконец из белой комнаты страха в возведенным тобою дворце вины и скажешь:

— Да, хочу. Хочу.

Или нет?

Привкус озона во рту: ледяные стеклянные брызги.

Люси Тейлор

Только не вслух

Пер. Е. Коротнян

Люси Тейлор проживает у водохранилища Мид, на реке Колорадо «с шестью чудными кошками». Ее последняя книга, «Спасая души», остросюжетный мистический роман, была опубликована в 2002 году в издательстве Penguin. Следующее произведение, «Оставленный умирать», должно выйти в скором времени также в издательстве Penguin и положить начало, как надеется автор, детективной серии. Роман будет опубликован под псевдонимом Тейлор Кинкейд.

Overlook Press выпустило ее новый сборник рассказов «Тиuimia между криками» в конце 2003 года, а второй сборник, «Девушка под стеклом», в планах издательства Silver Salamander Press.

Комментируя рассказ «Только не вслух», Тейлор поясняет: «Я всегда питала интерес к фетишистскому потенциалу слов».

Хотя рассказ не вполне отвечает требованиям жанра «хоррор», тем не менее он рассчитан не на слабонервных. Впервые он был напечатан в сборнике The Darker Side.

Не следует недооценивать силу слова, Кристин, — говаривал мой отчим, доктор Лейтон Идз. — Мы считаем слова всего лишь символами, простыми звуками, но верное слово — как редкий аромат. Оно способно вызвать из прошлого чувства, переживания и оживить их».

Я была тогда совсем ребенком и не понимала, что он имеет в виду. Знала лишь, что доктор Идз — известный психиатр и безоговорочно лучший из вереницы «дядюшек» и приятелей, побывавших до него в материнской спальне. Но это мнение о нем я сохранила только до того, как он начал меня «обучать». Позже мне пришлось слишком хорошо узнать, что он подразумевал, говоря о силе слова.

Рики Кэллоуэй, как я убедилась многие годы спустя, понимал могущество слова не хуже, а может быть, и лучше самого доктора Идза, что и не преминул мне продемонстрировать. Однако, в отличие от ситуации с отчимом, тут я с самого начала знала, что Рики — опасный безумец.

Прошло больше года, как мы с ним не виделись, когда однажды я вернулась вечером домой и обнаружила, что дверь взломана, а в темной гостиной сидит совершенно голый Рики.

Я узнала его по мощной фигуре, освещенной сзади голубовато-зеленоватой подсветкой включенного монитора — единственною источника света в комнате. Я не ошиблась ни в том, что этот здоровяк — Рики, ни в том, что он, судя по силуэту, полностью раздет. Единственный предмет одежды, с которым он не пожелал расстаться, — байкеровская бандана поверх черной густой шевелюры, рассыпавшейся по плечам, как у воина-апачи.

В голове сразу вспыхнуло: «Ну как? Дело сделано?», но я побоялась так спросить, а потому вместо этого поинтересовалась:

— Господи, что ты здесь делаешь? И зачем вламываться в квартиру?

— Я не знал, во сколько ты уходишь с работы, а в холле ждать не хотелось. Не беспокойся, я починю дверь перед уходом.

— Еще бы ты смел не починить! И оденься немедленно!

— Когда соберусь уходить. Но вдруг ты не захочешь, чтобы я ушел. Вдруг ты попросишь меня остаться на всю ночь. У меня есть что тебе показать, и это многое может для нас изменить.

«Для нас? Каких таких «нас»?» — подумала я.

— Что ты можешь показать мне такого, что способно все изменить? — спросила я. — Нам не быть вместе. Я вообще не могу ни с кем быть. Мы один раз пробовали, помнишь?

— Ну так что, попробуем еще разок, — сказал Рики и протянул мне огромную руку. — Иди сюда и дотронься до моего зверька.

— Что-что?

Я знала, что у Рики Кэллоуэя не все дома. Я знала, что мне следовало бы его бояться, но почему-то не боялась. Если он вернулся, чтобы прикончить меня или вымогать деньги, то черт с ним, будь что будет. Может, я и заслужила это, учитывая, какую кашу заварила. С другой стороны, Рики когда-то любил меня; может быть, и до сих пор любит. А может быть, он просто захотел перепихнуться и решил, что за мной должок. Тоже мне половой гигант.

— Кристин, — позвал он, — ты что, оглохла?

— Да слышу я, слышу. — Скользнула бочком в комнату и уселась напротив него на диване, а сама приглядывалась, стараясь понять, насколько он опасен. — Дай мне минутку подумать.

Впервые я увидела Рики Кэллоуэя на похоронах моего брата Эндрю. Два года назад Эндрю покончил с собой, сиганув с крыши девятиэтажки, где у него была собственная квартира. Он не стал прыгать ногами вперед, нормальным для самоубийц способом, как заверили меня полицейские, — а они знают толк в подобных вещах, — он прыгнул головой вперед, словно какой-нибудь мексиканский ныряльщик с утесов — что является отклонением для поступка, который сам по себе уже отклонение.

Похороны прошли скромно, провел их старый бенедиктинец с залысинами, специально приглашенный из церкви Святого Павла, той самой, что прежде посещала мать, до того как ее походка приобрела пьяную шаткость, затруднявшую подъем по широким мраморным ступеням. Были там моя сестра Энн с мужем Робертом и сослуживцы Эндрю из юридической фирмы, где он работал адвокатом по уголовным делам. Наш брат Барнетт, самый младший в семье, немного отсталый в развитии, произносил надгробную речь, причем делал это с таким жаром и так долго, что священник уронил голову на тощую грудь и захрапел.

— Как бы ни был тяжел грех Эндрю, Бог любит его, — вопил Барнетт, подняв кулак, словно готовясь дать отпор любому, кто посмеет с ним поспорить. — Бог спас Эндрю, и наш брат сидит теперь у ног всемилостивейшего Бога и Его сына, нашего Повелителя и Спасителя Иисуса Христа.

Никогда прежде я не слышала, чтобы Барнетт так надрывался, доводя себя до полного исступления; очевидцы спектакля пришли в нервное замешательство, а кое-кто даже откровенно испугался. Барнетт встряхивал взмокшей головой, как попавший под дождь спаниель, закатывал глаза и дрожал всякий раз, вспоминая Господа. В какой-то момент я начала испытывать неловкость от его свирепого напора и поэтому решила отвлечься, понаблюдав за реакцией публики на диатрибу младшенького. В основном здесь собрались ухоженные, со вкусом одетые люди, составлявшие в недавнем прошлом социальный круг общения Эндрю.

Мое внимание привлекли всего несколько персон, подобно Барнетту выделявшихся в компании.

— Это кто? — обратилась я к Энн, показывая на громилу-байкера.

При иных обстоятельствах он навел бы страху, но сейчас из его злобных черных глаз в три ручья лились слезы.

— Это Рики Кэллоуэй, — ответила Энн. — В шестнадцать лет он застал отца, когда тот приставал к сестренке, и прирезал его.

Я переварила услышанное и продолжила расспросы:

— Откуда он знает Эндрю?

— Пару лет назад Эндрю защищал его, когда Рики обвинялся в разбойном нападении. Вот они и подружились. Перестань на него пялиться, Кристин. Он профессиональный преступник. Совершенно тебе не подходит. Даже если ты десять лет не была с мужчиной, — добавила она, пожав мне руку в знак того, что не язвит, а просто констатирует факт моего противоестественного, по ее понятиям, и упрямого воздержания.

— Скажи лучше пятнадцать, — буркнула я.

Однако, вняв критике, я перестала бросать украдкой взгляды на Рики Кэллоуэя и переключила внимание на другую особу, смотревшуюся здесь неуместно. По моим предположениям, этот Кэллоуэй, скорее всего, должен был бы отправиться отсюда именно с ней — низкорослой пышненькой дамочкой со светло-рыжеватыми кудряшками, дыбом стоявшими на голове этаким ярким неоновым нимбом, и огромными серьгами — в каждом ухе по мини-люстре, — которые болтались на ветру, точно крошечные висельники. Она, вероятно, почувствовала на себе мой взгляд, потому что внезапно обернулась и посмотрела прямо мне в глаза. Рука ее поднялась в приветственном жесте, пальцы слегка зашевелились. Со стороны могло показаться, будто она заигрывает с малышом.

Служба подошла к концу, и все медленно поплыли к своим машинам. Блондинка, спотыкаясь, брела по холму за мной. Одета она была в длинную черную юбку с разрезом до бедра и серую кофту, расстегнутую на несколько пуговиц, так чтобы виднелся розовый кружевной лифчик. Вблизи она казалась старше чуть ли не вдвое: светлые кудряшки, обрамляющие грубое усталое лицо, короткие мускулистые руки и ноги, как у фабричных работниц — умасленные жиром и в то же время сильные.

Она подошла совсем близко, и я вновь изменила мнение: вовсе не фабричная работница, а скорее, фабричная чурка. От нее разило бренди, а серые глаза слегка косили, оттого что уже очень давно взирали на двоящийся мир.

— Меня зовут Катрина, — выдохнула коротышка, насильно сжимая меня в небрежном объятии. — Мы с Эндрю были близкими друзьями, очень близкими. — Она промокнула платочком сухие глаза, демонстрируя искренность. — Вы ведь его сестра, верно?

— Я Кристин. Он говорил обо мне?

— В общем, не совсем. На самом деле, нет. Эндрю был молчун. Больше любил, когда я говорила.

Она искоса взглянула на меня лукавым взглядом:

— Он оставил у меня на квартире кое-что из своего барахлишка — одежду, книжки и, знаете ли, другие штучки, особые штучки сексуального характера.

— Если у вас и есть какие-то вещи Эндрю, мне они не нужны, — сказала я. — Единственное, за что я была бы вам благодарна, — это за информацию, если вы хоть что-то знаете. Почему он так поступил?

Она завращала глазами, будто я заехала ей в челюсть.

— У него было много тайн, — наконец удалось ей выговорить, — но, как я уже сказала, он предпочитал помалкивать.

Я повернулась и пошла прочь, не в силах больше выносить ее крепкий перегар. Ничего не имею против шлюх, но пьяниц не терплю: моя мать была одной из них.

— Эй, погодите! — окликнула меня Катрина и, пошатываясь, двинулась следом. Невероятно, но она улыбалась. — Послушайте, Кристин, ваш брат был отличный малый, и мертвых я уважаю, для меня неважно, как они ушли из жизни. Но я должна спросить. Мне нужно знать… — Она провела острым розовым язычком по алым губам и хитро прошептала: — То есть я подумала, вдруг вы скажете, что означают… вернее, означали… в общем, каждый раз, когда мы с ним… сами знаете… были близки… он заставлял меня снова и снова повторять несколько слов… иначе у него не вставал… но эти слова не имели отношения к сексу. И они не были грязными ругательствами. Так вот, мне любопытно, может, вы знаете, что они озна…

— Хватит. Я не хочу ничего такого слышать.

Но она была пьяна, а я благодаря матери давно усвоила одно: пьяный человек ничего не видит и не слышит и ему на все наплевать, поэтому она произнесла вслух что хотела. Три слова. Маленькая грязная тайна моего брата Эндрю. Это были не те Слова, что принадлежали мне, но я отлично знала, откуда они взялись и каким образом впечатались намертво в его мозг. От одной этой мысли во мне вскипела такая ярость, что я принялась озираться в поисках Рики Кэллоуэя, отцеубийцы, и больше не чувствовала стыда и горя. Я была решительно настроена и готова на все.

Я хотела, чтобы Рики Кэллоуэй оказал мне одну услугу.

По ночам мне снятся Слова. Не те, что были у Эндрю. Мои собственные. Согласные шепчут у моего клитора, словно прикосновение перышка, гласные влажно проникают внутрь меня, словно трепетный язык. Я мысленно повторяю эти Слова. Никто не слышал, чтобы я произносила их вслух, только тот, кто когда-то насильно мне их навязал.

«Скажи их, Кристин, только медленно и ласково», — говорит доктор Идз, а его пальцы тем временем скользят и бродят. У него длинные красивые бледные руки, способные на элегантные, почти балетные жесты. В моих снах его руки действуют на меня как прохладное вино. Они ткут на грязном ткацком станке огненный узор, сплетая звуки, распаленную похоть и жгучий стыд в слова, которые в повседневной речи звучат почти страдальчески безобидно. Ребенок мог бы произнести эти слова и не вызвать нареканий взрослых. Для всего мира они остаются просто словами.

Но для меня это Слова, которые ласкают и целуют, Слова, которые пробуждают самые темные воспоминания, которые воспламеняют и заставляют сгорать от стыда. Волшебные Слова. Те самые, что сопровождали мое знакомство с сексом, стыдом и тайной.

Спустя какое-то время после смерти Эндрю я составила компанию Энн, пока ее муж Роберт был в отъезде. Мы бездельничали, ели поп-корн и смотрели телевизор. Я чувствовала, что сестра чем-то обеспокоена и хочет мне что-то сказать. Наконец она выдавила:

— Барнетт приводит меня в ужас. Когда он произносил надгробную речь на похоронах Эндрю, то явно завелся.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышала, он теперь ходит в собор, читает проповеди, надрывая глотку, и впадает в экстаз. Священники проявляют добродушие — им нравится Барнетт, — но пора с этим покончить. Он мешает проводить мессы.

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорила?

— А ты поговоришь?

— Нет.

Обе рассмеялись.

— Я так и думала.

Мы поболтали еще немного, Энн пыталась уговорить меня зайти к Барнетту, я отнекивалась под разными предлогами. Нас с Барнеттом разделяют десять лет и полное несоответствие характеров и вкусов.

— Он эксцентричен, — сказала я сестре. — Потому и не может удержаться ни на одной работе. Эти его проповеди… просто очередной бзик.

Комедия, которую мы смотрели, закончилась, и пошел рекламный ролик нового фильма, что-то про крупное наводнение в маленьком северо-западном городишке. «Сотни под угрозой утонуть», — говорил актер с мрачным лицом охваченной паникой толпе.

Энн принялась хихикать, потом заставила себя замолчать, набив поп-корном рот, чуть не подавилась и выплюнула все обратно на ладонь. Смех вырвался наружу, зазвенев заливчатым колокольчиком.

— Энн, ты в порядке?

Энн сжала колени и согнулась пополам, а из телевизора неслось:

«Вода прибывает! Город затоплен…» Смех больше не был смехом. Он превратился во что-то другое — в отрывистый беспомощный хохот, в котором было столько же веселья, сколько в предсмертном вое. Энн обхватила руками живот и, задыхаясь от приступа хохота, прошипела:

— Где чертов пульт?

Я перекинула ей дистанционный пульт.

Она, должно быть, попыталась отключить звук или сменить канал, но от возбуждения прибавила по ошибке громкость. «Вода залила всю долину…»

Энн вскочила и, пошатываясь, заковыляла в ванную. Когда она снова появилась, то прятала глаза и руки ее дрожали.

— Энн, в чем дело? Что это было?

— Господи, как неловко… почему они пропускают это в эфир? Как, черт возьми, позволяют такое?

— Что «позволяют»?

— Непристойности! Грязные слова. Разве ты не… — Она закрыла лицо руками. — Господи, да ты ведь понятия не имеешь, о чем я говорю.

Внутри у меня похолодело.

— Какие непристойности?

— Ой, сама знаешь. — Она доверительно придвинулась ближе, всем своим видом и тоном давая понять, что сейчас последует какое-то жаркое признание, вроде связи с зятем или растраты казны школьной футбольной команды. — Есть такие неприличные словечки… Их произносят вслух, а окружающие делают вид, будто все в порядке, даже ухом не ведут. Я их сейчас услышала и… черт, пришлось бежать в ванную, так меня разохотило. И почему только все прикидываются, будто в этих словах нет ничего неприличного?

— Энн, — сказала я, — когда мама вышла за доктора Идза, она стала пить больше прежнего, а он много времени проводил с нами, с каждым в отдельности. Компенсировал отсутствие материнского внимания, по его выражению. Он делал что-то с тобой? Эти слова, от которых ты рассмеялась… он что, связал их в твоем воображении с… другими вещами?

Секунду она смотрела на меня так, словно я только что высадилась из космического корабля пришельцев. Потом лицо ее по-старушечьи сникло.

— И ты тоже? — едва слышно пролепетала Энн. — Черт… он и с тобой проделывал свои грязные трюки?

— И с Эндрю, — добавила я. — Можешь не сомневаться.

— Я всегда считала, что он только со мной затевал свои извращенные фокусы. Мне было стыдно кому-то признаться. Но почему вдруг слова? Если ему нравилось приставать к детишкам — это одно, но зачем привязывать секс к словам, не имеющим к нему никакого отношения и, скорее всего, выбранным наугад?

— Может, как раз это самое главное. Доктор хотел выяснить, нельзя ли зарядить обыкновенные слова эротическим смыслом — причем навсегда. Он все время рассуждал о том, как мозг воспринимает язык общения. Думаю, мы служили для него объектами эксперимента.

Энн обхватила себя худенькими руками:

— Вот гад. Я всю жизнь терзалась стыдом, считая себя ненормальной. Стоит где-то только услышать эти глупые слова, как у меня наступает оргазм.

— А ты когда-нибудь просила Роберта… ну, в общем… произносить их, когда вы занимаетесь любовью?

— Ты шутишь? Я ведь понимаю, что это самые обычные слова для любого, кроме меня. Я бы почувствовала себя полной идиоткой. А ты? Пробовала когда-нибудь попросить любовника повторить то, что внушил тебе Идз?

Я попыталась улыбнуться, но уголки губ не слушались.

— Пятнадцать лет, Энн. Я ответила на твой вопрос? Она сжала веснушчатые ручки в кулаки:

— Какая несправедливость. Он растлевал нас обеих. Может быть, и Эндрю. Нужно выяснить, где он сейчас живет и заставить его поплатиться.

— Я уже думала об этом, — сказала я, — но боюсь… Боюсь, что наваждение снова начнет меня преследовать.

Но у Бога своеобразное чувство юмора, что Он и доказал, позволив мне столкнуться с Рики Кэллоуэем в самом неподходящем для нас обоих месте — в церкви. Рики вырос в том же приходе ирландских католиков, что и я. Хотя особой набожностью он не отличался, все-таки несколько раз в год приходил в церковь послушать мессу и исповедаться. Мне внезапно позвонил священник, отпевавший Эндрю, — Барнетт опять устроил в церкви выступление. Оккупировав лестницу, он выдавал импровизированную зажигательную речь. Старый священник хотел знать, «не буду ли я столь любезна приехать и увести брата».

К тому времени, как я добралась туда, Барнетта и след простыл, зато меня чуть не сшиб с розовых мраморных ступеней какой-то здоровяк со злыми черными глазами, вылетевший из дверей, как торпеда. Позже Рики объяснил, что забыл поставить охранный замок на своего «харлея», а потому и выскочил из церкви посреди мессы, боясь, как бы хулиганы не присвоили себе его драгоценный байк. Ему-то не знать, насколько легко и выгодно совершить такую кражу, ведь это был один из способов, каким он сам зарабатывал на жизнь.

— Смотри, куда идешь, — рявкнула я.

— Я смотрел, — ответил он, останавливаясь, чтобы окинуть меня сверху вниз оценивающим взглядом. Точно так он мог бы прикинуть, сколько монет ему достанется из церковной кружки для пожертвований. — Я видел тебя на похоронах Эндрю. Ты его сестра.

— Кристин, — представилась я. — А я тебя тоже помню. Ты Рики Кэллоуэй. — Поражаясь собственной смелости, я добавила: — Куда-то собрался?

Он усмехнулся:

— Прямиком в ад, если верить священнику.

— Я тоже.

Он снова оглядел меня:

— Верится с трудом.

— Ты бы удивился, если бы все знал.

— Так удиви меня.

И я удивила — правда, совсем не так, как он надеялся.

Мы оба, каждый по-своему, находились на грани отчаяния, но при этом проявляли невероятное самообладание, откладывая секс на то время, пока между нами не зародится дружба. У меня много лет не было партнера ни того, ни другого пола, а Рики только недавно расстался со своей подружкой и почти целую неделю обходился без женщины — для него срок немалый, так что если сравнить — мы с ним страдали приблизительно одинаково. И у обоих из нас было Прошлое. О своем он любил похвастать. Я же предпочитала отмалчиваться. Мы встречались, чтобы вместе пообедать, или выпить, или сходить в кино. Я узнавала его историю жизни, но не по отдельным крохам, а огромными кусками, которые сразу и не переварить: столько всего там было намешано — драк, интриг, наркотиков и алкоголя, — что напоминало остросюжетный приключенческий сериал. Отсидев срок в колонии для малолетних преступников за убийство отца, он работал на стройке и втихаря толкал наркоту. Его арестовали и посадили в тюрьму за торговлю наркотиками и разбойное нападение; он пережил два развода, множество расставаний с подружками, смерть матери и пулевое ранение в бедро, в миллиметре от артерии.

Мы не приступали к сексу четыре месяца, отчасти потому, что я сама толком не знала, чего хочу от Рики Кэллоуэя, отчасти потому, что лелеяла надежду: на этот раз все сложится иначе. Рики был настолько другой, не такой, как все, что и я буду другой и наш секс тоже будет другим. Не постыдным и грязным, а полным желания, силы и животной страсти.

Когда я поняла, что удерживать Рики на расстоянии больше нельзя, пришлось пойти на риск. Мы наконец улеглись в постель и приступили к ласкам и поцелуям. Его тело покрывала сетка из шрамов от различных несчастных случаев, потасовок, кулачных боев, дорожных аварий и пулевых ранений, вдобавок к нескольким устрашающим татуировкам и болезненному на вид пирсингу. Находясь в тюрьме, он прошел через ритуал вступления в банду, для чего сделал ножом отметины на правой голени — три одинаковые вертикальные линии — и вырезал на предплечье что-то вроде кельтского символа. Он даже гордился этим членовредительством, словно участник какой-то важной церемонии.

Мои пальцы то и дело возвращались к шрамам, особенно тем, которыми он сам себя наградил. Мне нравилось исследовать их снова и снова.

— Что ты почувствовал, когда убил отца?

— Кайф, — ответил он. — Это было круче, чем секс. А потом на меня просто столбняк нашел, голова ничего не соображала. Но я ни разу не пожалел о том, что сделал. Он получил по заслугам.

Я твердо знала, что хочу Рики Кэллоуэя. Во всяком случае от шеи и выше. Однако мне предстояло убедить себя захотеть и все остальное.

Но стоило ему только приступить к делу, как я оцепенела и мой разум тут же покинул тело, словно парашютист, бросающий обреченный самолет. Я вызвала в памяти Слова, принялась твердить их про себя, но с другим человеком это произвело эффект паралича, еще больше сковавшего конечности и таз. Я будто бы боялась, что он услышит мои мысли и обо всем узнает.

Рики завис на локтях:

— В чем дело, Кристин? Я делаю что-то не то?

— Нет, все хорошо. Просто… Извини. Я не могу…

— Скажи, что не так.

— Ты не виноват.

Лицо его исказилось в гримасе.

— Дело во мне? Ты боишься меня. Зря я выложил про себя всю ту дрянь. Такая мура только отвращает женщин.

— Не всегда.

— Тогда что? Я могу действовать и силой, но тебе будет больно, да и мне, наверное, тоже, а я этого не хочу.

Во рту пересохло так же, как и там внизу; единственное, что во мне увлажнилось, — это глаза.

— Рики, прости. В этом деле у меня совсем небольшой опыт. Наверное, секс нравился бы мне больше, если бы у меня лучше получалось.

— Почему ты боишься? Наверняка что-то произошло. Расскажи.

И я рассказала. Почти все.

Рики выслушал со скорбным выражением лица, затем спросил:

— И где сейчас этот ублюдок?

— Их брак с матерью треснул по швам из-за ее пьянства. Идз с ней развелся. Последнее, что я слышала, он получил работу в психиатрической больнице где-то на Востоке. Больше о нем не было никаких известий, если не считать открытки с соболезнованием, присланной мне на похороны матери. На обороте он написал сонет, в котором были Слова. Такая вот маленькая шутка. Мне пришлось отойти от гроба и скрыться в ванной, чтобы довести себя до оргазма.

— Ну и ублюдок, — сказал Рики. — Так где живет этот сукин сын?

Я чуть было не ответила, что ему придется самому выследить Идза, так как я точно не знаю, где он живет, но в последний момент меня что-то остановило. Возможно, я намеревалась хотя бы раз заняться с ним любовью.

А возможно, я просто еще как следует не разозлилась.

До нужной кондиции меня довел звонок Энн, прозвучавший через неделю. Она рассказала, что Барнетт бросил работу в местной средней школе, где служил сторожем, чтобы весь день «проповедовать» — на ступенях библиотеки, перед входом в детский сад, в розарии позади городской ратуши. Его духовное пророческое опьянение, видимо, достигло новых, еще более опасных высот.

— Я боюсь за него, — сказала Энн. — Я пыталась с ним поговорить, но… в общем, скажу так: когда священник призывает любить Бога, я думаю, он имеет в виду не совсем то, что наш брат.

Я отправилась- на квартиру Барнетта и нашла его посреди гостиной с тремя включенными телевизорами, настроенными на один и тот же религиозный канал. Со всех экранов румяный и прилизанный посредник Иисуса увещевал публику выслать наличные «прямо сейчас», а Бог, мол, обеспечит им пищу и кров. Экраны телевизоров были мутными от отпечатков рук; я поначалу удивилась, а потом вспомнила, что телепроповедники часто призывают зрителей «молиться» вместе с ними, приложив ладонь к экрану.

— Выключи эту чушь, — велела я, наверное, чересчур резко, потому что Барнетт при этом напомнил мне мамашу, которой сказали, что ее благословенный новорожденный похож на игрушечного тролля.

— Это послание Господа, Кристин, — произнес он. — Имей хоть каплю уважения.

— Ерунда, — сказала я. — Что происходит, Барнетт? Я знаю, ты всегда был религиозен, единственный из всей семьи посещал мессу, но я никогда не предполагала, что ты хочешь стать проповедником.

— До похорон Эндрю я не понимал, каково это — встать перед толпой людей и говорить об Иисусе, и Боге, и Святом Духе. — Он сделал ударение на последних словах, с удовольствием произнося их, упиваясь каждым звуком. — Я всегда молился молча, и никогда не подозревал, какой это восторг — выкрикнуть громко имя Бога и Божьего сына Иисуса Христа, нашего Повелителя и Спасителя.

Он продолжал в том же духе, а у меня по спине пробежал холодок от ужаса.

— Тебе нравится произносить имя Господа, да, Барнетт? Он широко раскрыл рот в нелепом экстазе:

— Господь — мой спаситель. Конечно, мне чертовски это нравится. Он приподымает мой дух.

«Не только дух», — подумала я, судя по тому, как встали колом его штаны, стоило ему произнести слово «Бог».

— Скажи мне кое-что, Барнетт. Когда мы были маленькие и мать была замужем за доктором Идзом, он трогал тебя? Он делал с тобой всякие вещи? И, может быть, при этом говорил о Боге?

Барнетт схватился за лоб, словно был глубоко взволнован.

— Почему ты всегда зовешь его доктор Идз? Я зову его папой.

— Я знаю, Барнетт. Так ответь мне, он делал это?

— Что делал?

— Трогал тебя.

— Он иногда звонит мне, знаешь ли.

— Неужели?

— По ночам, совсем поздно. Он любит со мной поболтать.

— Откуда он звонит?

— Из телефонной будки.

— А где стоит эта будка?

— Возле арки.

— Какой еще арки?

— Кажется, новой.

— Новой? Ньюарк? Там теперь живет этот подонок? В Ньюарке, штат Нью-Джерси?

— Почему ты ненавидишь его, Кристин? Он хороший человек. Когда он звонит, мы беседуем о Боге. Он говорит, что Бог меня очень любит, потому что я ничего не забываю.

«Барнетт, — подумала я, — ты ведь был совсем ребенком. Проклятие».

Я пошла домой и позвонила Рики Кэллоуэю и сказала, что поиски доктора Идза следует начать с Ньюарка.

— Кристин, — говорит Рики, сидя в моей темной гостиной почти год спустя, — иди сюда и дотронься до моего дружка.

Я вижу, как его рука тянется к темной тени внизу живота, и отвожу взгляд. Я хочу испытать к нему желание, но меня сковывает ползущий по спине холод, сердце немеет.

Он протягивает руку.

— Иди сюда.

Я качаю головой.

— Все будет как раньше. Ничего не изменилось.

— Давай попробуем. Прошу тебя, Кристин, всего разок.

И я сдаюсь. Выключаю в спальне свет и с закрытыми глазами снимаю одежду, словно тогда он не сможет меня видеть. Потом заползаю под простынь, где Рики, которому раздеваться не понадобилось, уже ждет.

— Я нашел твоего доктора Идза, — говорит он, — и позаботился о том, чтобы его тело не обнаружили еще лет двадцать. Но прежде чем применить к нему ножичек, мы побеседовали. — В темноте я не видела, но поняла, что он улыбается. — А затем я применил ножик и к себе.

— Что-что?

— Пришлось залечь в нору и выждать, пока шрамы обретут рельеф. Думаю, тебе понравится к ним прикасаться. Думаю, теперь тебе захочется меня потрогать. Думаю, теперь ты пустишь меня внутрь.

— Я не понимаю…

— Я знаю твои Слова, Кристин, — сказал Рики. — Я заставил его сказать их.

Моя рука пытается зажать ему рот, но он ее отталкивает.

— Не волнуйся. Мне не нужно произносить их вслух, — говорит Рики. — Теперь они мои, точно так же как и твои. Погладь меня. Почувствуй шрамы. — Он берет мою руку и направляет вниз. — Можешь начать с моего дружка.

Элизабет Хэнд

Генри Даджep наизнанку

Пер. И.Богданова

Элизабет Хэнд — автор шести романов, в том числе «Walking the Moon», «Winterlong», «Glimmering», «Mortal Love», и множества рассказов. Произведения Хэнд завоевывали многочисленные награды, среди которых Всемирная премия фэнтези, премия «Небьюла», литературная премия имени Джеймса Типтри Младшего.

Критические статьи и эссе Элизабет Хэнд регулярно появляются в The Washington Post Book World, Village Voice и Fantasy and Science Fiction. Всю жизнь писательница интересовалась необычным и фантастическим в искусстве. Жизнь и творчество Генри Дарджера сквозь призму острого, сочувственно/о и проницательного эссе Хэнд предстают нерешенной загадкой, которую нельзя просто описать или проигнорировать.

Впервые сокращенная версия этого эссе была опубликована в Fantasy and Science Fiction.

Вначале этого года жители Нью-Йорка выстраивались в очередь, чтобы увидеть живые, большого формата образы мира, столь не похожего на наш, населенного доверчивым, как дитя, народом, что ведет грандиозную битву с чудовищными силами зла. Драконы, демонические существа, тщательно детализированные пейзажи, добросовестно воспроизведенные сцены боевых действий и возмущения разрушительных сил природы — все это плод воображения благочестивого католика, родившегося в 1892 году, того, чье творчество отразило как увлечение автора христианскими мифами, так и дурное влияние войн и технологий двадцатого столетия.

Что это — первая часть «Властелина Колец» Питера Джексона? Нет. Это картины Генри Дарджера, так называемого «постороннего художника», колоссальное наследие которого — все то, что им нарисовано и написано, — посмертно закрепило за ним известность как одной из любопытнейших фигур минувшего столетия. Со времени обнаружения в квартире Дарджера в 1972 году за несколько месяцев до его смерти огромного клада картин-коллажей, художественных текстов и автобиографического материала, интерес к его творчеству только возрастает. Более того, теперь, после почти ста лет безуспешных попыток, благодаря Дарджеру возникла возможность перевода дощечек с древнекритским линейным письмом. Но если творчество Дарджера уже досконально исследовано, то работа другого выдающегося художника, Дж. Р. Р. Толкина, по-прежнему страдает от невнимания, а нередко и от высокомерного презрения критики, несмотря на коммерческий успех — даже как раз «благодаря» ему.

А Толкин и Дарджер — современники, они родились в разные месяцы 1892 года и умерли примерно в одно и то же время — Дарджер в конце 1972 года, а Толкин в сентябре 1973 года. И хотя они жили и умерли, можно сказать, в совершенно разных мирах (Толкин большую часть жизни прожил в Англии, Дарджер — в Чикаго), а во взрослый период они могли бы показаться едва ли не антиподами, ранние их годы отличаются жуткой, внушающей едва ли не суеверный страх симметрией. На обоих глубокое впечатление произвели потери в раннем детстве. Мать Дарджера умерла за несколько недель до четвертого дня его рождения; отец Толкина умер спустя несколько месяцев после того, как будущему писателю исполнилось четыре. Оба остались сиротами в раннем возрасте. После смерти (от диабета) матери двенадцатилетний Толкин вместе со своим младшим братом попал под опеку великодушного приходского священника, а затем его взял к себе родственник. В 1900 году больной отец Дарджера увлекся церковной деятельностью; его сын был приписан к воспитательному дому мальчиков-католиков, а после смерти отца, пять лет спустя, тринадцатилетний Дарджер был помещен в воспитательное заведение закрытого типа (в 1908 году он оттуда сбежал). Оба начали работать над своими эпопеями примерно в одно и то же время — Толкин в 1913 году, а Дарджер — годом раньше. Оба в своем искусстве использовали визуальные и вербальные формы. И обоих увлекло создание эпической истории воображаемого мира: Средняя Земля Толкина и Царство Нереального Дарджера.

Книга «Генри Дарджер: в Царстве Нереального» историка Джона М. Макгрегора — авторитетный труд, который кажется столь же монументальным и всеохватным, как и сам предмет его исследования. Макгрегор — автор вышедшей в 1988 году монографии «Открытие искусства безумных», скрупулезного изучения формы выражения, которую называют по-разному — арт брют, народное искусство, искусство самоучек, воображаемое искусство, но которое теперь чаще всего определяется термином «искусство постороннего». Это выражение слишком широкоохватно, что огорчительно. Его применяют по отношению к таким несопоставимым художникам, как чудесный живописец Викторианской эпохи Ричард Дэдд, член Королевской академии, не посторонний, не самоучка, но бесспорный безумец; Крис Марс, одно время бывший музыкантом, а теперь дорого продаваемый художник, в работах которого весьма ощутимо влияние наследственной шизофрении; художник из низов Хауард Финстер и анатомический живописец-трансценденталист Алекс Грей. Наверное, «визуальный» — более точное определение, особенно смягченное словами «навязчивый» или «всепоглощающий» (что применимо и к большей части написанного Толкином).

Возможно, самая острая реакция на подобные сугубо личные, глубинные акты творческого самовыражения исходит от художника Натана Лернера, домохозяина Дарджера и человека, который вместе с помощником-студентом открыл монументальные свершения Дарджера незадолго до смерти последнего:

«Что заставило его делать все то, что делать было не нужно?»

В самом деле, что? Возможно, Генри Дарджер и не был безумцем, но он был настолько близок к расклейщику афиш, насколько может быть только посторонний художник. За несколько недель до четвертого дня рождения Дарджера его мать умерла от родильной горячки после появления на свет девочки. Дитя, сестра Генри, позднее была отдана на удочерение; ее дальнейшая судьба неизвестна, но ясно, что ее исчезновение вскоре после смерти матери и горе отца явились главным событием, вокруг которого взрослый Дарджер сконструировал блестящую, полную треволнений и волнующую историю «Царства Нереального». Побывав в воспитательном доме для мальчиков-католиков, в 1904 году двенадцатилетний Дарджер был помещен в Линкольновский дом для слабоумных детей. Его отец помог составить документы о препоручении перед своей кончиной в 1905 году. Генри оставался в доме до 1908 года. Причиной его пребывания там была склонность к агрессивному поведению (избиение младших детей, возможно, негативная реакция по отношению к маленькой сестре, которая лишила его матери; нападение на учителя; поджоги; злоупотребление своей силой). Это побудило осматривавшего его врача объявить ребенка «безумным». Однако, несмотря ни на какие психологические отклонения, юный Генри отнюдь не был слабоумным. Он был развит, любил читать, особенно газеты и книги по военной истории (Гражданская война была его особой страстью); во время пребывания в католическом приюте он был, вероятно, изумлен издательской деятельностью, которую вела миссия, привлекая к участию в ней воспитанников. Макгрегор предполагает, что Дарджер, возможно, страдал синдромом Аспергера. Это сравнительно мягкая форма аутизма, которая характеризуется затруднениями в установлении и поддержании человеческих отношений и вызывающим поведением — часто при нормальных умственных способностях и свободе устной речи.

Несмотря на позднейшее заявление Дарджера: «В конце концов мне понравилось там, еда хорошая и ее много», дом для слабоумных детей был, должно быть, кошмарным учреждением, отличавшимся яростными вспышками агрессии и отсутствием какого-либо взаимопонимания между его 500 сотрудниками и 1200 обитателями. Летом случались передышки, когда Генри посылали работать на ферму за пределами города. После нескольких неудавшихся попыток бежать, семнадцатилетний Генри наконец-то сделал это и возвратился в Чикаго, где нашел работу швейцара в больнице Святого Иосифа.

«Странно это, но о том, чем хорошо обладать, и о днях, которые приятно проводить, быстро рассказывается, и не очень-то к этому прислушиваются; а вот из того, что страшно и даже ужасно, получается хороший рассказ, да и рассказывать приходится долго».

Так Толкин размышляет в «Хоббите». И хотя продолжение жизни Генри Дарджера лишь с большой натяжкой можно назвать «хорошим», значительных событий в жизни этой определенно не происходило, во всяком случае на взгляд стороннего наблюдателя. В 1917 году он был призван в армию, но спустя несколько месяцев демобилизован по состоянию здоровья. После этого он работал швейцаром и посудомойкой в больницах. Затем, когда он сделался слишком слаб для подобной работы, ему стали поручать более легкие занятия прислуги. Похоже, что у него был всего-навсего один настоящий друг. В 1932 году он переехал в многоквартирный дом, где в одной большой комнате ему предстояло провести остаток жизни. В 1956 году здание было куплено художником Натаном Лернером, человеком доброжелательным, богатым представителем богемы, создавшим из дома своеобразную пристань для художников, музыкантов и студентов художественных школ, которые не только терпели присутствие Дарджера, но и оказывали посильную помощь одинокому старику.

Лернер был для Дарджера исключительно гуманным домовладельцем: он не поднимал квартирную плату и мирился с тем, как ведет домашнее хозяйство его постоялец. Он и другие обитатели дома 851 на Уэбстер-стрит по очереди помогали Дарджеру, порой подкармливая его и помогая с медицинским обслуживанием; но самое важное, они обеспечивали ему контакт с миром, которого не было в голове Дарджера. Ибо к 1960-м годам Генри Дарджер стал одной из потерянных душ, которые населяют городские окраины. Скрытный незаметный человек — ростом он был чуть больше пяти футов, — облаченный в то, что осталось от шинели, Дарджер каждый день часами бродил по боковым улицам, заглядывая в урны в поисках того, что потом приносил в свою комнату. Макгрегор цитирует гостя Дарджера:

«Мусора было ужасно много. Стопки старых газет и журналов высились до потолка. Если у человека бывает пара очков, то здесь их была, должно быть, сотня. Резиновые жгуты, целые коробки резиновых жгутов. Башмаки, множество башмаков. Но все это было приведено в определенный порядок. Стол был завален фута на два-три, кроме рабочего места. На столе — все эти рисунки и картинки. Я не был чужд искусства, и меня немного все это занимало, но было очевидно, что все это личное, чересчур личное».

Соседи Дарджера часто слышали, как он разговаривает сам с собой, ведет продолжительные беседы на разные голоса. В это время он находился на последних стадиях продолжавшейся всю жизнь борьбы с Богом, борьбы, которую он зафиксировал в своей многотомной эпопее.

«Опять проблемы с веревкой. Слишком безумен, чтобы хотеть быть плохим торнадо. Ругался на Бога, однако ходил на три утренние мессы. Успокоился к вечеру. Кто я на самом деле — враг креста или очень-очень раскаявшийся святой?»

Да извечная борьба с веревкой. И тем не менее из чего и состоит наша жизнь по большей части, как не именно из этого: из борьбы не на жизнь, а на смерть с шефом, детьми, супругой или супругом, соседями, соседской собакой, с хождением по магазинам и поездками на работу? А что же Бог? Каждое время имеет то искусство, какого заслуживает, и святые у нас такие, которых мы заслужили. И в этом случае Генри Дарджер вполне заслужил канонизацию, которой был удостоен вскоре после смерти. Начало ей было положено, когда он наконец оставил Уэбстер-стрит ради католического дома призрения. Ему было восемьдесят лет. Незадолго до его смерти Натан Лернер зашел в комнату Дарджера, чтобы навести там порядок. Как он сам потом вспоминал, «стыдно признаться, но только после того, как я заглянул под все кучи хлама в его комнате, я понял, какой невероятный мир Генри создал. Только в последние дни жизни Генри Дарджера я подошел близко к пониманию того, кем в действительности был этот старик с шаркающей походкой».

То, что Лернер нашел под принудительно приведенными в порядок кучами веревок, очков и газет, было восьмитомной биографией Дарджера, над которой он работал с 1963 года, и в нескольких старых чемоданах, где она хранилась, клад — оригинальные живописные работы, которые сделали Дарджера знаменитым. По словам Макгрегора «… пятнадцать томов, 15 145 отпечатанных на машинке страниц, бесспорно самое большое из когда-либо написанных произведений. Чуть позже обнаружились три огромных переплетенных тома с иллюстрациями к этой работе, несколько сот картин, многие больше двенадцати футов длины, написанные на обеих сторонах картона. Домовладелец внезапно наткнулся на тайную работу всей жизни, которую никто никогда не видел: альтернативный мир Дарджера».

Этот мир — огромная безымянная планета, вокруг которой по орбите движется наша Земля. Титульный лист первого тома ее истории гласит:

ОН ИСТОРИИ ВИВИАНСКИХ ДЕВУШЕК В ТОМ, ЧТО НАЗЫВАЕТСЯ ЦАРСТВО НЕРЕАЛЬНОГО,

О ГЛАНДЕГО-АНГЕЛИПИАПСКОЙ ВОЙНЕ, НАЧАВШЕЙСЯ ИЗ-ЗА ВОССТАНИЯ ДЕТЕЙ-РАБОВ

Вивианские девушки! Семеро смелых юных принцесс со своим братом Пенродом вступают в битву со взрослыми мужчинами, гланделинианами, врагами, которые существуют как будто лишь затем, чтобы схватить, заточить в узилище и, подвергнуть истязаниям детей-рабов христианской страны Абинии. Созданная по образцам книг, которые он любил, когда был ребенком, — книги о стране Оз Л. Франка Бома, истории о Хайди Джоанны Спайри, «Хижины дяди Тома» и серии о Пенроде Бута Таркингтона, эпопея Дарджера ведет вивианских девушек по бесконечной цепи неприятностей, заговоров, битв, заключений в тюрьму, побегов и разрушительных бурь.

Вместе с тем Дарджер признается: «Это не та земля, где живут Дороти и ее друзья из страны Оз». Похоже, Дарджер не обладал чересчур большим даром рисовальщика: он создавал свои работы посредством коллажа, узора, фотокопирования и увеличения чу: жих рисунков, потом, раскрашивая их от руки и накладывая густой слой красок, создавал нечто сюрреалистичное, безумно смешное и очень часто ужасное. Фигуры вивианских девушек и детей; рабов по большей части заимствованы из детских книг-раскрасок и газетных комиксов, это диснеевские образы, объявления, иллюстрации из «Сатердей Ивнинг пост»; злые гланделинианские генералы — из газетных фотографий и изображений солдат времен Гражданской войны. Там есть замечательные, похожие на драконов бленгигломенеанцы и бленглины, дети с рогами барана и роскошными крыльями бабочек. Пейзажи обширны, с деревьями Тунтауна и голубыми небесами; впрочем, преобладающая погода — циклоны, торнадо, град, да еще и пожары — в общем, «безумная ярость сумасшедшей бури». Вот образцы подписей Дарджера к иллюстрациям: «Волнующее время, когда снаряды рвутся вокруг», «Дети привязаны к деревьям на тропе лесных пожаров. Несмотря на жуткую опасность, вивианские девушки спасли их». И «Все хорошо, хотя буря продолжается».

В голове Генри Дарджера она продолжалась десятилетиями. Это буря противоборствующих импульсов. Искусствоведы отдают должное блестящему использованию Дарджером света и его прямо-таки гениальному умению составлять коллаж. Многие работы Генри Дарджера в Американском музее народного искусства безусловно замечательны, это акварель с драконоподобными бленгинами, напоминающая райское видение, профильтрованное через Климта; групповой портрет глендилинианских генералов, ожидающих оживления питона Монти Терри Гильяма; девятифутовое полотно, изображающее вивианских девушек и их союзников в идиллической обстановке с цветами, что вызывает в памяти пасторальную прелесть «Ночных грез в середине лета».

Но это не страна Оз. Девушки-рабыни здесь обычно обнажены (значительная часть текста посвящена их раздеванию) и у них мужские, а не женские половые органы. Экономической причины для их порабощения нет: дети существуют исключительно для того, чтобы их мучили — с ужасающими подробностями хищники-гленделинианцы истязают, потрошат, жгут и бичуют их. Макгрегор в своей работе убедительно доказывает, что в случае Дарджера мы имеем исключительную возможность всмотреться в мир того, кто в иных обстоятельствах вполне мог бы стать педофилом, а возможно, и маньяком-детоубийцей.

Учитывая нынешний навязчивый интерес Америки к педофилии и серийному убийству, не удивительно, что имеется подготовленная аудитория к восприятию подобных работ. Однако сила искусства Дарджера отнюдь не в непреодолимом желании или даже страсти в подглядывании за деятельностью того, кто почти наверняка оказался не слишком доволен нашим вниманием. К тому же Дарджер, подобно художественному критику Викторианской эпохи Джону Раскину, кажется, был незнаком с фактами человеческой анатомии и, вероятно, репродукции, да и счел бы отвратительным — возбуждать обычно сдерживаемую страсть к подглядыванию большинства «нормальных» людей.

Тексты Дарджера, если брать их отдельно от визуального ряда, отличаются однообразием заурядной порнографии (но без описаний собственно секса). В целом же «Царства» — мучительный и детальный портрет человеческой души: жестокой, банальной, но со вспышками божественного. Как говорит Макгрегор:

«Обостренное внимание Дарджера к насилию и злу в мире, и особенно в жизни детей, было несомненно мотивировано наличием чудовищных побуждений и желаний в нем самом. Отойдя от мира, мистик отнюдь не избавляется от соблазнов, а открывается злу в его чистейшем виде, поднимающемся изнутри. Дарджера, как и братьев-пустынников, неоднократно одолевали подобные соблазны, но, встретившись с ними в Царстве Нереального, он защитился от опасности привнести их в мир действительный… Зло, доведенное до невозможной крайности, безусловно должно привлечь внимание Бога».

Впервые я услышала о вивианских девушках в 1979 году в песне «Вивианские девушки» покойного Снейкфингера (Филип Литман):

Вивианские девушки — застывшие создания,

Избранные.

Стоят на пьедестале под солнцем

И тают, только начали таять.

И никто не знает, что произойдет,

Когда лед вокруг вивианских девушек растает.

Наконец лед вокруг вивианских девушек растаял. Картины Дарджера продаются почти по сотне тысяч долларов, изображения его буйных драконов, смелых принцесс и генералов-убийц можно видеть в музеях и собраниях всего мира. Их грустный, хрупкий создатель добился в смерти славы, которая наверняка озадачила бы его, случись она при жизни.

В книге Джона Кроули «Моторное лето» некие ангельские создания хранят хрустальный глобус, в котором зафиксирована вся память и весь жизненный опыт одного-единственного человека, которого зовут Раш Говорящий. В заключительных строках романа ангел беседует с закодированной в глобусе совестью Раша:

«Взаимопроникновение, да. С другим… ты изумишься небесному куполу, облакам и расскажешь о себе. Каково это — быть не здесь, а на пьедестале, мы не знаем; мы знаем только то, что ты придешь…

Мы не знаем ничего, Раш, кроме того, что ты нам говоришь. Ты здесь, Раш, и это все».

Думаю, что благоговейный страх, ужас и унижение, которые мы испытываем, разглядывая работы Генри Дарджера, не отличаются от этого ощущения взаимопроникновения с другим существом; ты здесь, и для нас это все. Вечное стремление создавать — это то, что сделало из глубоко израненного, отъединенного от людей мужчины по имени Генри Дарджер человека. И это в конечном итоге, возможно, сделает его бессмертным.

Кевин Брокмейер

Зеленые дети

Пер. О. Ратниковой

Фантастические рассказы Кевина Брокмейера печатались во многих журналах; он является лауреатом литературных премий Итало Калъвино, Нельсона Альгрена, премии О’Генри и стипендии Джеймса Михенера и Пола Энгла. Брокмейер — автор превосходного сборника рассказов «То, что падает с неба» и замечательного романа для детей «Город имен». Его новое произведение, «Правда о Селии», опубликовано летом 2003 года. Брокмейер проживает в городе Литтл Рок, штат Арканзас.

Хотя в произведениях Брокмейера можно обнаружить черты различных жанров (реализм, магический реализм, сюрреализм, сказка), предлагаемый вниманию читателей рассказ относится к более традиционной области исторической фантастики. Сюжет основан на истории, записанной в английских средневековых хрониках Уильяма из Ньюбурга и Ральфа из Коггсшелла. Рассказ Брокмейера опубликован в «Арканзасском литературном обозрении», электронном журнале, где помещают свои работы писатели и художники этого штата, и является частью романа «Правда о Селии».

Основано на сообщении из хроники «Historia Rerum Anglicarum» (история Англии с 1066 по 1196 г.), написанной в 1196 году Уильямом из Ньюбурга.

Говорят, я был первым, кто прикоснулся к ним. Когда жнецы нашли детей в волчьей яме, — девочку и мальчика с кожей блеклого, мертвенно-зеленого цвета, какой бывает у пожухлой травы, — они содрогнулись и ни за что не захотели до них дотрагиваться. Они погнали детей через поле, подталкивая рукоятками кос. Я смотрел, как они приближаются ко мне, сидя на своем камне на берегу реки. Длинные, изогнутые лезвия кос сверкали на солнце, слепя меня, и я с трудом мог рассмотреть детей — мальчика и девочку, ухватившихся за одежду друг друга, нервно перебиравших ткань зелеными пальцами, с обращенными к солнцу зелеными лицами. Жнецы подталкивали и пинали детей, пока они не оказались рядом со мной, на берегу, где зеленая речная вода плескалась у их башмаков. Я позволил себе внимательно рассмотреть их. Олден взял меня за плечо и произнес:

— Мы решили, что это гнойная болезнь. Когда мы их нашли, они что-то кричали, но никто не понимает их языка. Мы отведем их в дом Ричарда де Кальна.

Я мало смыслю в медицине, а в те дни я знал еще меньше, но я видел, что, если не считать цвета кожи, дети были совершенно здоровы. На их руках отчетливо выступали вены ярко-зеленого цвета, как листья клевера или шпината. Дыхание их было ровным и чистым.

— Ты не перенесешь их через реку? — попросил меня Олден, и я помедлил, прежде чем отвечать, продолжая выковыривать хрящ между зубов заостренной веточкой.

Я знаком с правилами игры.

— Две монеты, — ответил я. — По две за каждого. И по одной с каждого из вас.

Жнецы начали рыться в сумках в поисках денег.

Если не я первый дотронулся до детей, то уж точно был первым, кто взял их на руки.

Я посадил мальчика на плечи (одному из крестьян пришлось ударить девочку по запястью рукояткой косы, чтобы та отпустила его руку) и уже дошел до середины реки, когда Олден позвал меня обратно:

— Сначала возьми кого-нибудь из нас. Если ты оставишь мальчика там одного, он сбежит.

И я перенес на другой берег двоих крестьян, а затем и мальчика, потом вернулся за девочкой и посадил ее на сгиб руки, так что она сидела на холме мышц, словно всадник верхом на пони. Это было много лет тому назад, когда я мог донести полное корыто воды от реки до конюшен, или поднять над головой теленка, или поддерживать стену дома до тех пор, пока солнце не высушит фундамент. Вода уже доходила мне до пояса, когда я наступил на клок толстого скользкого, как желе, мха и потерял равновесие. Девочка обхватила меня за шею и заговорила испуганным резким голосом, произнося невнятную череду звуков, в которых я ничего не мог разобрать.

Я удержал равновесие, вытянув руки, и услышал, как один из жнецов на берегу смеется надо мной. Девочка расплакалась, судорожные рыдания сотрясали все ее тело, и я взял ее за подбородок и повернул к себе лицом. Глаза ее были темно-карими, словно жженый ячмень, такими же карими, как мои собственные.

— Я знаю этих людей, — сказал я ей. — Посмотри на меня. Я их знаю. Никто не хочет причинить тебе зла.

С ее носа свисал желтый комок слизи, и я вытер его пальцем и стряхнул в воду, где рыбы бросились щипать его.

— Не плачь, — сказал я и, в три больших шага добравшись до берега, опустил ее на землю.

Когда жнецы увели детей в Вулпит, я позвенел монетами в кармане, ощутив их успокаивающую тяжесть и зазубрины на ребрах. Стая из семи птиц пролетела в небе надо мной. Предстоящая неделя должна принести изменения в судьбе. Это был верный знак.

Река течет прямо посередине города, поля, церковь и конюшни находятся на одной стороне, а кузница, таверна и рынок — на другой. Река — это злобный, брызжущий пеной дракон, она несется мимо берегов неистово и бурно, и только самые сильные люди могут пересечь ее, не свалившись в воду. Ближайший брод находится ниже по течению, в получасе ходьбы. Это россыпь камней, таких скользких, что кажется, будто они раскачиваются у вас под ногами, как листья кувшинки, и все-таки, пока я не занял свое место на берегу, люди из Вулпита каждый день переходили реку вброд. Тогда я был еще мальчишкой, любил стоять на берегу, бросать в воду скорлупки от миндальных орехов и затем следить, как они прыгают по воде и уплывают прочь. К тому времени, как я стал взрослым, я хорошо знал реку, знал каждый ее изгиб, водоворот и волну. Скоро я обнаружил, что легко могу перейти реку. Я нашел себе работу.

Несколько дней после того, как появились зеленые дети, я был очень занят. Я не мог ни минуты посидеть спокойно на своем камне — прибывала очередная компания из города с блестящими монетами в руках, жаждущая увидеть диковинку в доме Ричарда де Кальна. Я поднимал их одного за другим к себе на плечи и переходил реку, склоняясь под натиском воды и упираясь ногами в дно, и одного за другим переносил их обратно, когда они возвращались несколько часов спустя. По ночам, когда я лежал на своем тюфяке, у меня непроизвольно сокращались мышцы спины, подобно тому как бьется о землю рыба, вытащенная из воды. Тогда это было совершенно новое для меня ощущение, но с тех пор я много раз испытывал его.

Люди, видевшие зеленых детей, не могли говорить ни о чем другом, и я слушал их речи, когда они собирались в кучки на берегу:

— Девочку всю клопы искусали, а мальчишка просто лежит и дрожит.

— Я слышал, что де Кальн нанял кого-то, чтобы научить их говорить по-английски.

— Даже десны у них зеленые! Все зеленые, до корней волос!

— А ты видел карлика, что живет в аббатстве Коггсшелл?

— Я прищелкнул языком, как будто пукнул, и девчонка мне улыбнулась.

— Лекарь говорит, что это хлороз — зеленая болезнь.

— Это самые уродливые создания из всех, что я когда-либо видел, омерзительнее, чем нарыв, страшнее, чем эта ведьма Руберта.

— Когда я закрываю глаза, я вижу их перед собой, они светятся, словно болотные огни.

— Я тебе не говорил, что моя дойная корова принесла двухголового теленка в прошлом году?

— Попомни мои слова — они помрут еще до первых заморозков. Река вздулась от дождей после бури, что разразилась в горах, но небо над Вулпитом было таким безоблачным и спокойным, что поток несся почти беззвучно мимо берегов. Когда я нес горожан в воде, доходящей мне до груди, я прислушивался к их рассказам и узнал, что зеленые дети несколько дней ничего не ели, хотя перед ними поставили хлеб, мясо и овощи. Я услышал, что, хотя они не ели, но пили из ковша, а девочка иногда даже мыла остатками воды лицо и руки. Один из людей, осматривавших детей для того, чтобы узнать, не спрятано ли у них оружие, сказал, что их волосы красиво подстрижены, зубы у них ровные и белые, а одежда сшита из странной материи с множеством узких бороздок: она спадала складками жесткими, словно кожа, но была мягкой и гладкой на ощупь. Я слышал, как он говорил:

— Они съежились, как только я отошел. Они сжались в комок и заплакали.

На третий день после того, как появились дети, один из садовников принес им с поля немного свежих бобов. Дети явно обрадовались и начали расщеплять стебли ногтями, ища внутри что-нибудь съедобное, и, ничего не найдя, заплакали. Тогда одна из кухарок забрала у них стебли и показала, как вылущивать стручки. Она показала им ряд бобов внутри, и дети, задыхаясь от радости, протянули к ним руки. Кухарка настояла на том, чтобы сначала сварить бобы, и тогда дети жадно, с удовольствием уничтожили их. Несколько дней после этого они ничего не ели, кроме бобов.

О том, что девочка назвала свое имя, я узнал от Мартина, сына дубильщика. Однажды вечером он пришел на берег реки, держа в руках плоскую корзину, сплетенную так небрежно, что ветки торчали во все стороны.

— У нас огонь погас, — сказал он. — Отец велел мне раздобыть еще.

— Залезай, — ответил я, и он забрался мне на плечи. Когда мы переходили реку, он спросил меня, видел ли я уже мальчика и девочку.

— Да, видел, — отвечал я.

— А ты знаешь, что девчонка заговорила? По-настоящему, я имею в виду.

— И что она сказала?

— Она может сказать слово «вода», и «хочу есть», и «еще». А вот мальчишка еще ни одного слова не произнес.

Мы уже добрались до берега, и я, сняв его с плеч, поднял в воздух, так что у него вырвалось «Иисусе!», и затем поставил его на землю. Он рассмеялся.

— Так, во всяком случае, мне сказал отец, — добавил он и побежал по тропинке, ведущей к деревне.

Когда вскоре он возвратился, в его корзине тлела горсть оранжевых углей. Каждый раз, когда ветерок касался их, они на мгновение вспыхивали ярче, затем медленно тускнели.

— Ты ведь не собираешься высыпать их на меня, а? — заметил я. — Потому что тогда пойдешь домой мокрым.

— Обещаю, что буду осторожен, — ответил он, и я перенес его на другой берег.

Когда я поставил Мартина на влажный песок, то спросил его:

— А девчонка еще не сказала своего имени?

— Сеель-я, — сообщил он. — Она так его и произносит. Забавно.

Он поставил корзину с углями на траву и вытащил из башмака монету: она приклеилась к пятке, и он был вынужден отлепить ее, прежде чем дать мне. Я взял монету и опустил ее в кошель, ставший после дня работы тяжелым, как кулак.

— Ну а теперь прощай, — сказал мальчишка.

— Прощай, — ответил я.

Он зашагал к дому, его корзина с углями светилась в наступающих сумерках.

Еще до дня осеннего равноденствия начали прибывать первые путешественники издалека. Они приходили с востока и с юга (людям с севера и запада не нужно было пересекать реку) и спрашивали, где можно увидеть зеленых детей, о которых идет молва. Они говорили о детях, как о диковине или чуде. Некоторые слыхали, будто дети спят на подстилке, как скот, где-то в яслях или на конюшне, хотя на самом деле де Кальн поместил их в одной из комнат для слуг.

— Вы найдете их там, — объяснял я, туманно показывая на заросли тоненьких, жалких вязов. — Большой дом после ряда маленьких. Вы его не пропустите.

Я предлагал пришедшим перенести их на другой берег. «Всего две монеты», — говорил я: это была моя новая цена для пилигримов. «Или же вы можете попробовать перебраться сами». С этими словами я швырял в воду ветку так, чтобы она упала на середину реки, и поток сразу подхватывал ее, унося с собою. «Ниже по течению есть пороги, там мы обычно вытаскиваем тела».

У всех путников были узлы и посохи, и, побродив некоторое время вдоль берега, они всегда принимали мое предложение.

Жители Вулпита быстро привыкли к зеленым детям, дети стали еще одной частью окружающего мира, подобно утесу над зарослями кленов, похожему на спящую лошадь, или трем каменным колодцам около рыночной площади. Но по мере того как новость о зеленых детях распространялась по стране, люди приходили посмотреть на них из самых отдаленных мест. Я становился богатым человеком.

Один из этих пилигримов, мальчишка не старше пятнадцати лет, пришедший один, спросил у меня, почему у нас нет моста.

— Мы уже строили мосты, — объяснил я, — но течение здесь слишком сильное. Ни один из них и месяца не продержался. Как только начинались дожди, вода поднималась и смывала их.

— В нашем городе живет человек, который придумал новый способ строить каменные мосты. Он сооружает мост в виде полукруга, и этот мост достаточно широк и устойчив, чтобы выдержать даже всадника. Я видел, как он это делает. Уверен, что за хорошую цену он построит и вам такой.

Я окинул парня жестким взглядом и сказал:

— Мы не нуждаемся в его услугах.

Его волосы были белыми, как у старика, и тускло блестели, словно мел. Еще долгое время после того, как он ушел, его образ стоял у меня перед глазами.

Когда зеленые дети начали есть ту же пищу, что все мы, — хлеб, мясо и овощи, — у девочки наросло мясо на костях. Мальчик, напротив, с каждым днем все больше худел, его мучила лихорадка, он дрожал от малейшего дуновения ветра, из его кишок выходил едко пахнущий маслянистый кал. Лекарь пускал ему кровь и давал слабительное, чтобы успокоить его внутренности, затем прикладывал к ранкам примочки, но ничто не помогало. За монету Ричард де Кальн разрешал любопытным раздеть мальчика, чтобы посмотреть, как кожа обтягивает его угловатый скелет — блекло-зеленая, испещренная пятнами, словно лист, изъеденный тлями.

Мальчишка до сих пор не произнес ничего, кроме своего имени, невнятного ряда слогов, который я уже давно позабыл, но девочка, Сеель-я, теперь говорила законченными предложениями, и удивляла посетителей тем, что разговаривала с ними на понятном для них языке, и рассказывала о том, как очутилась в нашей стране.

Она говорила, что родом совсем из других земель, хотя и не могла объяснить, где находится ее родина. У людей там кожа была того же цвета, что у нее, и когда она первый раз увидела жнецов, склонившихся над ней в волчьей яме, то их кожа показалась ей такой бледной, что она не поверила, что они принадлежат к роду человеческому, и закричала, призывая мать и отца.

Солнце, утверждала она, светило не так ярко в ее стране, и на небе было меньше звезд. Она играла во дворе своего дома, когда услышала громкий звук, подобный звону колоколов, и, повернувшись посмотреть, откуда он исходит, обнаружила, что находится в волчьей яме. Мальчик появился в этом месте одновременно с нею, и хотя она не была с ним знакома, но могла сказать, что он родом из той же страны, откуда и она. Она говорила, что тоскует по своей семье и хочет домой.

Однажды утром, когда я ожидал своих первых клиентов, к берегу реки подошла Джоана Киприянка. Прошло много времени с тех пор, как она была молода и могла торговать своими услугами, но в годы, о которых я рассказываю, она была самой красивой женщиной в Вулпите, и глаза ее в обрамлении черных ресниц сверкали, словно раскрытые окна. Солнце всходило в небе позади нее, и сквозь тонкую ткань платья я различал очертания ее бедер и треугольник спутанных волос.

— Доброе утро, Карран, — поздоровалась она.

— Джоана, — кивнул я.

— Ты не спрашиваешь меня, почему я вышла из дому так рано? Вместо ответа я бросил в воду камень, чтобы определить скорость течения, наблюдая за тем, как он идет ко дну.

— Я направляюсь в дом Ричарда де Кальна, — сообщила она.

— Пялиться на зеленых детей, как я подозреваю.

— Работать с зелеными детьми.

Ее голос стал ядовитым и раздраженным, и я подавил усмешку. Заигрывать с ней было одним из моих развлечений.

— Я обучаю девчонку обязанностям женщины, — произнесла Джоана. — Де Кальн собирается возвысить ее до себя и жениться на ней.

Она перебросила через плечо копну медных волос, густых, словно конский хвост.

— Так ты перенесешь меня через реку или нет? Я хлопнул руками по спине и сказал:

— Прошу, дорогая!

Но женщина подмигнула мне и заявила:

— Нет, Карран, я хочу ехать спереди. — И именно так она и сделала. Она обхватила коленями мои бедра и обвила руками мою шею. Я медленно вошел в реку вместе с нею.

Когда вода стала глубже, ее тело стало медленно соскальзывать вниз вдоль моих бедер, все ниже с каждым шагом. Упругие волны толкали меня по ногам. Я чувствовал ее легкое дыхание на своей шее, в носу защекотало от запаха духов. «Почему так медленно, Карран?» — спросила она. «А?» Когда я поставил ее на землю на другом берегу, она неторопливо поцеловала меня в губы и провела рукой по тому месту, что рельефно выступило под моей набедренной повязкой.

— Так сколько я тебе должна? — прошептала Джоана мне прямо в ухо.

Я поднес ее руку к губам и поцеловал пальцы.

— Бесплатно, — сказал я.

Иногда мне хочется, чтобы все опять было так же.

В то утро, когда появился монах, я стоял, прислонившись к своему камню, и ел вареное яйцо, полученное от одного фермера в качестве платы за перевоз. Я увидел, как старик, прихрамывая, обогнул конюшни и двинулся по тропинке, ведущей к реке. Его сутана была покрыта таким толстым слоем пыли, что невозможно было сказать, коричневая она или белая.

— Скажи, — обратился ко мне монах, ткнув посохом в землю у моих ног, — я пришел в Вулпит?

— Да.

Я швырнул половинки яичной скорлупы в воду, и они поплыли, подскакивая, словно две светлые лодочки. Много лет я наблюдаю реку, и нет таких вещей, что бы она не несла с собой. Мне говорили, что если пройти вдоль реки достаточно далеко, за холмы и дремучие хвойные леса, то можно увидеть, как она впадает в море и несет китам груз сучьев, костер! и яичной скорлупы, но мне никогда не приходилось бывать так далеко.

— Я пришел к чудовищам, — сообщил монах.

Солнце выглянуло из-за облака, и он сощурился от ослепительного света.

— К детям, ты хочешь сказать. — Я махнул рукой в сторону противоположного берега. — Они живут в доме Ричарда де Кальна.

— В доме воина, — ответил он. — Да, я слышал об этом. Сколько за перевоз?

— Три монеты, — произнес я.

Монах раскрыл кошель, висевший на поясе, протянул мне серебро, а затем ударил меня по ноге своим посохом.

— Вставай, — приказал он.

Я мрачно взглянул на него. Он был хлипкого сложения, и я мог бы переломить его хребет на колене, но вместо этого я опустил монеты в карман, несколько раз мысленно сосчитав до трех.

Когда мы переходили реку, я слегка отпустил его, так что он соскользнул на несколько дюймов вдоль моей спины, край его одежды намок и отяжелел от воды. Ручейки грязи, словно змейки, вились вслед за ним вниз по течению, но монах не замечал этого. Он сказал мне, что узнал о зеленых детях от нищего в городке Ленна и этот нищий все рассказал ему об их странностях.

— Они разговаривают на языке, неизвестном христианскому уху, — повторял услышанное монах, — кожа их зелена, как листья клевера. Девчонка ведет себя распущенно и непристойно, а мальчишка дрожит, когда христианская рука прикасается к нему. Они развращающе действуют на всех, кто взглянет на них.

— Большая часть из того, что ты говоришь, — ложь, — возразил я. На поверхности воды, словно тарелка, закружился маленький водоворот, затем его размыло, и он распался. — Дети уже выучили наш язык, по крайней мере девочка, и, хотя я не могу отвечать за других, мне они точно не причинили никакого вреда.

— Ты их видел? — удивился он.

— Да, и они ни для кого не опасны. Он насмешливо фыркнул:

— А ты явно невежественный человек. Мне говорили, что они не едят ничего, кроме бобов. Бобы! Бобы — это пища мертвых, а мертвецы на земле — это орудие сатаны.

— Они едят мясо и хлеб, как и все мы. Только первые несколько дней они ели бобы.

— Дьявол быстро находит способы скрываться, — отмахнулся он, словно устав спорить со мной. — Я должен окрестить их, а если они не примут крещения, я их убью.

Я резко остановился, опершись ногой о подводный камень. Я чувствовал, как внутри поднимается гнев.

— Ты не причинишь им вреда, — сказал я.

— Я поступлю так, как велит мне совесть! — Он ударил меня кулаком в ухо. — А теперь иди вперед, ты!

После этих слов я быстро развернулся и уронил его в воду. Он соскользнул, и его понесло вниз по течению, он вертелся и отплевывался, запутавшись в коричневых складках, пока наконец ему не удалось встать на дно. Затем, цепляясь за посох, который раскачивался и изгибался в его руках, монах медленно добрался до противоположного берега. Когда он, шатаясь, полз по скалам, я уже сидел напротив на высоком каменном карнизе. Его сутана болталась на теле, как слинявшая кожа, волосы свисали на глаза.

— Ты! — воскликнул он. Он взмахнул руками, и на прибрежную гальку полилась вода. — Верни мне мои деньги!

Я не счел нужным отвечать. Вместо этого я залез в карман и извлек монеты, затем швырнул их на тот берег одну за другой. Они со стуком падали на подол сутаны и звеня скатывались на камни у его ног. Монах подобрал деньги, выпрямился и уставился на меня.

— У меня миссия, — произнес он. — Господь даровал ее мне. Меня не отвратит от нее грубая сила какого-то Голиафа. —

С этими словами монах заковылял по дороге в Вулпит, выжимая воду из одежды.

Три черных дрозда приземлились там, где он прошел, и начали ковырять клювами землю.

О том, что мальчик умер, я узнал поздним вечером того дня.

Ночью я покинул свой пост у реки, чтобы принять участие в сожжении тела ребенка. Погребальный костер был сложен из ветвей белой ели и клена, и серебристая древесина одной и золотистый цвет другого давали мягкое, мерцающее свечение, которое, казалось, плыло в воздухе над пламенем. Наступило полнолуние, и я различал в свете луны лица горожан. Здесь были Олден, и Джоана, и мальчишка Мартин, рядом стояли кузнец, жнецы и все остальные мужчины и женщины Вулпита. Я никогда не видел, чтобы столько горожан собиралось вместе. Тем не менее монаха среди них не было. Он и в самом деле окрестил детей, как я узнал, — погрузил их в корыто с водой, каждого на то время, что требуется для того, чтобы сосчитать до ста, — и хотя девочка вынесла это погружение, мальчик не выдержал. Он был уже ослаблен болезнью, и, когда его тело оказалось в воде, оно вытянулось в жестокой судороге и оставалось неподвижным, пока монах держал его под водой. Один из слуг, наблюдавших за этим, говорил, что мальчик не сделал ни одного вдоха. Когда де Кальн узнал, что мальчик умер, он послал своих людей с дубинами избить монаха, и тот был вынужден спасаться бегством по западной дороге.

Между де Кальном и отцом Жервезом, городским священником, возник спор относительно того, хоронить ли умершего в освященной земле, — вошел ли в него святой дух до, во время или после крещения? — но в конце концов было решено действовать с осторожностью. Они решили сжечь тело.

Мальчика положили в костер, завернув в белую простыню, пропитанную воском, и, когда мы стояли на краю невспаханного поля, наблюдая за погребением, де Кальн дал знак, и его слуги бросили в поленницу факелы. Пламя взметнулось высоко и ярко, дым был таким густым, что затмил звезды. Наши лица резко вырисовывались в четком желтом свете, настолько ясном, что наши тени даже не колебались. Я видел зеленую девочку, вцепившуюся в Джоану и обвившую руками ее талию. Мгновение спустя де Кальн наклонился к ней, взяв за подбородок. Он пристально взглянул ей в глаза странным, вопрошающим взглядом, пока она испуганно не отстранилась от него, спрятав лицо в платье Джоаны.

Костер горел до поздней ночи, и я разговорился с братьями-торговцами Радульфи и Эмметом. Они обсуждали, что же все-таки убило ребенка, и, как всегда, имели на этот счет прямо противоположные мнения.

— Он не от мира сего, — утверждал Эммет. — Это было видно слишком ясно — и, конечно, он не воспринял крещения. Таинства существуют для племени Иисуса Христа. Мальчик не принадлежал к христианскому роду.

— Но девочка приняла крещение водой безболезненно. — Радульфи хлопнул в ладоши, что было у него в обычае. — И вовсе не так уж ясно установлено, что дети явились из другого мира. Они, должно быть, потерялись в кремневых копях Фордхэма, больше им взяться неоткуда, и блуждали по шахтам до тех пор, пока не вышли на свет божий в волчьей яме. Так уже бывало раньше.

— Тогда как же ты объяснишь цвет их кожи? — поинтересовался я.

— Это зеленая болезнь, как говорит лекарь.

— Ничего подобного, — возразил Эммет. — И если ребенка погубило не крещение, что же тогда?

— Он умер от голода, — ответил Радульфи. — Его тело не принимало пищи, которую он ел, и в конце концов пожрало само себя.

— В тот самый миг, как он коснулся воды? — Теперь Эммет хлопнул в ладоши. — Ха!

Радульфи бросил мне желудь, который вертел в пальцах все это время.

— А ты что скажешь?

Как я уже говорил, я был тогда молод, и мой ответ был ответом молодого человека:

— Я скажу, что глупо спорить о вещах, которые нельзя проверить. Кто знает, почему отлетают наши души, и кто может сказать куда? Все эти вещи — загадка. Больше сказать нечего.

С тех пор я стал старше, и если и ненамного мудрее, то все-таки я старался обращать внимание на то, что происходит вокруг. И одной вещи жизнь точно научила меня: смерть — не загадка, по крайней мере причины смерти. Если бы Радульфи задал мне свой вопрос сегодня, мой ответ был бы другим. Я рассказал бы ему о вещах, которые видел собственными глазами: иногда для того, чтобы убить человека, нужно слишком много, а иногда слишком мало, но каждый так или иначе умирает. Той ночью тем не менее я просто умолк. Тень детского тела вспыхивала и гасла, то возникая, то исчезая из виду в языках пламени, и, когда поленья оседали, люди де Кальна подпирали их длинными, раздвоенными кольями, чтобы костер не развалился.

— А я все же считаю, что крещение состоялось, — повторил Эммет.

— А я все же считаю, что ты идиот, — ответил Радульфи.

Я швырнул желудь в огонь и услышал, как он лопнул от жара.

Прошло десять или более лет, прежде чем я снова увидел девочку. Стояла поздняя осень, и последние деревья меняли свой цвет; в воздухе веяло тонким, слабым запахом жженых листьев — знак ранних холодов. Я отдыхал, прислонившись к своему камню, ставшему гладким от всех тех лет, что я просидел на нем, когда из зарослей вязов у таверны появилась молодая женщина. Она шла быстро, но нерешительно, время от времени оборачиваясь. Я перешел реку, чтобы быть готовым встретить ее на другом берегу.

— Мне нужно перебраться через реку, — промолвила она, подойдя. Она учащенно дышала, изо рта ее клубами шел пар. — Быстро. Сколько с меня?

— Четыре монеты, — ответил я.

Она отсчитала деньги из кожаного кошеля, висевшего на боку. Тщательно подоткнутая рубаха высунулась из-за юбки, когда она завязывала тесемки кошелька.

— За мной не гонятся? — спросила девушка.

Небо было закрыто сплошной пеленой облаков, но длинная трона в город была ясно различима. Не было видно даже птиц.

— Никого, — ответил я.

— Отлично. — Она подала мне серебро, затем сдвинула назад кошель и взобралась мне на спину. — Пошли.

Вода в то утро была ледяной. Она сомкнулась вокруг моего живота, давя и сжимая, словно кольцо, и я задрожал. Я ничего не мог с этим поделать. Еще год назад от холодной воды у меня лишь мурашки бежали по телу, прикосновение ее было подобно легкому укусу комара, но с каждым уходящим месяцем, с тех пор как миновало лето, я чувствовал холод все сильней. Молодая женщина крепче сжала руки вокруг моей груди и сказала:

— Ненавижу это — переходить реку. Мне становится нехорошо.

— Не бойся, — успокоил я ее. — Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-нибудь дурное.

В это мгновение в ее горле что-то щелкнуло, и я понял, что она все вспомнила. Вы привыкаете распознавать подобные вещи, если носите людей на себе, как это делаю я: это проявляется в их позе, в их дыхании, в силе, с которой они за меня держатся. Сейчас у меня возникло чувство, будто вся тяжесть ее тела перелилась из ее тела в мое, а затем медленно возвратилась обратно.

— Я помню тебя, — сказала она. — Ты был у реки в день, когда я пришла.

И тогда я понял, кто она.

Ее тело раздалось, стало взрослым, а кожа посветлела. Теперь она была желтовато-золотистого цвета, как у торговцев пряностями, которые проходили через Вулпит на пути с Дальнего Востока.

— Сеель-я, — произнес я.

— Верно.

— Ты выглядишь иначе. Она чуть улыбнулась:

— Я знаю. Моя кожа уже давно стала гораздо светлее. Лекарь говорит, что это от изменения в пище, но ведь люди приобретают новые цвета каждый раз, как становятся старше, правда? Они похожи на гусениц, превращающихся в бабочек. — Внезапно девушка напряглась. — Скажи мне, меня все еще никто не преследует?

Я оглянулся:

— По-прежнему никого.

— Хорошо, — ответила она, и ее мышцы расслабились. — Тогда он, наверное, еще не знает.

Я задумался о том, что она сказала об изменении в цвете кожи со временем. В этом была своя правда. Крестьяне и садовники, к примеру, были серыми от земли, что никак не отмывалась с их кожи, — вы узнавали их по земляным пятнам на лицах и руках, — а мое собственное тело приобрело темную каштаново-коричневую окраску на груди и плечах после часов, что я провел на солнце. Дети рождались с темно-синими глазами, и лишь позднее глаза их становились зелеными или карими или светлели, делались более естественного, живого цвета. Старые люди, которых подкосила последняя в их жизни немощь, бледнели, словно сало, лежа в своих постелях. Я поймал свое отражение в воде и увидел две длинные серебристые нити в волосах. На берегу я снял Сеель-ю с плеч.

— Куда ты бежишь, дитя мое? — спросил я.

— Откуда ты знаешь, что я бегу?

Я фыркнул, и она косо усмехнулась.

— Очень хорошо, — произнесла Сеель-я. — Наверное, я должна хоть кому-то рассказать. Я направляюсь в Кингс-Линн. К человеку, за которого собираюсь выйти замуж.

Она посмотрела за мое плечо, на другой берег. Затем покопалась в своей сумке и вытащила еще четыре монеты:

— Если Ричард де Кальн или его слуги придут и будут обо мне спрашивать, ты скажешь им, что не видел меня? Или еще лучше — ты наведешь их на ложный след?

— Да, я сделаю так, — уверил я ее, взяв монеты. — Удачи тебе. Она кивнула. Затем медленно поднялась на холм и обернулась ко мне:

— Ты был добр ко мне в тот день. Я не забыла. Благодарю тебя.

— Ты нуждалась в чьей-то доброте, — отвечал я.

Сеель-я направилась по южной дороге, двигаясь быстрый мерным шагом, и скоро я потерял ее из виду за конюшнями. Это был последний раз, что я видел ее.

Что мне еще сказать? Де Кальн и его люди и в самом деле приехали искать девушку, с пиками наготове, и я отправил их в холмы к западу от города, где путники, достаточно глупые для того, чтобы сунуться туда, протоптали несколько троп среди зарослей. Стаи волков и диких медведей выли и ворчали там по ночам, а огромные совы поднимались с ветвей деревьев, издавая звук, подобный тому, как будто кто-то выбивает ковер.

Я сообщил де Кальну, что, по словам девушки, она хотела там немного отдохнуть и набраться сил, а затем отправиться на север, когда наладится погода. Рыцарь и его слуги вернулись через два дня, в полном недоумении, в изодранной одежде, растеряв в чаще свои пики.

В тот год выдалась самая холодная зима, что я когда-либо видел (много времени протекло с тех пор, и думаю, что более суровой уже не увижу). Река замерзла в первый раз на моей памяти, стала голубовато-белого цвета, какой имеет твердый лед, и люди Вулпита оставили грязный след, расхаживая с одного берега на другой, будто это была всего лишь дорога. Я провел зиму, таская уголь из копей в деревню. Когда пришла весна и растаял лед, тот парень с белыми как мел волосами, что приходил в Вулпит за десять лет до этого — я его никогда не забуду, — вернулся вместе с каменщиком, о котором рассказывал. Вместе они построили мост, протянувшийся через реку в виде арки. Он до сих пор стоит там, прочный и красиво изогнутый, словно стопа.

Я нашел новую работу — стал грузчиком и пахарем, а когда сила моя покинула меня, стал содержать таверну. Несколько лет назад человек из Ньюбурга по имени Уильям приходил в таверну, чтобы раздобыть сведения о зеленых детях, и я рассказал ему ту же историю, что и вам. После того он спросил, не знаю ли я что-нибудь о девушке. Вышла она за человека из Кингс-Линна? Удалось ли все-таки де Кальну разыскать ее? Хотя я уверен, что в Вулпит она не вернулась и де Кальн бросил поиски, решив, что она пропала, точно ничего я не знаю. Некоторые говорят, она и в самом деле вышла замуж и нарожала детей. Кто-то утверждает, что она служит кухаркой в маленьком городишке к югу от Норфолка. Другие говорят, что она исчезла из этого мира так же внезапно, как и появилась, вслед за звуками, подобными колокольному звону. Сам я не строю догадок. Это случилось очень давно, и я ничего не видел.

Шарон Маккартни

Вослед «Приношению Телетуну» Чака Джонса

Пер. В.Полищук

Шарон Маккартни получила степень магистра изящных искусств в области поэзии на Писательском семинаре при университете штата Айова, а также диплом юриста в университете Виктория. Ее произведения публиковались в журналах «The Fiddlehead», «Prism International», «Event», «Frain», «sub-TERRAIN», «Prairie Fire», «Iowa City» и др. Кроме того, Ш. Маккартни выпустила в свет сборник стихов «Под брюшной стенкой». Ее причудливая фантазия «Вослед «Приношению Телетуну» Чака Джонса» была опубликована в осеннем выпуске «The Malahat Review» за 2002 год (издательство университета Виктория, штат Колумбия).

Так лебедь

В темную воду вниз головой ныряет,

Но здесь не вода — долина,

Океан воздушный, и берега его — это столовые скалы,

Что являют лики великих.[32]

О Икарово бедное счастье, хрупкий прибор

Из клея и перьев, который возносит ввысь,

Должен, по крайней мере. Хоть ненадолго.

И внизу обалделый путник таращится на дороге,

И койот-завистник острую морду задрал,

Потому что чует: рожденный трусить по земле

Никогда не взлетит. О слезы, о ветер в легких,

Как будто в груди у тебя

Два крыла забились.

Вот так смиряешься с болью,

Лихорадка, бред, похуже, чем наважденье —

На крыле? на игле?

Но неизбежна тяжесть,

Неизбывен Сизифов валун —

Только ты с ноющими плечами

Поднимаешь его на вершину,

Он с грохотом вниз катится,

И стучит в висках привычная боль,

Как молот по наковальне,

И алеет небо в твоих глазах,

Хотя до заката далеко.

Измочален, испепелен, измучен, упрямо бормочет:

«Что ж, надежда — штука с крылами», но Прометею

Из когтей не вырваться,

Его терзающих тело —

Ледяных когтей,

Как будто впитавших холод

Поднебесных высей.

Пересохшее устье реки,

Которая здесь протекала,

А теперь лишь пыль

И трещин узор невнятный.

И скребут отвердевшую землю когти.

О печаль и страх — оперение не из лучших,

Не укрыться им, не согреться им,

Но что еще делать в пустыне?

Здравый смысл упрямо бормочет —

Надежды нет на победу.

Но пытается он из последних сил,

Ибо воля богов неизвестна.

Тот, кто начал свой путь, не захочет свернуть и сдаться.

Вот уже на песчанике горизонт обозначен неверно,

И закатное солнце легло последним мазком так низко, опасно низко.

Шаг назад. Второй. Руку к глазам поднести,

Чтоб перспективу проверить,

А в другой палитра. Третий.

С палитрой, в берете а-ля Пикассо

Грохнуться в пропасть…

Нил Гейман

Едоки и кормильцы

Пер. Н. Горелова

«Начало этому рассказу положил сон, приснившийся мне в 1984 г., — я жил тогда в Эджваре. Во сне я был одновременно самим собой и тем самым человеком из рассказа. Вообще-то из снов обычно сюжета не получается, но этот сон продолжал преследовать меня, и в 90-х я записал его как текст для комикса, который должен был рисовать Марк Бэкингэм. Нельзя сказать, чтобы у этого произведения оказалось много читателей, напечатано было с такой грязью, что происходящее оказалось едва различимым на бумаге. Когда попросили дать рассказ для сборника «Избегай ночи», мне пришла в голову идея переложить сюжет, некогда воплощенный в комиксе, обычной прозой. И получилось так, что я, тридцатилетний, выступаю в качестве соавтора самого себя, когда мне уже сорок один».

Это правдивая история, почти правдивая, по крайней мере в том, что кто-нибудь да извлечет из этого рассказа для себя пользу. Дело было поздней ночью, и я замерз, оказавшись в городе, где мне вовсе не следовало оказываться. Во всяком случае, не в подобное время суток. Что это был за город — я вам не скажу. Я опоздал на последний поезд. Мучительно клонило в сон: в конце концов мне повезло, неподалеку от вокзала я наткнулся на кафе, работающее всю ночь. Посидеть в тепле. Вы знаете, каково в подобном месте, сами небось там застревали. Реклама «Пепси» с пустым местом для названия — прямо над витриной, на вилках — засохший желток. На всех вилках… Голоден я не был, взял себе бутерброд, кружку чаю с каплями бесплатного жира. Короче, этого хватит, и пусть не пристает ко мне, чего еще принести. Внутри сидели люди, двое беспризорных в засаленной одежде, каждый за своим столиком, наедине с бессонницей и пустыми тарелками. Спецовки застегнуты на все пуговицы: нежарко.

Я взял поднос и уже сделал несколько шагов в сторону от кассы, и тут кто-то произнес: «Эй! — мужской голос. — Ты! — выходит, он обращался ко мне. — Я тебя знаю, иди сюда, садись ко мне». Я сделал вид, что не слышу. Нечего встревать в разговоры в подобных местах. Но тут голос произнес мое имя. Я обернулся и посмотрел. Если уж кто-то окликнул вас по имени, выбор, знаете ли, невелик.

«Не помнишь меня?» Я покачал головой: среди моих знакомых он не проходил, а такого не забудешь. «Это я, — ответил он и признался жалостливо, почти шепотом: — Эдди Барроу. Будет тебе, приятель, неужели не вспомнил?» Вот теперь, когда он произнес имя, я более или менее осознал, что вспомнил. В смысле что знал Эдди Барроу. Лет десять назад мы вместе работали на стройке — мой единственный опыт по части тяжелого физического труда. Но тот Эдди Барроу был высокий, накачанный парень с улыбкой кинозвезды, лоснящийся бездельник. Раньше он служил в полиции, но пришлось уйти из-за разногласий с кем-то из начальства. И вот время от времени он делился историями о том, как подставляют и прикрывают, о преступлениях и наказаниях. Говорил, что его «ушла» жена суперинтенданта. У Эдди с женщинами всегда выходили неприятности. Любили они его, эти женщины.

На стройке, где мы работали, женщины вынюхивали его, приносили сандвичи, скромные подарки — все, что угодно. И вроде бы он и пальцем не шевелил, чтобы понравиться, женщины просто любили его, и все тут. Я пытался понаблюдать, как это у него получается, но сам он не предпринимал никаких усилий. В конечном счете все дело было в нем: крупном, сильном, не очень интересном, но привлекательном до дрожи в коленках. Правда, то было десять лет назад.

А за пластиковым столом сидел человек, которого привлекательным никак не назовешь. Красные глаза, тупой, померкший взгляд, упершийся вниз, прямо в крышку стола. Безнадежность. Кожа приобрела серый оттенок. Он стал тощим, чудовищно тощим. Сквозь немытые волосы проступали очертания черепа.

— Что с тобой?

— В каком смысле?

— Ты неважно выглядишь, — ответил я, хотя, на самом деле, неважно — это мягко сказано. Эдди Барроу был крупным парнем, его сдули, от человека остался один каркас — кожа да кости.

— Да… — или — Да? — Я так и не вник в интонацию. Он поспешил подвести черту: «В конце концов все там будем». Поведя левой рукой, он указал на место напротив себя. Он был правшой, но правая его рука почему-то так и не показалась из своего убежища в кармане куртки.

Стол Эдди располагался у самого окна, любой прохожий мог остановиться и приняться тебя разглядывать. Не то чтобы я сел туда по доброй воле, такое место — не для меня. Но выбирать не пришлось. Я уселся напротив и отхлебнул чая, не проронив ни слова. Наверное, это было ошибкой. Простой разговор мог отпугнуть демонов, которые вселились в него. А я вцепился в свою кружку и продолжал молчать. Возможно, ему показалось, что я хочу узнать все от начала до конца. Что мне это интересно. Мне не было интересно. Хватало своих проблем. Я вовсе не хотел вникать в подробности его борьбы с чем бы там ни было: с выпивкой, наркотиками или болезнью — а что еще может привести человека в подобное состояние. Но он принялся уныло говорить, а я слушал.

— Я приехал сюда несколько лет назад — строили обходную дорогу, слонялся, как это обычно бывает, снял комнату в старом доме, расположенном в закоулке на Принс-Реджент-стрит. Комнату в мансарде. Вообще-то в доме жила семья, так что они сдавали только верхний этаж. Жильцов у них было всего двое: я и мисс Корвьер. Жили мы с ней в мансарде, но в разных комнатах, дверь, так сказать, в дверь. Я постоянно слышал ее шаги. А еще в доме был кот, семья держала. Так этот самый кот время от времени забирался наверх, так сказать, поздороваться — от хозяев и того было не дождаться. Я всегда ел вместе с ними, а вот мисс Корвьер никогда к обеду не спускалась. Прошла по крайней мере неделя, прежде чем я ее увидел. Она вышла из уборной наверху. Такая старая. Морщинистое лицо, совсем как у древней-древней обезьяны. А волосы длинные — по пояс, такие разве что девочки носят. Забавно, знаешь ли, со стариками, кажется, они все видят совсем по-другому. Вот я встречаю ее и думаю: да она же мне в бабушки годится, а тут…

Он замолчал и облизал губы серым языком:

— Как бы там ни было… Однажды вечером я поднимаюсь к себе наверх, а на полу у порога стоит коричневый бумажный пакет с грибами. Презент, понятное дело, мне к такому не привыкать — ничего странного. А вот грибы какие-то ненормальные. Вот я к ней и постучал.

— Это мне? — говорю.

— Я их самолично собирала, мистер Барроу.

— А они не какие-нибудь там поганки или того вроде? Ну, знаете, ядовитые? Или веселые грибы, тем паче?

И она улыбнулась, даже захихикала:

— Съедобные. С ними все в порядке: это белые навозники. Съешьте их поскорее, они быстро портятся. Особенно вкусно обжарить их: немного масла и чеснока.

— Так вы их тоже едите? А она мне:

— Нет. Раньше мне грибы нравились, а теперь они уже не для моего желудка. Они восхитительны. Нет ничего вкуснее ранних лохматых навозников. Удивительно, что люди их не едят. А съедобно все, что окружает людей, ах, если бы они это знали!

Я сказал: «Спасибо» — и отправился на свою половину мансарды. Оставил грибы рядом с раковиной. Через несколько дней они превратились в черную жижу, вроде чернил. Я засунул всю эту дрянь в полиэтиленовый пакет и отправился вниз. Выкидывать. Спускаюсь по лестнице, в руках пакет с грибами, и тут мне навстречу она:

— Здравствуйте, мистер Би! Я в ответ:

— Здравствуйте, мисс Корвьер.

— Зовите меня Юфи. Ну как грибы?

— Вкусно, спасибо. Просто восхитительно.

С тех пор она стала оставлять мне всякую дребедень, знаки внимания, вроде цветов в бутылке из-под молока, а потом все кончилось. Признаюсь честно, я испытал от этого облегчение. Вот я сижу обедаю с семьей. Мальчишка у них учился в политехе, приехал на каникулы. Август. Очень жарко. И тут кто-то говорит, что они уже не видели ее неделю, так что не могу ли пойти посмотреть, как она там. А я в ответ вроде соглашаюсь. Поднялся. Дверь не заперта. Она в кровати, сверху тонкая простыня, тонкая-претонкая, сразу видно, что лежит совсем голая. Ну не то чтобы я там разглядывать пытался, знаешь ли, ведь это все равно что смотреть на собственную бабулю в чем мать родила. Старая женщина, а смотрит на меня с таким… ну, удовольствием.

— Вам доктора, — говорю, — позвать? Она мотает головой:

— Не надо. Я здорова, просто голодна, вот и все.

— Вы уверены, а то ведь могу и сходить за кем-нибудь. Тут ничего такого. К старым людям и на дом приходят.

А она мне:

— Эдвард, я не хотела бы вас обременять, но мне голодно.

— Хорошо, — говорю, — достану вам чего-нибудь поесть, легкой пищи.

Вот тут она меня наповал и сразила. Вся в смущении и говорит тихим голосом:

— Мясо. Мне нужно свежее мясо, сырое. Я не допущу, чтобы мне готовили. Мясо. Эдвард, пожалуйста.

— Нет проблем, — отвечаю я и спускаюсь вниз. Честно говоря, мне вдруг пришла идея стащить кусок из кошачьей миски. Само собою, я этого не сделал. Все просто: она попросила, я принесу. Я отправился в «Safeway»[33] и купил ей филе в упаковке. Свежее мясо, нарубленное кусками.

Кот учуял запах и отправился за мной наверх.

— Спускайся ты, киса, вниз, это не тебе, а мисс Корвьер. Она нездорова и просила принести ей на ужин.

Тварь как мяукнет: будто его неделю не кормили. А ведь оно не так, я когда спускался вниз, миска-то была почти полная. Глупый он был, этот кот. Я постучался в дверь, услышал: «Входите». Старуха еще в постели, я ей отдал пакет с мясом, а она мне:

— Спасибо Эдвард, у тебя доброе сердце.

И давай рвать целлофан, прямо лежа в кровати. В пластиковом подносе скопилась кровь: прямо на простынь пролилась, а той хоть бы что. Меня аж в дрожь кинуло. Я — за дверь, а за спиной слышно, как она стала поедать мясо, запихивая себе в рот прямо пальцами. И даже из постели не вылезла.

На следующий день она уже на ногах, снует тут и там. И с тех пор она сновала в любое время суток, в ее-то годы. Вот оно как, думаю. Говорят, вроде мясо старикам вредно, а вот ей оно помогло: лучшего не пожелаешь. Ну а коли сырое, и в том не велика беда: едят же стек тартар, не так, что ли? А ты когда-нибудь сырое мясо пробовал?

Вопрос оказался внезапным, я даже переспросил:

— Это ты мне?

Эдди направил в мою сторону свои потухшие глаза и ответил:

— Разве за этим столом еще кто-нибудь есть?

— Ну да, немного. Я был совсем маленьким, четыре, что ли, года, может, пять, — моя бабушка брала меня к мяснику, и он угощал меня ломтиком сырой печенки. Ел я там, прямо в магазине. А все смеялись.

Я не вспоминал об этом двадцать лет. Но это была правда. Я до сих пор люблю печенку, а если случится готовить ее, когда никого нет рядом, то перед тем, как добавлять специи, отрезаю маленький сырой ломтик и отправляю себе в рот — получаю удовольствие от мякоти и чистого, жесткого привкуса.

— Это не про меня, я люблю, чтобы мясо приготовили как следует. И вот после этих событий вдруг взял да пропал Томпсон.

— Томпсон?

— Кот. Сначала у них вроде было два кота, которых звали Томпсон и Томпсон. Не знаю, с чего это? Какая глупость — давать обоим одно и то же имя. Но первого вроде как раздавил грузовик.

Он стал возить пальцем по пластиковому столу, где был рассыпан сахар. Сахар превратился в кучку, миниатюрное подобие муравейника. Все свои манипуляции Эдди совершал пальцами левой руки. Это навело меня на размышление, что же с его правой. А вдруг в рукаве вообще ничего нет. Вообще-то не мое было дело. Все мы, знаете, не можем обойтись без потерь в этой жизни.

Я все пытался сообразить, как следует намекнуть, что денег у меня нет. На всякий случай, если он собирается попросить меня о чем-нибудь: а вся эта история только к тому клонит. У меня и в самом деле денег не было: билет на поезд и мелочь, чтобы добраться в автобусе с вокзала домой.

— Я вроде бы не любитель кошек, — внезапно произнес он. — Совсем нет. Мне нравятся собаки — большие, преданные твари. С собакой всегда знаешь, в чем дело. С кошками не так. Исчезают на целый день и носа не показывают. Помню, когда я был мальчишкой, у нас в доме жила кошка Рыжуня. Ниже, на той же улице, у соседей была кошка по имени Мармеладина. А потом оказалось — это одна и та же бестия, которую все кормили. Это я к тому, что мелкие они, подлые, жуликоватые. Нельзя ¦ кошкам доверять.

Так что я особо не беспокоился, когда пропал Томпсон. Хозяйская семья беспокоилась, а я — нет. Я-то знал, что он вернется. Все они возвращаются.

Короче, прошло несколько дней, было поздно, далеко за полночь, я пытался заснуть и тут услышал его мяуканье. Мяучит, мяучит и мяучит. Не то что громко, но если заснуть не можешь, то такие звуки на нервы еще как действуют. Застрял, может, думаю, между стропилами или снаружи, на крыше. Где бы то ни было, а заснуть под эти звуки — дело гиблое. Я встал, оделся — даже ботинки нацепил, если вдруг придется на крышу лезть — и отправился кота искать. Вышел в коридор и слышу, что звуки-то доносятся из комнаты мисс Корвьер на другой половине мансарды. Я в ее дверь постучал, но никакого ответа. Попробовал дверь, не заперта. Вхожу внутрь. Ну, думаю, застрял где-то кот, вот беда. Я же просто помочь хотел, в самом деле. Мисс Корвьер на месте нет. Понимаешь, иногда сразу ясно, есть кто-то в комнате или нет, так вот комната была пустой. Правда, в углу на полу лежало нечто и жалобно пищало: мяу, мяу. Пришлось мне включить свет, разобраться, в чем тут дело.

Он замолчал почти на минуту. Пальцами левой руки подцепил застарелую каплю на горлышке большого помидора — стоявшей на столе бутылки для кетчупа.

— Как в этом существе все еще теплилась жизнь, я так и не смог понять. Оно было живым, это точно. От груди и выше — абсолютно живое, дышало, шкура, шерсть и все такое. Но задние лапы и грудная клетка — точь-в-точь скелет обглоданной курицы. Только кости. И еще, как их там называют, сухожилия?

И вот это нечто поднимает голову и смотрит прямо на меня. Возможно, нечто все еще было котом. Но я сразу понял, что оно хочет. Это было написано прямо в глазах. Знаешь, — он остановился, — я почувствовал это моментально. Я никогда не встречался с подобным взглядом. Ты бы тоже проникся тем, о чем идет речь, стоило только посмотреть в эти глаза. И я сделал то, что меня просили. Чудовищно было бы поступить иначе.

— Что же ты сделал?

— Я был обут. Крови пролилось немного. Совсем немного. Я просто наступил один раз, потом еще раз, я продолжал топтаться по голове до тех пор, пока под подошвами ничего не осталось. Если на тебя кто-то посмотрит подобным взглядом, ты поступишь точно так.

Я ничего не сказал в ответ.

— Вдруг слышу, кто-то поднимается по лестнице. Я подумал: надо сделать что-нибудь, понимаешь, плохо это выглядело. По правде, я не имел ни малейшего представления, как это должно выглядеть. И вот я стою как вкопанный, чувствую себя идиотом. Подошвы испачканы вонючей жижей. Дверь открывается — на пороге мисс Корвьер. Ей сразу все ясно, она смотрит на меня и говорит:

— Ты убил его.

Забавная такая у нее была интонация, даже не смог поначалу разобрать, в чем тут дело. Старуха подошла поближе, и мне приходит в голову: она же плачет! Видишь ли, со старыми людьми всегда так: принимаются плакать, как дети, тут уже и не знаешь, куда бежать.

А она как начала:

— Это все, что у меня было. А ты убил его. Я так старалась, чтобы мясо оставалось свежим, пока жизнь теплится. Я так старалась! Я совсем старая. Мне нужно мясо.

Я не знал, чем тут крыть. Она вытерла глаза рукой:

— Я никому не хочу быть обузой. — Опять плакать, потом посмотрела на меня и говорит: — Я никогда не хотела становиться обузой. У меня было мясо. Кто же теперь будет меня кормить?

Он умолк и уткнулся лицом в левый локоть, так, словно очень устал. Устал от меня, устал от рассказа, устал от жизни. Потом повернул голову, посмотрел на меня и сказал:

— Видел бы ты кота, сделал бы то же самое. Любой бы так поступил.

Впервые он поднял лицо и посмотрел мне прямо в глаза. Мне показалось, я уловил в его взгляде призыв о помощи, нечто такое, о чем он из гордости просто не мог сказать. Ну вот, сейчас наступил момент, когда станет просить денег.

Кто-то снаружи постучал по витрине кафе, стук был тихим, но Эдди вскочил с места.

— Я должен идти, понимаешь, вправду должен идти.

Я только кивнул. Он встал из-за стола. Высокий по-прежнему, вот те на, ведь все остальное так изменилось. Вставая, он оттолкнул стол в сторону и вытащил правую руку из кармана куртки. Наверное, чтобы не упасть, не знаю точно. Может, он хотел показать руку мне. Но если так, зачем же он держал ее все это время в кармане? Нет, я не думаю, чтобы он хотел показать мне кисть. Думаю, это вышло случайно. Под курткой не было ни свитера, ни рубашки, я смог рассмотреть руку и запястье. Вполне в порядке. Но если посмотреть туда, где кончалось запястье… Мясо на пальцах было сглодано, на голых фалангах висели сухие клочки плоти — кто-то выел, обсосал их, словно куриные крылышки. Одни ошметки, ничего больше. Осталось всего только три пальца и обрубок большого. Наверное, обглоданные костяшки просто отвалились — без мяса и кожи держаться им было не на чем. Вот что я увидел. Всего на мгновение. Тут он снова опустил руку в карман, толкнул дверь наружу — в холодную ночь.

Сквозь грязную витрину кафе я продолжал наблюдать за ним. Это было забавно. Из его рассказа я представлял себе мисс Корвьер старухой. Но женщине, которая ждала его снаружи, стоя на тротуаре, никак нельзя было дать больше тридцати. Правда, у нее были длинные, очень длинные волосы. На таких волосах, что говорится, сидеть можно, хотя звучит не очень, не выразительно, будто пошло от какой-нибудь пошлой шутки. Мне-то показалось, она была похожа на хиппи, привлекательная, в смысле желанная. Она взяла его за руку, посмотрела прямо в глаза, и они отправились прочь от залитой светом витрины — со стороны их можно было принять за пару подростков, которые только начинают понимать, что влюбились друг в друга.

Я пошел назад к стойке и взял себе еще кружку чаю и пару пакетов чипсов — вполне, чтобы скоротать ночь до самого утра, сел назад и задумался, вспоминая выражение лица, с которым он посмотрел на меня в последний раз.

Утренний поезд увез меня в большой город. Я сидел напротив женщины с младенцем. Его тело плавало в прочном стеклянном контейнере, наполненном формальдегидом. У нее были какие-то побудительные мотивы продать дите, причем очень срочно, и, несмотря на смертельную усталость, я всю дорогу говорил с ней про это и много еще о чем.

Сьюзан Пауэр

Гуляющий по крышам

Пер. О. Ратниковой

Сьюзан Пауэр родилась в Чикаго; в настоящее время она проживает в городе Сент-Пол, штат Миннесота, и преподает в Хэмлинском университете. Пауэр является автором романа «Танцующий на траве», который, однако, нельзя назвать большим шедевром. Ее рассказы появлялись в журналах «Атлантический ежемесячник», «Парижское обозрение», «Голос деревни», а также в сборниках «Лучшие рассказы американских писателей» и «Лучшая современная фантастика».

Пауэр принадлежит к племени сиу, живущему в Стэндинг Рок, штат Дакота, и большая часть ее произведений навеяна индейскими мотивами. В «Гуляющем по крышам» она мастерски использует старую легенду сиу. Это же заглавие носит сборник рассказов Пауэр.

Семейная легенда гласит, что бабушка Мэйбл Охотница на Гремучих Змей приехала из резервации Стэндинг Рок в Северной Дакоте, чтобы помочь моей матери при родах. Всю дорогу до Чикаго она ехала на «грейхаундовском» автобусе и появилась из клубов выхлопных газов, словно призрак из тумана, с огромными бумажными продуктовыми мешками, хлопавшими ее по ногам. Большую часть пути бабушка доканчивала шитье детского одеяла, украшенного звездами, дотрагиваясь до ткани нежно, будто до самой своей новой внучки, и разглаживая его на коленях. Это было то самое одеяло, в которое меня завернули после моей первой ванны и именно его в более поздние годы мама вытаскивала каждый раз, когда я заболевала.

Бабушка Мэйбл приехала помочь с родами, потому что моя мать боялась ложиться в огромное родильное отделение чикагской больницы Кука. Она была убеждена, что белые врачи сделают ей стерилизацию после родов, что когда-то было обычным во многих больницах при резервациях. Поэтому я родилась в нашей квартире на четвертом этаже, представлявшей собою галерею узких комнаток и напоминавшей вагон поезда.

Моя жизнь началась с падения, продолжает семейная легенда. Роды шли хорошо, пока бабушка Мэйбл не вытерла руками мое лицо и голову. Увиденное заставило ее вскрикнуть, и я выскользнула из ее пальцев, как кусок масляного теста. Папа подхватил меня. Он упал на одно колено, и его узкие ладони с длинными пальцами поймали меня, словно сеть.

— Что это? Что случилось? — Я представляю мамин голос, становившийся все истеричнее, когда она пыталась сесть, представляю, как она боялась увидеть слишком много пальцев у меня на руках или слишком мало — на ногах.

— Ничего особенного, это просто ее волосы. Они не как у других, — успокоил ее папа.

— Дьявольский цвет, — прошептала бабушка, и они заставили маму лечь, потому что та дрожала.

Насколько могли припомнить мои родственники, по обеим линиям я происходила от индейцев — чистокровных сиу. И все же я родилась с рыжими волосами — цвета листьев осеннего клена. Бабушка Мэйбл искоса взглянула на меня и начала припоминать истории о викингах-разбойниках.

— За сотни лет до того, как Колумб и три его корабля заблудились и наткнулись на нашу страну, эти викинги приходили с Севера, где стоит вечный холод. У них были рыжие волосы, и голубые глаза, и тяжелые бронзовые топоры. Они брали в жены девушек нашего племени. Должны были. Только взгляните.

Бабушка гладила меня по голове кончиками пальцев.

Хотя я появилась на свет из чрева матери, подобно семейному «скелету из шкафа», бабушка Мэйбл не задумывалась долго о моей загадке. Вскоре она уже баюкала меня на своих широких коленях, ее бедра были похожи на подушки. Она проводила по моему лицу толстым пальцем, разглаживала морщинки на лбу, появившиеся от голодного крика. Я знаю об этом, потому что видела фотографии. Я провела годы, забавляясь с ними, раскладывая их на кофейном столике. Кожа у бабушки Мэйбл была коричневая и сморщенная, словно каштан, но волосы ее были черны и заплетены в длинную косу. Она носила бесформенное хлопчатобумажное платье и старые спортивные тапки, и я помню, что ее ноги выглядели сильными, но хромыми, немного напоминали овсяную лепешку. Я знаю, что у нее были черные глаза, так говорила мне мама, но по фотографии этого нельзя сказать. Глаза бабушки Мэйбл были подобны лучам света, льющимся от ее лица, и я начинала моргать, если смотрела на нее слишком долго.

Бабушка Мэйбл присутствовала в моей жизни и после того, как возвратилась в резервацию вскоре после моего рождения. Я узнавала ее по фотографиям и редким телефонным звонкам из маленького казенного домика, где она жила. Сказки, которые я слышала по телефону от бабушки, нравились мне больше, чем те, что рассказывала мне по вечерам мама. Иногда бабушка задавала мне странные вопросы.

— У вас в Чикаго есть пауки? — однажды спросила она меня.

— Конечно, есть.

— Надеюсь, вы не убиваете их. Вам нужно быть осторожными, потому что один из пауков может оказаться Иктомом.

— Кто это? — спрашивала я, улыбаясь про себя, потому что знала, что за ответом последует целая история.

— Это дух, но иногда он принимает форму паука. Он умный дурак, как твои маленькие братья.

К тому времени у меня было двое младших братьев, Билли и Гровер, оба такие же черноволосые, как наши родители и бабушка Мэйбл, не отягощенные, в противоположность мне, загадкой рыжих волос, оба буйные и непослушные.

— Иктом жаден, — продолжала бабушка Мэйбл. — Это его недостаток. Если у него есть на обед жирная утка или олений окорок, но он видит возможность раздобыть что-нибудь еще, он погонится за этим. Но ты знаешь, что происходит, когда Иктом устремляется в погоню? Койот подкрадывается к его запасам и крадет жирную утку или сочный окорок и спасается бегством. Ну а Иктом остается голодным.

— Бабушка, как я хотела бы, чтобы ты была здесь, — однажды сказала я ей. Я хотела, чтобы истории были длиннее. Я хотела, чтобы ее лучистые глаза освещали мою комнату по вечерам, как две свечи, горящие во тьме.

— Я знаю, — отвечала она. — Это тяжело.

— Почему мы живем в Чикаго? — спросила я у матери как-то раз после одного особенно занимательного посещения бабушки Мэйбл, когда она рассказала мне, что слышит, как призрак ее мужа поет для нее из глубины старого колодца.

— Здесь работает твой отец, — сказала мама.

— А разве он не может работать где-нибудь еще?

— Это не так уж легко, — вздохнула мама. — Он занимается политикой, а у политиков не всегда есть выбор.

Могу сказать, что моя мать тщательно подбирала выражения. Она говорила медленно, и слова, падавшие с ее языка, казались тяжелыми, словно куски мрамора. Были и другие времена, когда она совсем не была осторожна и бросалась в моего отца словами. Тогда она говорила нам, указывая на отца: «Ваш отец — индеец ганг-хо. Это его профессия и его жизнь!»

Мы жили в центральной части Чикаго, в нескольких кварталах от Индейского центра на Уилсон-авеню, именно туда отец каждый день ходил на работу. Я знала, что он сочиняет предложения для индейской общины, но тогда я была маленькой и не понимала, что это означает. Я представляла, что мой отец пишет предложения руки и сердца для застенчивых индейцев, которые сами не могут найти нужных слов и всю жизнь провели бы в одиночестве, если бы не вмешательство моего отца. Подобно этому, я не знала, что означает «индеец ганг-хо», но сейчас, когда я вспоминаю прошлое, мне кажется, что мой отец подходил под это определение. Он всегда носил джинсы, ковбойские туфли и рубаху с серебряными заклепками на воротнике и тяжелый бирюзовый галстук «боло». Он никогда не ходил с портфелем, а вместо портфеля таскал с собой старый рюкзак, весь утыканный булавками и большими стакерами с лозунгами вроде «Кастер умер за ваши грехи», «Я сиу и горжусь этим», «Власть индейцам» и «Страна Паувау».

В день Колумба папа сжигал табак в знак траура из-за прибытия человека, который вверг индейцев в рабство, постился в День благодарения, чтобы показать солидарность со всеми племенами Востока, которых истребили первые пилигримы в начале нашествия европейцев, и запускал фейерверки 26 июня, чтобы отпраздновать годовщину битвы при Литл Биг Хорн, когда наши предки раздавили Кастера, словно клеща.

Я спрашивала у бабушки Мэйбл, что все это значит.

— Кто это такой — индеец ганг-хо?

— Ну… — Тут она делала паузу, и я слышала, как она посасывала жидкий чай, наверняка с дикой мятой, она говорила, что этот чай сохраняет ей здоровую кровь. — Это хороший вопрос. Когда-то люди твоего племени знали, кто они такие и что от них ждут. С самого их рождения каждый день был уроком. Они были близки к нашему общему отцу, Вакан Танаке, тому, кто внимает нашим молитвам. Но мы прошли через многое, и теперь трудно найти верный путь. Некоторые из нас стараются слишком рьяно; они думают, что вышли на нашу древнюю тропу, но мне кажется, что если бы они взглянули себе под ноги, то увидели бы только свои следы. Это их собственная одинокая тропа, и они наверняка заблудились.

Заблудился ли мой отец? Я хотела позвать его обратно и взять за руку. Я бы шла рядом с ним, внимательно глядя под ноги, в поисках следов других людей племени сиу, что прошли по этому пути до нас. Я не хотела, чтобы он блуждал в одиночестве, имея с собой всего лишь потрепанный рюкзак и ожесточенное сердце.

Когда мне было девять, папа ушел от нас. Мои братья и я были похожи на тех трех белых мышек из басни: это оказалось для нас неожиданностью. Я думаю, что моя мать знала. Теперь я уверена, что мама прочла свою судьбу на лице мужа, потому что, когда это случилось, она просто продолжала жить дальше. Возможно, она замечала, какими глазами женщины смотрят на моего красивого отца, высокого, смуглого, с кожей, гладкой как шелк, и волнистыми черными волосами, спускавшимися вдоль спины. Конечно, отец не говорил о другой женщине — он все свалил на проклятую политику. Он сказал, что возвращается в родную резервацию в Южной Дакоте, Пайн Ридж, где назревали большие неприятности.

— Я мог бы там что-нибудь сделать, — говорил он. Моя мать ни на мгновение не была обманута.

— Тогда возьми нас с собой, — ответила она.

— Это не так-то просто, — оправдывался отец. — Сейчас в Пайн Ридж небезопасно, индейцы воюют с индейцами, а ФБР только вносит неразбериху. Я не могу взять вас туда.

Отец купил подержанный фургон марки «фольксваген» и нарисовал бронзовые кулаки на бортах машины. Сначала я восхищалась этим, воображала, что это отражает совесть и принципы моего отца; это был прочный маленький автомобиль, одержимый опасностью и жаждой деятельности. Но как-то раз, когда мы рассматривали автомобиль из окна нашей квартиры, мать указала нам на правду движением подбородка. У моего отца была девушка с волосами такими же длинными, как его собственные, и она жила в этом фургоне.

Я решила разглядеть ее получше, и когда мама занялась приготовлением ужина для меня и братьев, я сбежала вниз по ступеням парадного крыльца. Девушка стояла со скрещенными руками, прислонившись к автомобилю. Своими грязно-зелеными глазами цвета воды в реке Чикаго она наблюдала за окнами нашей квартиры на третьем этаже. Мне показалось, что она была только наполовину индианкой, как и я. На ней были джинсы, обтягивающие бедра, с широкими расклешенными штанинами, волочившимися по земле и закрывавшими ступни. Сверху был надет маленький топик, свисавший с ее убогой впалой груди. Я знала, что она тоже наблюдает за мною, хотя она ни на секунду не отводила взгляда от окон. Я стояла в дверном проеме, прямо напротив девушки, нахально уставившись на нее. Меня учили никогда так не делать.

Наконец она спросила:

— Ты которая из них?

— Джесси, — ответила я. Затем выпрямилась и сдвинула со лба мягкую рыжую челку.

— О, — произнесла она.

Она двинула правым плечом и внезапно приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть нашу квартиру. Как раз когда я собралась уходить, двигаясь назад, за стеклянную дверь, она опять взглянула на меня. Взгляд ее зеленых глаз упал на меня подобно тяжелому молоту. Л не могла моргнуть, глаза мои были сухи, ее тяжелый взгляд не давая мне вдохнуть. Я вонзила ногти в ладони.

— Я люблю его, — сказала она. Мы некоторое время стояли молча. Наконец я прошептала:

— Я тоже люблю его. — Мой голос был мягким, но не от доброты или сочувствия. Гнев шипел внутри меня, где-то в желудке; я чувствовала, что внутри меня вспыхивают искры и обжигают мне сердце и легкие.

Она повернулась ко мне спиной, отступая в безопасную глубину фургона.

Я обогнула дом и уселась на ступенях веранды. Как я желала стать птицей возмездия! Я сжимала пальцы внутри тапочек, чувствовала их жестокую хватку, и воображала, как свирепо я схвачу за волосы эту девчонку-полукровку. Мои ногти запутались бы в ее патлах, похожих на колючую проволоку, и я унесла бы ее прочь, ее никому не нужное тощее тело ударялось бы о дома, пока я не донесла бы ее до озера. На полпути до Канады я, может быть, отпустила бы ее, а сама парила бы в небе, наблюдая, как она падает в ледяные глубины озера Мичиган. Ее тяжелые, злые глаза затянули бы ее на дно, словно камни. Она бы никогда не всплыла, ее бы не спасли.

Подобно птице мести, я кричала и кудахтала бы так громко, что моя мать услышала бы меня и поняла, что она отмщена, так громко, что мой отец услышал бы меня и понял, что я победила.

Наконец наступил день, когда отец покинул нас. Мать сидела на кухне, на табуретке. В первый раз я заметила, что она всегда садится на стул, зачиненный черным электрическим проводом, точно так же, как она всегда ставила себе расколотую тарелку и брала погнутую вилку. Отец стоял, опершись коленом на стул, рядом с ним лежал остроносый ботинок. Родители не смотрели друг другу в лицо, и я помню, как испугалась, что они не смогут услышать друг друга, что их слова будут скользить в разные стороны.

— Давай не будем устраивать сцен при детях, — сказал ей отец. То, что глаза матери были сухи, ранило меня сильнее, чем если бы она проливала реки слез. Она не дрожала, не суетилась, ее фигура вдруг стала огромной и неподвижной, как будто центр земного притяжения сосредоточился в нашей кухне.

— Не имеет значения, что я говорю и делаю, — наконец произнесла она, и я могла поклясться, что ее слова исходили откуда-то из недр ее тела, а не слетали с тонких, сжатых губ.

И это все, что она могла сказать? Я дрожала, я была настолько же взволнованна, насколько она была неподвижна; кровь слишком быстро бежала по моим венам. Мне хотелось закричать: «Останови его! Не дай ему уйти!» Но я была слишком хорошо воспитана.

Вместо того я прикусила язык и сжимала зубы, пока не почувствовала вкус крови.

Отец пошевелился, подошел к матери. Он взял ее руку в свои ладони, но чуть не выронил, такая она была тяжелая.

— Ты хорошая женщина, — сказал он. — Обещаю, что буду звонить тебе. Береги себя.

Отец поцеловал ее в щеку и отпустил ее руку. Он уже направился к двери. Когда он произносил свои последние слова, на лице у него было написано облегчение:

— У меня есть несколько дел, которые значат больше, чем моя жизнь.

— Не обманывай себя, — ответила мама.

Я знаю, что отец обнял и поцеловал нас троих, прежде чем выйти через парадную дверь. Мы стояли в коридоре, между кухней и гостиной и были последним барьером на его пути к свободе. Но я не помню этого. Должно быть, это мгновение стерлось из моей памяти. Наверное, я тогда испугалась, потому что его последняя ласка была слишком похожа на прикосновение призрака, прошедшего прямо сквозь меня.

Помню, как выглядывала из переднего окна, и внезапно ко мне подошла мать. Она взяла меня за руку, и я увидела, что ее лицо было обращено в противоположную от окна сторону.

— Он уже уехал? — спросила она.

Я выглянула и увидела, как нарисованные поднятые кулаки медленно удалялись от нашего дома. Заднее крыло засверкало, когда папа остановился у светофора на углу, и, когда он поворачивал, я увидела вспышку, словно автомобиль подмигнул мне.

— Да, — подтвердила я. — Его больше нет.

— Тогда это был последний раз, что ты видела его, — сказала мать, тяжелыми шагами направляясь на кухню.

Папа ушел первого июля. На следующий день волна жары накрыла Чикаго. Казалось, жара пришла из дыры в земле, которая осталась после ухода отца. Все дела расстроились; мы потеряли равновесие и жили непонятно как. Чтобы заморозить свое сердце, я держала во рту большой кубик льда. Мать не утруждала себя сидением у вентилятора или тем, чтобы вытирать пот со лба полотенцем, которое я обертывала вокруг ее шеи.

— Ты не хочешь есть? — спрашивала я ее, потому что была голодна, а братья жевали сухие кукурузные хлопья и смотрели по телевизору «Три пилота».

Она не отвечала и вела себя так, будто не слышит меня. Капля пота, как слеза, скатывалась с ее виска на изгиб подбородка и дальше, по шее, впитываясь в красную кофту.

— Как ты думаешь, он вернется? — допытывалась я.

Пальцы ее правой руки подергивались, и это был единственный ответ.

— Пошли. — Я загоняла братьев в кухню и нарезала им ломтиками сыр «Колби». Мы ели сыр и жирные крекеры «Рид» на обед, а затем и на ужин.

За эту неделю мать превратилась в свой собственный призрак, зато я стала более деятельной, чем раньше. Я научилась варить спагетти в кастрюле на темных металлических конфорках и зажигать духовку, чтобы разогреть пирог с цыпленком. По ночам я вытирала братьям лбы тряпкой, в которую был завернут лед, и проверяла, чтобы вентилятор дул прямо на их маленькие тела. Это была неделя жары, тишины и молчания.

Мама вернулась обратно, к нам, немного погодя. Однажды вечером она засмеялась, увидев что-то по телевизору, и все мы прибежали посмеяться вместе с ней. «Что такое, мама? Что там смешного?» Я присела на краешек ее кресла и обвила рукой ее влажное плечо.

«Хм-м-м?» Она вглядывалась в наши лица, критически осматривая нас, и мы инстинктивно пододвинулись ближе, словно ценности, которые нужно было сосчитать. Билли уперся ладонями в ее колени и наклонился к ее лицу.

— Мы тебя слышали, — прошептал он, затем разразился громким смехом, потому что они стукнулись носами. — Эскимосский поцелуй! — выкрикнул Билли.

Прошла неделя. Мои братья проводили время, вертясь у грузовиков Тонка и болтая со стриженным ежиком Джо, который владел кун-фу. Я ходила хвостом за матерью, полная решимости своей бдительностью защитить ее от несчастий. Однажды вечером мы сидели вместе. Было позже, чем мы думали. Мы открыли все окна так широко, как только смогли.

— Глоток воздуха — это глоток воздуха, — сказала мама, когда мы помогали ей поднять оконные рамы, искривившиеся от жары.

Я сидела напротив мамы за кухонным столом. Она разгадывала кроссворд в «Телевизионном гиде», а я делала вид, что занята раскрашиванием картинок в книжке, в то время как на самом деле я не сводила глаз с матери.

— Как зовут того парня из «Домика в прериях?» — спросила она меня, водя кончиком ручки над газетой.

— Майкл Лэндон, — ответила я. — Он играет отца.

Эти слова заставили ее поднять взгляд, прежде чем она закончила писать имя, и она взглянула на мое рисование. Она пошевелила руками, собираясь встать из-за стола, но ее влажные ладони приклеились к пластику. Мои руки тоже прилипли, и, когда я наконец отодрала их, они были жирными, покрытыми крошками от тостов. Мать рассмеялась:

— Теперь ты знаешь, как чувствует себя муха, угодившая на липкую ленту.

Затем она молча покачала головой:

— Скажи, чем это занимаются твои братья? Они ведут себя слишком тихо.

Мама вышла и обнаружила, что Билли и Гровер вытирают руки посудным полотенцем. Ни с того ни с сего в кухне стало темнее. Я слышала треск цикад на соседнем нежилом участке, и у меня возникло печальное, пустое чувство зря потраченного времени.

Мама вернулась в кухню, угрожающе размахивая своим красным кошельком из дорогой кожи. Она повертела им в воздухе со словами:

— Давайте-ка соорудим себе по «Черной корове»!

И мы все четверо отправились в винный магазин на углу, купили там ванильного мороженого, пива и полосатых пластиковых соломинок для коктейлей. Тут Гровер сказал, что хочет мороженого с кока-колой, и тогда Билли тоже захотел кока-колы. Мама состроила гримасу, но разрешила купить лимонад.

На обратном пути мама увидела на соседнем пустующем участке куст молочая, доходивший ей до талии.

— Взгляните-ка на это, — сказала она. Она протянула свободную руку, чтобы взвесить зеленые стручки, тяжелые от млечного сока. — Как раз то, что нужно вам, детям, немного зелени в вашем рационе.

Она протянула мне принадлежности для коктейлей, которые уже вываливались из намокшего бумажного пакета, и положила мне в карман ключ.

— Почему бы тебе быстренько не приготовить это, пока все не растаяло, и не вернуться ко мне? Я хочу собрать немного зелени.

Когда я вернулась, было уже почти совсем темно, а мама держала в руках охапку молочая с толстыми стеблями, похожую на экзотический букет невесты.

Гровер и Билли болтались возле мусоросборщика, и я пошла забрать их.

— Посмотри, Джесси, — прошипел Гровер.

Он отодвинул Билли с дороги, чтобы мне было лучше видно. Несколько пьяных валялись на тротуаре между грузовиком и кирпичной стеной нашего дома. Запах, исходивший от них, был отвратительнее, чем из открытого мусорного бака. Я не могла сосчитать, сколько их там было — может трое или четверо, — потому что они лежали вповалку, их грязные лохмотья перепутались, ноги напоминали сваленные в кучу бревна.

— Уйдите оттуда! — мама подозвала нас к себе и подняла повыше траву в руках. — Оставьте несчастных пьяниц в покое. Пусть себе спят.

— Они умерли? — спросил меня Билли, когда мы шли вслед за мамой и пучок молочая колыхался у нее над плечом.

— Нет, — ответила я. — Они просто спят.

Я знала, что Билли мне не поверил. Я слышала, как он прошептал Гроверу, когда мы поднимались по лестнице:

— Папа бы не позволил, чтобы этих мертвых индейцев съели мухи.

Мы оба цыкнули на него.

Отца не было уже две недели, и мама завела разговор о нашем будущем. Она говорила:

— Когда я пойду работать, у вас будет больше обязанностей. Ее пальцы разглаживали белый спортивный носок, один из тех, что принадлежали отцу. Она поймала мой взгляд и торопливо скатала носок в плотный комок, швырнув его затем в высокий мусорный бак, словно мячик. Затем она прижала руки к кухонному столу и улыбнулась.

— Все будет в порядке. Все будет хорошо.

— Я знаю, — ответила я ей.

Мать протянула ко мне руки — она не делала так с тех пор, как я была в возрасте моих братьев, я сделала неуверенное движение, но она притянула меня к себе и усадила на колени, так что наши голые ноги, высовывавшиеся из синтетических шорт, соприкоснулись, словно руки людей, обнимающих друг друга.

— Я думаю, что ты уже достаточно взрослая, чтобы говорить о серьезных вещах.

Я не видела выражения ее лица; мы обе смотрели на дверь холодильника, всю заклеенную стихотворениями, вырезанными из индейских газет вроде «Новости Страны индейцев» или «Заметки Аквесасне». Шрифт был таким мелким, что из дальнего конца комнаты строчки напоминали вереницу сахарных муравьев, ползущих вверх и вниз. Мама говорила со мною через плечо, я чувствовала на шее ее горячее дыхание.

— А теперь послушай меня, — начала она, но запнулась. Она прислонилась ко мне и спрятала лицо в моих волосах. — Они сладко пахнут, — сказала мама, — и они и вправду красивые. Всегда были красивыми.

Я знала, что она говорит про мои необыкновенные рыжие волосы.

— Взгляни. — Она подняла блеклые пряди к свету, и волосы заискрились в солнечных лучах. — Они похожи на золото из Блэк Хиллз. В них есть три разных цвета, сплетенных вместе.

Мама помолчала, держа мои волосы близко к глазам. Внезапно она стала очень спокойной, и я почувствовала, что у нее к глазам подступают слезы.

— Я тебе хочу кое-что сказать, ладно? То, что ваш отец ввязался в какое-то безумное приключение, еще не означает, что он перестал о нас заботиться. Он просто запутался. Он считает, что поступает правильно, но забывает, что первый долг мужчины сиу — заботиться о семье. — Мама теперь плакала, слезы ее падали на мое тело, как первые капли дождя. — Ты слышишь меня?

Я кивнула и несколько раз сглотнула ком в горле. Не защищай его, хотела было я сказать ей, но промолчала. Я погладила мамину руку кончиками пальцев. Я больше не в силах была смотреть, как моя мать тает, становится такой худой, что несколько морщинок у нее на лбу распрямляются и натягиваются на череп, ее лицо становится гладким, как камешки, что я видела однажды в пальцах старой женщины в Греческом городе.

В то лето бабушка Мэйбл приехала навестить нас, от нее слегка пахло сладкой травой. Она грациозно вошла в квартиру. Старенький саквояж (по ее словам, он служил ей еще со времен Трумэна), толстые подтягивающие рейтузы и поношенные спортивные тапки не умаляли ее чувства собственного достоинства.

Я хотела показать бабушке нашу квартиру, взяла ее за руку и провела из комнаты в комнату. Но по пути она останавливалась и рассматривала знакомые предметы. Бабушка указала мне на ночной столик у кровати моих родителей, одна из его коротких ножек была подперта журналом «Ридерз Дайджест».

Она произнесла: «Ваглутапи» — и опустила руку. Помолчала, глядя на меня. «Ваглутапи?» — повторила я. Бабушка кивнула. Она указала на дверь: «Тиайопа»; окно: «Озанзанглепи». В кухне она ткнула пальцем в закопченную плиту: «Оцети», — сказала она. Билли бросил бутылку из-под содовой на кухонном столе, и бабушка схватила ее и помахала у меня перед глазами. «Капопапи», — сказала она мне, подняв брови. Это звучало забавно. Я не могла произнести слова правильно, потому что каждый раз, как я пыталась это сделать, меня охватывал неудержимый смех. Очень скоро мы обе вынуждены были ухватиться друг за друга, чтобы не упасть; бабушка тряслась от тихих, почти беззвучных вздохов, что уплывали к потолку, подобно кольцам табачного дыма.

— Ох, мне нужно… — наконец удалось ей произнести, и она торопливо пробежала мимо меня в ванную. Я никогда не видела, чтобы пожилые женщины так быстро двигались.

Ночью мы спали вдвоем на моей кровати, в другом углу спали мои маленькие братья, их костлявые локти сплелись. На ночь бабушка надевала белые хлопчатобумажные носки.

— Когда ты состаришься, кровь уже не будет доходить до твоих ступней, — объясняла она мне. И она никогда не носила настоящей ночной сорочки. Вместо этого она натягивала одно из своих старых домашних платьев, заношенных до того, что они превращались в кисею и рисунок на ткани давно уже смылся. У бабушки была нитка четок, которые светились в темноте. Она носила их на шее, и бусинки тлели передо мною, словно маленькие глазки, пока я не отворачивалась.

После того как бабушка произносила свои молитвы на языке сиу, она притягивала меня к себе и ее тяжелая рука свешивалась вдоль моей талии. В постели так сильно пахло сладкой травой, что мне казалось, будто мы спим в поле.

Именно бабушка Мэйбл рассказала мне о гуляющем по крышам.

— Мой тункасила, то есть дед, впервые увидел гуляющего по крышам в небе, его крылья были распростерты так широко, что закрывали луну и почти все звезды. Мой тункасила говорил, что гуляющий по крышам был рожден из несчастий, сразу после бойни при Вундед Ни, где столько наших людей были убиты за то, что они танцевали Танец Призраков. Они были похоронены в снегу, и гуляющий по крышам парил над их братской могилой, с огромными голодными глазами, такими пустыми, что мой тункасила скорчился в снегу, испугавшись, что его съедят.

— А теперь гуляющий по крышам последовал за мной в Чикаго. Ну не сумасшедший ли он? Он потеряется и задохнется в небе над этими стальными мельницами или врежется прямо в этот Джон Хэнкок Билдинг, разве не так?

Бабушка щекотала меня своими короткими, похожими на обрубки пальцами, и мы чуть не падали с кровати, вовсю хихикая. Заканчивая свой рассказ, бабушка, однако, стала серьезной. Она говорила шепотом, как будто гуляющий по крышам мог нас слышать. Я не сводила глаз с окна, ожидая увидеть пар от его дыхания, но там была только тьма.

Она рассказала мне, что гуляющий по крышам — это дух сиу, нечто вроде ангела.

— Хотя он и не добрый, и не злой, — пояснила бабушка. — Он — это просто он.

Гуляющий по крышам был самым прожорливым из всех духов, ужасно, непомерно прожорливым, его желудок всегда был пуст, как пещера, в которой перекатывалось эхо.

— Видишь ли, — объясняла бабушка, — несмотря на то что он вечно умирает с голоду, в еде он разборчив. Всегда ищет чего-нибудь вкусненького.

Гуляющий по крышам пожирал мечты, и когда он поедал выбранную им мечту, она сбывалась. «А он никогда не съедал какую-нибудь твою мечту?» — спрашивала я бабушку Мэйбл, пытаясь представить себе, какова на вкус может быть мечта и как можно запихнуть ее в рот, не подавившись.

— Да, такое было, — ответила она. Она убрала волосы у меня со лба. — Я мечтала о тебе.

Я откинула голову назад, бабушке на грудь. Я почувствовала, что ее четки запутались в моих волосах и царапают кожу на голове. Мне снилось, что мы ночуем в прерии, и бабушка указывает пальцем на звезды, и ее руки так длинны, что могут достать до неба и вытереть со звезд пыль.

Той осенью, после того как бабушка Мэйбл возвратилась в Северную Дакоту, ее голос все время звучал во мне, повторяя ее рассказы и слова языка сиу. Думаю, именно поэтому гуляющий по крышам и явился мне. Он вырос из моих сновидений, ночной посетитель, крадущийся сквозь мои мысли, а позднее, когда обрел плоть, он парил за окном моей спальни, будто ступая по воздуху. Мои братья спали на соседней кровати в ту ночь. Я видела серые очертания их тел и свисавшие с постели руки, тоненькие, словно палочки.

Я хотела разбудить их, чтобы спросить: «Вы видите его там, снаружи? Он еще не ушел?» Но я не сделала этого. Вместо этого я стала разглядывать смуглое, безволосое тело существа, блестящее и гладкое. Он казался напряженным, рот его был открыт, он проводил по зубам усеянным колючками языком. Глаза его проникали мне в душу, зрачки словно просверливали меня насквозь; я была уверена, что он может проникнуть в мои мысли и разгадать мои мечты. Я знала, зачем ему такой язык. Я знала, что он делал. Крошечные изогнутые шипы вдоль края его языка, как иголки, были предназначены для того, чтобы ловить мечты. Язык был достаточно гибким, чтобы извлекать их, как хирург во время тонкой операции, и после того он вытаскивал и заглатывал мечту, мечта сбывалась.

Я не удивлялась, что он выглядел точь-в-точь как мой отец, хотя его длинные, до пояса волосы были украшены перьями. Красивое лицо, сильные руки и торс принадлежали моему отцу. Только ноги были другими: бедра покрыты перьями, а вместо ступней — загнутые когти.

— Ты наполовину птица, — шептала я ему через стекло, разделявшее нас. — А наполовину дух.

Его глаза пристально, без выражения смотрели на меня, но рука его подняла ожерелье, что висело у него на шее, ожерелье из медвежьих клыков, зубов лося и редкостных ракушек. Я попробовала протянуть руку сквозь стекло, чтобы дотронуться до ожерелья, что он протягивал мне, но, когда я дотронулась до препятствия, он взлетел и я услышала, как бьет в стекло ветер, что он поднял своими могучими крыльями.

Наутро я стала искать оброненные красные и черные перья, цвета его оперения. Я не смогла найти ни одного, но это не поколебало моей веры. Я знала, что гуляющий по крышам приходил ко мне. Он существовал — это все, что мне было нужно.

Когда я была маленькой, то слепо верила в семейные легенды, рассказы моей бабки, и даже в моего красивого отца, который временно потерялся, уйдя на поиски дороги, про которую бабушка Мэйбл говорила, что она лежит у меня под ногами. В конце концов это он поймал меня, прежде чем я упала на пол, это он первый держал меня на руках после того, как моя мать произвела меня на свет.

Бабушка Мэйбл говорила мне, что жизнь идет по кругу, и иногда мы сами сворачиваемся в кольцо, как спящая змея. Через несколько недель после того, как бабушка Мэйбл вернулась в Северную Дакоту, я решила вернуться обратно, к своему собственному началу. Может быть, именно туда мне следовало отправиться, чтобы все исправить, чтобы вернуть моего отца к его одинокой семье. Мне было совершенно ясно, что нужно делать.

Это был мой десятый день рождения. Я проснулась раньше всех и оделась тихо, чтобы не разбудить братьев. Я выглянула из переднего окна и понаблюдала, как падают листья, срываемые утренним ветром. Я выскользнула из квартиры, но не закрыла двери, чтобы можно было вернуться.

Я тщательно выбрала место, достаточно высоко, чтобы проверить свою веру, но не настолько высоко, чтобы разбиться. Я встала на самом верхнем пролете лестницы, ведущей в нашу прихожую, вымощенную плиткой. Пролет состоял из десяти покрытых ковром ступенек. Я встала на пятки на верхнюю ступень и почувствовала, как все раскачивается взад-вперед. Сначала я вытянула вперед подбородок, закрыв глаза, мое тело было расслаблено, словно перед тем, как заснуть. Я ждала, чтобы папа поймал меня, чтобы гуляющий по крышам откинул назад голову и открыл рот, и моя мечта проплыла сквозь его горло к ветру, дующему с озера Мичиган.

Дон Тумасонис

Открытки с видами

Пер. И. Богданова

Дон Тумасонис проживает в предместьях Осло, компанию ему составляют жена норвежка, бойкий кот и потрепанные книги. Его рассказы публиковались в таких изданиях, как Ghosts & Scholars, All Hallows, Supernatural Tales, в антологии Shadows and Silence.

Вот что сам автор говорит о произведении, предлагаемом вашему вниманию: «Открытки с видами» черпают вдохновение из многих источников: из букинистических каталогов, изданий восемнадцатого и девятнадцатого веков о левантийских путешествиях, из прогулок по Сене, из Киплинга и, конечно, Хаггарда, из антропологической литературы. На настроение рассказа сильно повлияли книги Джорджа Мак-Доналда Фрезера и Глена Бакстера. Предполагалось, что он будет юмористическим, но кажется, это ему не слишком удалось».

«Открытки с видами» впервые были опубликованы в шестом выпуске Dark Terrors, под редакций Стивена Джонса и Дэвида Саттона.

Дорогой мистер Кэтхарт,

Мы рады сообщить Вам, что вместе с настоящим письмом высылаем Вам по Вашей просьбе полное описание № 839 из нашего недавнего каталога «Между турецкими банями и минаретом: путешествия в XIX и в начале XX веков по Среднему Востоку, Анатолии, Нубии и пр.».

Вам повезло в том смысле, что составитель каталога, наш бывший сотрудник мистер Мокли сделал подробнейшее описание этой интересной и, вероятно, даже уникальной серии открыток и фотографий. Ни один человек из тех, кому мы их показывали, не видел ничего подобного.

Они были приобретены одним из наших клиентов во время поездки в Париж. Он обнаружил их в одном из книжных рядов на левом берегу Сены, что необычно, — поскольку все думают, будто букинисты оттуда уже давно изгнаны. Изучив покупку вечером, он решил на следующий день снова отправиться к продавцу в поисках аналогичных экземпляров. Увы, таковых в наличии не имелось, и старый седой букинист, обладатель книжных ящиков, не помнил, когда и где сам купил эти вещи, кроме того, что они лежали у него уже много лет, чуть ли не со времен Мармье.[34]

Он даже забыл об их существовании, пока они не были извлечены благодаря усердию нашего сотрудника. Принимая во внимание обстоятельства их обнаружения (покрытые пылью, в запечатанном конверте, запихнутом в дальний угол зеленого жестяного ящика, заваленного другими ящиками с грязными толстенными книгами), можно считать, что нам повезло, ибо у нас есть хотя бы они.

Имейте в виду, что, как постоянный покупатель, которого мы весьма ценим, Вы имеете возможность приобрести этот лот с десятипроцентной скидкой от каталожной цены, без оплаты почтовых сборов и, если желаете, с дополнительной страховкой.

Остаюсь с наилучшими пожеланиями, искренне Ваш

Бэзил Барнет.

Барнет и Корт. Антикварные книги о путешествиях».

№ 839.

Почтовые открытки с видами, напечатанные с коммерческими целями, разные изготовители, вместе с фотографиями, наклеенными на картон, общим числом 74. Главным образом сепия и черно-белые, с несколькими раскрашенными видами Балкан, Ближнего или Среднего Востока, около 1920–1930 гг. Двуязычные надписи, когда таковые встречаются, не переведены, один шрифт напоминает кириллицу, но это не русский и не болгарский, второй — арабский алфавит, какой-то язык тюркской группы, близкий к уйгурскому.

На открытках виды пока не опознанных мест, с общественными и частными зданиями, банями, площадями, портами, минаретами, базарами и т. д. На многих воспроизведены толпы и отдельные лица, занятые ловлей губок и другими делами, подчас весьма экзотическими. На некоторых открытках запечатлены сцены эротического характера. Другие — типичные сувенирные открытки с изображением экспонатов какого-то музея или коллекции. Несмотря на усилия, нам не удалось определить изображенные места.

Негашеные и даже без адреса, около трети открыток имеют на оборотной стороне легко читаемый чернильный текст, автор которого не установлен. Со всей очевидностью, это путевой журнал или дневник со многими явными лакунами. Экспертный анализ установил 1930 год как примерную дату его написания.

Эти открытки с текстом от руки собраны нами в порядке, основанном на логике текста, хотя хронология часто неясна и порядок поэтому достаточно приблизителен. Около пятидесяти открыток, с незаполненной обратной стороной, изображают сходные сцены и предметы. Гипотетическая их последовательность — см. карандашные пометки в верхнем левом углу на обратной стороне каждой открытки.

Состояние. Пятна от воды по верхним краям, делающие нечитаемыми все немногие проставленные даты и названия мест. Истрепаны края и особенно углы. Пара открыток истерты, состояние других вполне удовлетворительно.

Очень редкие. По нашему мнению, открытки уникальны, подобные до сих пор неизвестны. Уникальности им добавляет текстовая информация, которую они содержат.

Цена: 1650 фунтов стерлингов.

Открытка № 1

Описание: Причал в каком-то левантийском порту. Несколько мужчин и животных, в основном мулы, собрались вокруг стоящего на якоре судна с парусами, которое либо загружается, либо разгружается большими tones,[35] очевидно с вином, надписи на бочках по-гречески.

Текст: «… не юлили веслами, скорее гребли во время регаты-12, в ходе которой его брат был рулевым. Подобная рекомендация хороша для Харрисона и для меня; если оглянуться назад, то наша доверчивость была несколько наивной, а сами мы — весьма простоваты; так, впрочем, всегда кажется, когда оцениваешь прошлое. В то время мы были очень счастливы оттого, что повстречались с соотечественниками — и притом, заметьте, людьми достойными — в этой забытой Богом тихой заводи и как раз тогда, когда фортуна, прямо сказать, попросту отвернулась от нас. Когда Форсайт, глядя на своего — партнера Колкона, спросил: «Джордж, нам нужны дополнительные руки, что, по-твоему, я скажу Джеку и Чарльзу о наших планах?» Колкон лишь поднял бровь, как бы говоря — это твоя затея, иди и делай, как считаешь нужным. Форсайт, приняв это за одобрение, заказал еще выпивку и завел речь, в которой, учитывая характер минувших недель, оказалось гораздо меньше естественности, нежели должно было бы содержаться в импровизированном выступлении. Подавшись вперед, он вынул из нагрудного кармана какую-то видовую открытку и положил ее на стол, сказав приглушенным голосом, точно мы были его приятелями-заговорщиками, которых он посвящает в очередную тайну: „А как вы посмотрите, если я вам скажу, что меньше чем в дне пути под парусом и последующем недельном переходе можно найти нечто такое, что коль скоро об этом стало бы широко известно, то…»

Открытка № 2

Описание: Вид горного массива, определенно очень высокого и неровного, откуда-то снизу, под углом, с последующим сокращением ракурса. На вершинах довольно много снега. Жирная прерывистая линия белого цвета — работа ретушера — идет из-за нескольких вершин, огибает их, потом тянется вниз и, прежде чем исчезнуть, опускается ниже гряды. Очевидно, она указывает маршрут.

Текст: «… Анна и Зог. Вероломные люди! Предатели. К счастью, пакетбот прибыл и подождал, чтобы забрать нас. Ночь и часть следующего дня — и мы прибыли к месту назначения или, скорее, к тому месту, откуда наше путешествие, собственно, и начинается. Разрешив трудности с наемом мулов и погонщиков, мы погрузили наши запасы и после двух непростых дней проводники доставили нас к подножиям гор, изображенных на обратной стороне этой открытки. После этого мы пошли voie normale,[36] как показано белой пунктирной линией. Склон был чрезвычайно крут и гол, но не отвесный, так что за время подъема на 1500 ярдов мы потеряли лишь одного мула. Таможенники — если это слово может быть применимо по отношению к отъявленным ворам — конфисковали большую часть того, что мы имели, включая мой дневник. Поэтому продолжаю на открытках, представляющих собою единственную бумагу, которую разрешено продавать тем, кто…»

Открытка № 3

Описание: Панорамный вид левантийского или, может быть, балканского города порядочных размеров, окруженного заснеженными вершинами вдалеке. Видны минареты и купола, а также очень большое общественное здание с колоннами, возможно греко-римского происхождения, приспособленное под какое-то учреждение, но не культовое, каким оно было первоначально, так что ритуальные элементы скрыты позднейшими стилистическими наслоениями.

Текст: «… вид. Поскольку солнце садилось, а для размещения людей и животных все устроено, мы наконец смогли немного отдохнуть и отдать должное великолепию обрамления, в которое этот старый город вправлен, как жемчужина в кольцо филигранной отделки. Я перевидал немало пейзажей на свете, и поверьте мне, равного этому нет. Пьянящая красота увиденного едва не заставила меня поверить в нелепые россказни, вдохновившие Колкона и особенно Форсайта на эту экспедицию. Сам я глубоко сомневаюсь, что из этого что-то выйдет, кроме, может быть, усиления изоляции, благодаря которой мало кому из жителей Запада удавалось проникнуть сюда за многие века с той поры, как отряд крестоносцев будто бы направил свои…»

Открытка № 4

Описание: Поясной фотопортрет молодой женщины в этническом или племенном костюме, лицо полуприкрыто вуалью. Декольте такое, что груди совершенно обнажены. Некоторые украшения и драгоценности указывают на кипрское или анатолийское влияние; ясно, что это приданое в виде монет, филигранных сережек, ожерелий, медальонов и колец. Несмотря на то что она красива, выражение лица у нее принужденное. (Не представлена в каталоге.)

Текст: «… Эванс, которому лучше бы заниматься Боснией и Иллирией. Я всегда воспринимал его змеиных божков как дикие мечты фантаста о бронзовом веке, если только реконструкция хоть сколько-нибудь точна. Харрисон, однако, говорил мне, что это шокирующее deshabille[37] было распространено по всему восточно-эгейскому региону и Среднему Востоку до самого недавнего времени, когда европейские нравы овладели местными жителями, кроме, кажется, этих. Они, кстати, явно европейского типа: рыжие волосы, голубые глаза и светлая кожа — со следами легкой средиземноморской примеси. Впервые я встретил такое одеяние (или неодеяние) неделю назад, на следующий день после нашего прибытия, когда отправился утром осмотреть рынок. Я был совершенно увлечен разглядыванием каких-то специй на подносах прямо перед собой, как вдруг почувствовал прикосновение обнаженной плоти к моей голой руке. То была женщина, которая, стоя рядом со мной, нагнулась, чтобы взять какой-то корень или траву. Когда она выпрямилась, я тотчас понял, что то было прикосновение ее обнаженной груди, которая, должен прибавить, была весьма хорошей формы, с подкрашенными сосками. Она ничего не заметила, а я, должно быть, так покраснел, что…»

Открытка № 5

Описание: Ncrai,[38] или церковь, на большом ступенчатом помосте, почти в невозможном melange[39] стилей, с элементами храма коринфского ордера, смешанного с деталями византийской архитектуры. Производит необыкновенно гармоничное, цельное впечатление. Вид фронтальный, скорее всего снято ранним утром, поскольку ступени храма и окружающая площадь безлюдны.

Текст: «… свет и тень, тень и свет. Форсайт сказал: «При этой форме дуализма и пренебрежении к телу, как это ни парадоксально, но пока не свершится таинство, верующие, по сути, обладают даже излишком плоти, которая рассматривается как зло в своей основе, а в конечном итоге как иллюзия. Идея заключается в том, что, не ограничивая себя ни в чем, тем самым выражают презрение к эфемерному, и человек получает власть над материальным, которое рассматривается лишь как помеха на пути к спасению». «А какое это имеет отношение к твоей небольшой поездке сегодня утром?» — спросил я. Мы договорились встретиться в десять часов, чтобы посмотреть, нельзя ли приобрести для коллекции манускрипты у писцов на улице. Пол покраснел и ответил: «Знаешь большое сооружение на площади между нами и рынком? Я шел на встречу с тобой и должен был пройти мимо него. Кажется, — и он снова сделался багровым, — что в попытке достичь святости побыстрее, родители по требованию священников отдают своих дочерей на пороге материнства в храм каждый день между десятью и полуднем. Всякий прохожий, который в это время на ступеньках под большими зонтами, установленными для защиты обнаженной плоти, увидит девушку, отвечающую его фантазиям, обязан бросить монету в один из горшков, поставленных ближе к…».

Открытка № 6

Описание: Весьма нечеткая открытка, с туманом или даже паром, делающим размытыми почти все детали. Видны лишь неясные очертания двух рядов лиц, некоторые под вуалями, другие бородатые.

Текст: «… плеснул еще воды на угли. Стало совсем жарко, и я уже не видел Форсайта, но слышал его голос. Отсутствие видимости сделало возможным больше сосредоточиться на его словах, и мои глаза уже не фокусировались на деталях, что раньше так отвлекало. «От всей этой несовместимости у меня голова кругом идет — как они сумели все это сохранить перед лицом перемен, происходивших вокруг? В конце концов, главный маршрут вторжения минувших трех тысячелетий лежит всего в двух долинах западнее…». Я кивнул в знак незримого согласия, и мое внимание тотчас же было отвлечено шумом новоприбывшего, вошедшего в комнату, а секунду спустя гладкая кожа коснулась моей ноги; я предположил, что это женщина, но не посмел шевельнуться. «И не то чтобы они отказывались от современности любой ценой — у них есть электрические генераторы и какое-то освещение, довольно много импортных товаров, и огнестрельное оружие к ним попадает, есть музей, турецкая фотомастерская, печатный станок и… ну и все остальное. Но они разборчивы. А их религия! Все — евреи, мусульмане и христиане — здесь совершенно запуганы! Почему соседи не объявляют им священную войну?» Пол продолжал говорить в полной темноте, я ворчал в знак согласия и тут был поражен тем, что маленькая ножка стала тереться о…»

Открытка № 7

Описание: Чиновник в полном облачении, возможно религиозный вождь или судья, сидит на полу лицом к объективу. Он бородат, начинает седеть, рот угрюмо поджат. Одна рука изящно указывает на небольшую толстую рукопись, которую он держит в другой руке. На груди мужчины длинный, прямоугольной формы, покрытый эмалью кулон, разделенный вертикально на равные поля черного и белого цвета.

Текст: «… Сорбонны, три года в которой, полагаю, объясняют многое, например его чрезмерное пристрастие к чесноку. Манихейство,[40] — продолжал он, — исключительно слабый термин, используемый несведущими для того, что может быть описано только как само совершенство. Да и это слово — всего лишь разбавленное водой выражение, которое не может быть понято посредством столь слабого инструмента, каковым является рационалистическое и скептическое мышление, закрывающее все двери, назначение которых не в силах постичь. Ах да, я знаю, что некоторые из вас, — и тут он подозрительно посмотрел на меня, будто я заведую чертовым Кембриджем! — пытались анализировать нашу веру, используя опыт вашей религии, полагаясь на аналогии и силясь осмыслить тонкость нашей мысли, вдохновленной свыше! Как будто это можно объяснить в ученых терминах! Наша истина самоочевидна и до того ясна, что мы позволяем, правда с некоторыми ограничениями, тем из вашего племени, которые того желают, излагать свою фальшь на базарной площади, как бы вознаграждая их за опасности путешествия сюда. Да лучше бы вы попытались постигнуть это косвенно, вспомнив о вспышке света; о зеленом и золотистом цветах; о сотне вместо одного; о части, а не о целом; о метафорах, которые дают возможность…»

Открытка № 8

Описание: Еще одна музейная открытка, с изображением памятных медалей или монет, которые напоминают декадрахмы V века из Сиракуз. Мотивы самой большой, с храмом на аверсе (см. открытку № 5), ранее не зафиксированы. Сюжет оборотной стороны, с молодой девушкой и тремя мужчинами, откровений непристоен. (Не представлена в каталоге.)

Текст: «… чаю. Я был совершенно поражен наружностью и манерами миссис Фортескью, которая была скромно, но аккуратно одета по моде десятилетней давности — очевидно, со времени своего прибытия сюда ее семейство не контактировало с Обществом Обращения Несчастных Язычников и прочим дорогим им в Лондоне! Преподобный мистер Фортескью рассказывал о том, как они привыкали к местным обстоятельствам и подчинялись обычаям и нравам, когда оказывались на людях. Даже дети не освобождались от участия в ритуалах своих собратьев того же возраста. Колкой при этом нахмурился и спросил: «Во всех ритуалах, Ваше преподобие?», — на что миссионер со вздохом ответил: «Увы, да. Иначе нам не дозволили бы проповедовать». Наступила короткая тишина, во время которой мы размышляли о метафизических смыслах этого, и тут в комнату вошла ангельски красивая девочка лет двенадцати. „Джентльмены, это моя дочь Алисия…» — гордо улыбнулась миссис Фортескью, но ее самым неловким образом неожиданно прервал Форсайт. Он закашлял и стал брызгать слюной. Мы решили было, что он подавился крошкой. Я принялся хлопать его по спине, пока краска не сошла с его лица и не возобновилось нормальное дыхание, и тут мне показалось, будто неуместная улыбка легко пробежала по лицу девочки. «Да что это с тобой, старина?» — участливо спросил я. Пол сглотнул несколько раз и, когда перестал быть центром внимания, прошептал sotto voce,[41] так, что только я и мог расслышать: «Вчера… храм…».

Открытка № 9

Описание: Странный вид, снятый со среднего расстояния. Сложенная конусом под низким углом груда камней, размером с кулак или чуть меньше, высотой примерно от фута до двух. Несколько гримасничающих мальчишек и женщин, последние в своих типичных одеждах. Они стоят друг против друга, жестикулируют и ухмыляются, многие держат в руках камни. Принимая во внимание отражение света на поверхности жидкости, вытекающей из-под груды камней, должно быть, это полдень.

Текст: «… серьезное вмешательство с суровыми последствиями. «Ради бога, Фортескью, не надо…» — крикнул Форсайт, как я хорошо помню, прежде чем ему завели руки за спину, и лапой, мозолистой как у медведя, закрыли рот. Он вынужден был беспомощно наблюдать за неумолимым ходом событий. Жадные руки, без всякого инструмента — такова глубина фанатизма, господствующего в этих краях, — быстро выгребли довольно глубокую яму в почве базарной площади. Представитель духовенства, больше десяти лет стойко державшийся перед лицом всего этого языческого равнодушия и явной враждебности, за смелое вмешательство был бесцеремонно лишен одежды и брошен в яму, которую быстро заполнили, — недостатка в добровольцах не было, — обездвижив его тем же способом, что, и Харрисона, которого погребли, оставив руки и верхнюю часть груди свободными. Руки были разведены настолько, чтобы пальцы не могли касаться друг друга, и этим дьявольским способом его лишили и этого небольшого утешения. Помню небольшую деталь — Фортескью был побрит наполовину; он бросил все, когда узнал, в каком положении оказался Харрисон. Отлично понимая, что это значит, он запел «Вперед, воинство Христово» могучим голосом, от которого у меня выступили слезы, тогда как Харрисон, стыдно сказать, был…»

Открытка № 10.

Описание. Групповой портрет, девять мужчин. Шестеро стоят, из-за поясных ремней у них торчат пистолеты с гравированными рукоятками, декоративные кинжалы и пр. По краям их жилетки расшиты серебром, узор сходен с арабским. Все с густыми усами. Седьмой церемонно стоит справа от них и держит, словно готовясь вбить в землю колышек палатки, деревянный молоток с большим бойком в футе или около того от земли; в этой позе он немного напоминает игрока в крикет. Восьмой мужчина, в длинной сорочке или кафтане, стоит на четвереньках в центре на переднем плане, голова повернута налево, но, как и другие, смотрит в объектив. На его спине деревянное устройство странного вида. Девятый мужчина, одетый, как первые семь, сидит в этом «седле» как бы едет на жертве, у которой, как мы видим, выступает сзади, хотя отчасти и прикрытый благоразумно длинной сорочкой, шест, толщиной с руку довольно мускулистого человека.

Текст: «… не имел представления, будучи уверен, что все это — недоразумение, которое легко можно устранить при помощи бакшиша. Это было нашей ошибкой, поскольку Колкона вывели из помещения судьи со связанными руками на небольшую площадь, где был резной фонтан, незамеченный иконоборцами далекого прошлого (каковых было несколько волн), с грубо вылепленными и основательно побитыми львами, из пастей которых вода струилась в большую круглую каменную чашу. Мы, разумеется, пошли следом, яростно настаивая на его невиновности, но нас игнорировали. Бедного Колкона развязали и заставили опуститься на колени и на руки и принять весьма недостойную позу. Под жарким полуденным солнцем уже собралась толпа, включая женщин и детей. Разносчики ходили в собравшейся толпе, предлагая воду из железных сосудов за спиной, при этом у каждого был один-единственный стакан в декоративном серебряном подстаканнике с ручкой, привязанный к сосуду веревкой. Я увидел, что на ступенях фонтана лежит кол, кора с него снята, он прям и до отвращения остр. Из толпы выступил толстый, грязный, лысеющий мужчина с поясом, свидетельствующим о его принадлежности к чиновничеству, со сверкающим ножом в…»

Открытка № 11

Описание: Рынок с рядами лавок и торговцы. Слева — бродячий музыкант, а справа — расхаживающий взад-вперед торговец кебабами, с длинными медными шампурами.

Текст: «… больно всем, особенно Джорджу. Страж в ярко-красной ливрее, украшенной золотым галуном, сидел и курил свой кальян недалеко от нашей мрачной группы, то и дело возвращаясь из своих грез и поглядывая, все ли так, как должно быть. Может, тому причиной был дым из трубки, может, одна бравада — я и по сей день не знаю, — но Колкон, бедный Джордж, попросил сигарету, которую Форсайт тотчас скрутил и вставил ему в губы, поднеся огонь, поскольку наш бедный товарищ со связанными руками не мог этого сделать сам. Он выпустил дым равнодушно, будто шел по Риджент-стрит к Пиккадили, а потом, увидев женщин и детей, сидевших у его ног, спросил у нас пересохшим голосом, что они-то здесь делают. Я переступил с ноги на ногу и отвернулся, а Пол, употребив много слов, сказал ему, что они ждут его неминуемого отхода, точно так же как женщины в Средние века собирались вокруг преступников, которых должны были казнить, в надежде получить амулет удачи, который действовал магически после того, как факт дисциплинарного взыскания свершался. Это, как мы боялись, вывело из себя нашего несчастного en brochette[42] товарища, который сделался мертвенно-бледным, когда мы попытались успокоить его. Корчиться в столь стационарной позе, в конце концов, нехорошо, и особенно потому, что из его плеча (из-за которого, как я видел, поднималась струйка дыма) уже торчала…»

Открытка № 12

Описание: Городская площадь, фото снято сверху под косым углом, со значительного расстояния. В углу поставлена оконная рама или, скорее, дверная, извлеченная из какого-то сооружения. Пара темных предметов, один больше другого, виднеются в ее проеме; рама обращена к зрителю, заслоняя то, что за ней. Большая, возбужденная толпа мужчин всех возрастов — от совсем молоденьких мальчишек до согбенных престарелых патриархов, на всех усеченный местный вариант фески, — кружит возле задней части конструкции. Несколько человек местных полицейских находятся в самой середине ее, очевидно, для поддержания порядка.

Текст: «… не понимая, из-за чего эта суматоха. Поэтому я был шокирован, когда увидел в узком отверстии обездвиженную голову молодой женщины лет двадцати пяти, а в другом — ее правую руку. Вместо вездесущей вуали на ней было что-то вроде черной шелковой повязки, исполнявшей ту же функцию и крепко повязанной вокруг рта и носа. Ее глаза излучали недовольный блеск — что легко понять, учитывая обстоятельства. Никаких креплений или швов не было видно; ума не приложу, что это за конструкция. Время от времени рама и женщина, державшаяся за нее, принимались неистово трястись и дрожать. Выражение лица под копной непокорных рыжих волос оставалось стоически невозмутимым. Перейдя на другую сторону (смотри, чтоб Милдред не прочла это!), я увидел толпу мужчин — человек 80 — 100, включая примерно двадцать или около того негров-рабов, обнаруженных в этих краях, — вливавшуюся на площадь. Они толкались, занимая очередь; те, что ближе, частично разделись и взяли «дело» в руки, ласкали себя, чтобы возбудиться, и брали ее способом, принятым между мужчинами и мальчиками, сзади. Как ни был я подавлен, у меня не было другого намерения, как продолжать свой путь, когда меня неожиданно втолкнули в самую середину…»

Открытка № 13

Описание: Вид узкой улицы, с высокими жилыми домами и выступающими деревянными балконами, заслоняющими почти весь свет. Тем не менее фотографу удалось зафиксировать множество мелких деталей. Башня или купол и, возможно, минарет за ним едва видны в конце улицы. Трое молодых (судя по фигурам, открытым с помощью традиционных платьев, см. открытку № 2) женщин в черном, каждая с ожерельем, с которого свисает один-единственный яркий большой кулон, стоят посреди дороги. Кажется, они приближаются к камере. Вуали совершенно скрывают их лица. Больше никого на улице нет.

Текст: «… сказал Форсайту, что в этом нет смысла, и нам придется смириться с потерями и тщетностью дальнейшего продвижения. Поскольку других уже нет, возражал я, крайне маловероятно, что мы можем самостоятельно продолжить путь; нам следует забыть гордыню и признать, что к тому, что мы собирались сделать, мы оказались совершенно неподготовленными. Другими словами, нам лучше развернуться и бежать отсюда, да поживей.

Форсайт яростно возражал, утверждая, что, напротив, мы обязаны ради священной памяти наших товарищей продолжить путь. А потом он загадочно произнес: «Да в общем-то все равно: дело сделано». Я понял это как признание того, что цель нашей экспедиции каким-то непонятным для меня образом достигнута. Это, вероятно, и было причиной испытанных нами страданий и растущего волнения народа в последние несколько дней. Пока мы спорили, стоя возле магазина, торговавшего коврами, одного из многих на этой улице, я вдруг ощутил молчание, тишину, которая наступила давно. Люди возле нас повернулись к стене, как я подумал, в страхе, и тут я увидел трех женщин, которые приближались к нам. Эти…»

Открытка № 14

Описание: Плохая репродукция гравюры VII Пиранези[43] «Саrceri».[44] Приписка сделана на обратной стороне открытки, фамилия художника (G. В. PIRANESI) написана латинскими заглавными буквами и вставлена между арабской вязью и кириллицей.

Текст: «… меньше, чем Carceri! В том, что когда-то принимали за фантазии больного малярией и фокусничавшего порочного гения, я увидел честное воспроизведение действительности. Я был совершенно поражен, как только переводчик, от которого пахло чесноком и анисом, снял повязку с моих глаз. В горле у меня встал ком, и слезы угрожали хлынуть потоком, когда я подумал о других, с которыми разделались путем предательства, подлого невежества и нетерпимости. Полагаю, что слухи об исчезновении священной целостности долины также имеют непосредственное отношение к этой ситуации. Взяв себя в руки, — если здесь мужчина плачет, то это проявление слабости, со всеми последствиями, которые подобное вызывает, — я огляделся. По спиральной лестнице, огибающей огромную каменную колонну, вели людей, мужчин и женщин, голых или полураздетых. Я и сам, должно быть, несколько минут назад спустился по ней. Естественный свет играл в умело размещенных в потолке окулусах,[45] скрытых за замысловатыми изгибами и углами. Повернувшись…»

Открытка № 15

Описание: Еще одна грубая репродукция гравюры Пиранези «Тюрьмы», эта под номером VIII, с припиской, что и выше.

Текст: «Передо мной был еще один вид итальянского художника, и я впервые начал понимать, что задачей его безумных гравюр было создать единое целое, либо взятое из того, что я здесь вижу, либо, пожалуй, разделенного на его картонах, но обращенного в реальность неким безвестным гением архитектуры. Я знал, что венецианцы бывали здесь в середине 1700-х годов, когда все улеглось. Быть может, одному из строителей дали книгу и велели воспроизвести… или же… Я осмотрел лестницу с самого ее начала, с гигантскими военными трофеями по бокам, с украшенными плюмажами шлемами гораздо большего размера, нежели человеческая голова, проследил взглядом поворот налево и между двумя огромными деревянными дверьми, выходящими на арку, увидел громадную дыбу. С поддерживающей стены свисало несколько веревок, и я узрел слабое тление жаровни и услышал приглушенные крики женщин и мужчин. Белые тела сверкали потом, они висели…»

Открытка № 16

Описание: Раскрашенная открытка, на ней определенно коллекция драгоценных камней, возможно из музея естественной истории или географии. Одна из групп, представленная отдельно от других, с зеленым оттенком, явно призванным указать на то, что это изумруды, возможно фрагменты разбитого по длине одного огромного кристалла.

Текст: «… правильное техническое название — насечка. Вы можете себе представить, как я пытался высвободиться из своих уз, можно даже сказать, я прилагал неимоверные усилия, но, как выяснилось, тщетно. Несмотря на все мои попытки, я оставался прикован к какой-то тяжелой железной раме или к стенду, который совершенно меня обездвижил. Голый, беспомощный, со страхом думая о том, что меня ждет, я увидел все тех же троих молодых женщин, которые выступали из темноты в круг, освещенный факелами. Не говоря ни слова, мои тюремщики и прочие ушли, и я остался наедине с нечестивым трио. Словно по сигналу они откинули свои вуали, и я тотчас был поражен, почти до опьянения, при виде невероятной красоты. Не забывайте, я впервые увидел местных женщин с открытыми лицами; если эти были представительницами других, то это легко объясняет любое число непонятных местных ритуалов и обычаев. Несмотря на крайность ситуации, я не смог сдержать восторга — ослепительные лица, полные, красивой формы груди с розовыми подкрашенными сосками, длинные черные блестящие волосы…»

Открытка № 17

Описание: Базарная площадь, со многими рядами лавок и витринами. Торговец скобяными изделиями, продавец медных чайников, мастер по выделыванию кож — все легко узнаваемы.

В центре — продавец жареного мяса: руки на груди, точно крест святого Андрея, в одной руке большой нож, в другой — вилка с двумя зубцами. На небольшой решетке поджаривается несколько больших сосисок, аккуратно разрезанных вдоль.

Текст: «… выбросила кончиком языка, а потом медленно высунула язык снова. К своему ужасу, я увидел, что это длинный и острый как бритва осколок зеленого стекла или камня; смарагдовый клинок, который каким-то образом был прикреплен или приклеен к тому, что осталось от языка. Две другие, став на колени, обеими руками почтительно поддерживали тяжелые груди своей соратницы, как будто одновременно взвешивая и поддерживая груди. Это наблюдение было сделано абстрактно, обособленно, словно я пребывал вне своего тела. Я принялся делать нечто более земное — кричать и колотить руками — или, скорее, бесполезно пытался колотить руками. Хвала всем богам, которые есть, я потерял сознание, а когда пришел в себя, у меня было такое ощущение, будто я совершил что-то мерзкое. По мне стекала кровь и собиралась в лужицы на холодном полу из плитняка, а трех непонятных сестриц рядом не было. Когда мои похитительницы вошли снова, я посмотрел вниз и увидел, что операция была сделана, как мне ее и описывал священник из храма, и я опять потерял сознание. Когда…»

Открытка № 18

Описание: Не почтовая открытка, а семейный фотопортрет 1920-х годов, наклеенный на толстый картон. Родители довольно молоды, одеты официально: отец в темном костюме, к которому прикреплен неопознанный орден или медаль. Он прижимает к груди небольшую Библию. Женщина красива, в белой кружевной блузке, застегнутой на пуговицы до самой изящной шеи, с высокой копной волос. Совсем юная дочь очаровательна, сущий ангел.

Текст: «… не узнал бы, если бы мое внимание не привлекло обручальное кольцо на ее пальце. «Миссис Фортескью, — вырвалось у меня, когда мы стояли среди волнующейся толпы в тени дерева. — Я и подумать не мог… " — и осекся, увидев, как румянец растекается из-под вуали жены миссионера по ее большой и красивой загорелой груди (черный эмалевый крест — ее единственное украшение), приливом крови окрашивая венчики — из скромности без киновари — в точно такой оттенок красного, какой нравится местным женщинам. Одновременно я увидел, как вершины из плоти напрягаются и приподнимаются — это движение вызвало соответствующую реакцию с моей стороны, что, как я понимал едва ли могло произойти после операционного вмешательства, произведенного четыре дня назад, со вставлением полос папируса, дабы воспрепятствовать воссоединению разделенных частей, пока идет заживление. „Мне надо объясниться, — сказала она, снова беря себя в руки. — Местные законы очень строги. Если бы я, решая общественные задачи и исполняя обязанности вне дома, не надела на себя то, что мы считаем выражением распутства и непристойности, это рассматривалось бы здесь как ужасающая нескромность, к тому же наказуемая в присутствии толпы, тем, кто…»

Открытка № 19

Описание: Склеп-часовня классического романского стиля с неожиданной инкрустацией из тысяч черепов и костей. Фотография снята в центре, перед алтарем, где вместо распятия и дароносицы вертикально стоит покрытая эмалью или раскрашенная прямоугольная металлическая доска, ее левая сторона — белая, правая — черная.

Текст: «… что распятие обменяно на небольшой медальон, наполовину черный, наполовину белый, символ местного культа. Мысль о том, что миссис Форсайт ушла, так сказать, на другую сторону, поначалу шокирующая, в то же время была необычайно пикантной и возбуждающей, особенно после того, как я недавно узнал, что это означает для конкретной женщины. Придя на свидание после общения с доктором, который лечил меня отвратительным металлическим зеленовато-желтым порошком, происхождение которого вызывало у меня ненависть, я едва ли помышлял о том, что физически смогу заняться тем, что последует, особенно, если учесть своеобразие моего состояния. И тем не менее, когда вдова миссионера, украдкой глянув и убедившись, что часовня пуста, — что и не удивительно, поскольку был полдень и большинство семей находилось дома, двери закрыты на самый продолжительный дневной отдых, — приблизилась и обняла меня, я поймал себя на том, что отвечаю на это самым обычным образом, чего никак не могло быть. «Но дети… покойный муж…» — бормотал я, когда она подтолкнула меня к колонне, да так, что декоративные утолщения, берцовые кости и все такое впилось мне в позвоночник, а ее обнаженные груди прижались к моей груди, и ее горячие нетерпеливые губы…»

Открытка № 20

Описание: Статуя, размеры которой даны как 26x10x10 (см, надо полагать), последние относятся к пьедесталу. Богиня, в развевающихся одеждах, весьма заметно беременная, стоит в бронзовой лодке, нос которой сделан в виде головы утки. В открытом клюве та держит камень для мостовой.

Текст: «… уверен? Да ведь всего месяц прошел. Я задумался своими собственными словами, изумившись тому, что сказал. «Ну конечно, — резко ответила она, после чего, с трудом сдерживаясь, понизила голос и продолжила: — Я никогда ни с кем не была, ни до, ни после», — сказала и горько улыбнулась. Она была заметно беременна, просто на удивление. Если бы я нес ответственность за ее состояние, но это было невозможно. Я продолжал смотреть на нее в недоумении. Моей первой мыслью было — «побуждающая сила — возможно; порождающий принцип — никогда!» По-прежнему легко держа меня за руку, она продолжала: «Это и вправду кажется невозможным, не так ли? Но дело не во времени — то есть я хочу сказать, если иметь в виду, что произошло с тобой. Припомни, кстати, с тобой тогда, или около того времени, сделали что-нибудь странное? То есть…» Тут она вспомнила о моих визитах к врачу. Как только я узнал об отвратительном происхождении золотисто-зеленого порошка, я перестал ходить к нему. Интересно, наша встреча в склепе состоялась до или после короткого курса «лечения»? Я никак не мог вспомнить…»

Открытка № 21

Описание: Еще одна сувенирная открытка, вероятно, из коллекции местного музея естественной истории, изображающая сороконожку неизвестного вида с рядом аномальных черт. Размеры перемежающейся черно-белой чешуи выражены в миллиметрах, поскольку сантиметры сделали бы эту тварь до нелепости огромной.

Текст: «… гладкие и ужасающе раздутые женские половые органы с отвратительным звуком. Три ведьмы — никем другим я и представить себе их не мог — немедленно поспешили к помосту, яростно стуча о зубы изумрудными языками-кинжалами. Многочисленные зрители и священники держались в стороне. Миссис Ф., казалось, пребывала в состоянии шока и дышала с закрытыми глазами. Я в ужасе бросил взгляд на Алисию, которая стояла невозмутимо в своей юной наготе, недвижимо, продолжая держать толстую черную свечу, будто находилась в Вестминстерском аббатстве. Кровавую «сорочку» и послед ведьмы отрезали стеклянными языками, и, когда все трое отступили, я увидел отвратительное, толстое, корчащееся, членистое существо, змеевидное, отливающее зеленым и золотистым цветами, толстое, как мурена, и извивающееся между окровавленных ног бедной женщины. Главная ведьма кивнула Алисии, которая медленно выступила вперед и бережно остановилась у ног своей матери. По следующему сигналу она подняла сверкающее дьявольское создание, которое распрямилось в тяжелое, широкое, похожее па сороконожку существо, такой величины, что я открыл рот от изумления. Алисия развернула скользкое чудовище, сверкающее сукровицей, и возложила его себе на плечи, точно это было боа из перьев. Выждав минуту, она обернулась ко мне с хитроватой улыбкой и спросила: «Хочешь подержать? Он ведь и твой тоже!» Я с отвращением отвернулся, а она пожала плечами и продолжила свое участие в церемонии, при этом толпа кланялась ей и ее единоутробному брату, сестре, или кому там еще, пояс из скорлупы — ее единственное украшение — издавал пустые звуки, бедра стройные, загорелые от многочасового пребывания на ступенях храма. Она шла, покачиваясь…»

Открытка № 22

Описание: Сверкающая сороконожка, возможно из золота, обмотавшая пьедестал из черного или какого-то другого темного дерева, последний инкрустирован драгоценными камнями и металлами. О размерах объекта можно судить по предметам, вделанным в цоколь: римским камеям, египетским скарабеям, монетам рухнувших империй и забытых королевств. Подлинный шедевр неизвестного золотых дел мастера, сравнимый разве что с солонкой Челлини.[46] Изображенное существо кажется живым.

Текст: «… вполне стоит того. Колкой и Харрисон мертвы, что стало с Полом, который все это придумал, не имею понятия. Меня подвергали самым ужасным мучениям, я видел самые страшные сцены, которые мало кто смог бы наблюдать, не потеряв рассудок. После всего, что я испытал, глубоко иронично, что я совершенно случайно только вчера обнаружил предмет, спрятанный в моих вещах. Теперь посмотрим, смогу ли я провезти его с собой в цивилизованный мир. Я не могу доверять Алисии, которая явно взяла себе в голову подняться до уровня главной священнослужительницы и хранителя насекомых. Во время последнего нашего разговора она вызывающе свесила свою стройную ножку с подлокотника золотого трона. Тщетно пытаясь сыграть на ее кровных чувствах, я напомнил ей о ее младшем брате, которого никто не видел уже несколько дней. Она небрежно бросила, что его перепродали в Занзибар (где, как я знаю, существует рынок рабов), чтобы он в конечном итоге исчез в одном из гаремов Аравийского полуострова. «Никогда не любила этого маленького зануду», — было ее замечание, так что глупо надеяться на какое-либо сочувствие с ее стороны. За мной очень тщательно следят. Может, они знают? Если я уберусь отсюда живым, это будет невероятная сенсация. Ожидая подходящего случая, я сейчас заняться ничем не могу, но попытаюсь хотя бы переправить эти тайком сделанные записки французскому вице-консулу в городе, где мы купили мулов. Он хороший человек, хотя и выпивает сверх меры…»

Остаются еще 52 открытки (см. фотокопии), которые хотя и представляют значительный интерес, но не имеют записей от руки, и поэтому не описаны здесь, за единственным исключением:

Открытка: не по порядку, то есть не пронумерована нами.

Описание: Фотографическая почтовая открытка наружной стены каменного здания. Его колоссальные размеры становятся очевидны, когда понимаешь, что маленькие точки и пятнышки на цоколе непонятного классического сооружения — это люди: по одному, группами, последние по большей части под навесами, установленными на ступенях. Внимание привлекает великолепный барельеф, покрывающий большую часть стены и изображающий, как может показаться, какие-то мифологические сцены, иконографическое значение которых непонятно. По характеру это гармоническое сочетание нескольких древних традиций: видны намеки на древнегреческий, индо-греческий стиль и даже следы стилей Юго-Восточной Азии. Цветовые контрасты указывают на то, что камень ярко выкрашен.

Сам барельеф: По-видимому, идет суд. На заднем плане серьезные бородатые мужчины в дорогих одеяниях, все в одинаковых позах, каждый — копия другого. И каждый держит квадратный предмет в форме ручного зеркала, разделенного на черное и белое поля. Они безучастно смотрят на человека, который привязан к доске, тогда как сказочное животное, получеловек-полунасекомое, с преобладающими признаками сколопендры, набросилось на него, как орел на Прометея, даже хуже. Справа, sop-trapposto,[47] стоит молодая священнослужительница или богиня, нагая, с цепочкой из бусин или скорлупы вокруг пояса, одной рукой она обнимает мерзкое существо. Чудовищная сороконожка, ростом примерно с нее, крепко прижимается к ней. Одной рукой девушка указывает на мужчину, подвергаемого мучениям. Выражение ее лица имеет сходство с некоторыми известными кхмерскими королевскими изваяниями. Она слегка улыбается, словно пребывает в экстазе.

Николас Ройл

Игра в прятки

Пер. Е. Коротнян

Николас Ройл живет с женой и двумя детьми в западной части Лондона, в Шепердс Буш.

Вот его слова: «Игра в прятки» повествует о родительских волнениях и предрассудках, с которыми я очень хорошо знаком. Лучшее произведение из всех, что я знаю, о страхах, связанных с благополучием детей, написал Алекс Хамилтон. Рассказ «Няньки» был опубликован в 1996 году в авторском сборнике «Злобный луч». Отыщите эту книгу, не пожалеете».

Рассказ «Игра в прятки» вышел в сборнике «Dark Terrors-6» под редакцией Стивена Джонса и Дэвида Саттона.

Это был способ провести время и развлечь малышей. Малыши. Когда я сам был маленьким, мне не нравилось это слово. Мне не нравилось, что меня называют «малышом». Когда у меня самого появились малыши, то я всегда говорил о них как о «детях», ни разу не сказал «малыши». Если уж быть совсем точным, я фанатично следовал этому правилу после рождения первенца, пока не родился второй. Второй и последний, должен добавить. Ничто так не высасывает из тебя энергию, как забота о малышах. Не поймите меня превратно: я бы ни за что не хотел ничего менять. Никогда бы не вернулся в прошлое, где у меня детей не было. После их появления жизнь моя невероятно преобразилась. Любой, у кого есть дети, скажет вам то же самое. За исключением алкоголиков, бессердечных типов или последних неудачников. Так что нет, я бы не хотел повернуть время вспять, но и других детей заводить не собираюсь. Я и так вымотан до предела, а кроме того, разве можно полюбить еще одного так же сильно, как этих двух? Впрочем, то же самое я думал после рождения первенца.

Харри, наш старшенький, сущее наказание, озорник каких мало, но я его обожаю. Иногда он ведет себя как ангел, но уже через минуту становится исчадием ада. Хотел бы я, чтобы он изменился? Не буду оригинальным, если скажу: «Нет». Я ни за что не хотел бы, чтобы он был другим. Однако от этого стандартного ответа становится тошно. Не нужно быть гением, чтобы так ответить. Конечно, я хотел бы, чтобы он был другим. Я бы предпочел, чтобы он все время вел себя хорошо. Жизнь для меня стала бы легче, вот и все. Но он такой очаровательный в своих проказах, и, если, став послушным, он утратит хоть крупицу этого очарования, тогда — нет, не хочу, чтобы он менялся.

Он забавный. Иногда состроит такую рожицу или выкинет такое коленце, на какие четырехлетний, по моим представлениям, и не способен. Настоящая обезьянка. Я люблю его, как… в общем, никакого «как» не может быть. Я люблю его больше всего в этой жизни. Но это было еще до того, как появилась на свет его сестренка. Теперь я люблю ее так же сильно, как и его. Я совсем спятил из-за любви к ней. И если наши отношения не столь сложны и многогранны, как мои отношения с Харри, то это только потому, что у него два года форы. Наш с ней диалог не такой изощренный, но все же мы разговариваем. Она говорит все время, с каждым днем прибавляя новые слова. Несколько месяцев, пока остальные двухлетки уже вовсю лопотали, Софи хранила молчание. Она указывала пальчиком, она плакала, но почти никаких слов не произносила. Затем ее как будто прорвало. Сейчас она знает даже те слова, которые, по моим понятиям, знать не может. Каждый день она удивляет меня новым словом. Каждый день самое длинное предложение, на какое она способна, становится длиннее. А еще она самая красивая маленькая девочка, какую вы когда-либо видели (пошла в свою мамочку — мою жену — Салли), впрочем, все родители так говорят.

Иногда, когда я беру обоих на прогулку, я забываю, что, пока веду Харри за руку, Софи сидит у меня на плечах, и на меня тут же накатывает тошнотворная паника. Где она? Где я ее забыл? Увижу ли ее снова? Конечно, увидишь, она у тебя на плечах, недотепа ты эдакий. Это все равно как искать очки. Не говорите, что с вами никогда такого не было, что вы не тратили добрых четверть часа на поиск очков, чтобы потом в конце концов обнаружить их у себя на лбу.

Но эти мгновения, когда я забываю, что дочка рядом, и не знаю, где она, напоминают мне о времени, когда Харри был маленький. Я имею в виду, совсем маленький, примерно месяцев трех от роду. Когда отцовство было все еще в новинку, когда, бывало, обернешься и увидишь, как он лежит в своей плетеной, колыбельке, и слегка вздрогнешь от неожиданности, потому что ты забыл, ты забыл, что у тебя малыш… или ребенок.

В то время я терзался страхом, что однажды загляну в плетеную колыбельку, а его там не окажется. Не то чтобы он мог выбраться или выкатиться из нее, нет, не мог, а просто его там не окажется. Что каким-то образом я вернусь в свое прежнее бездетное состояние. Молниеносно сделаю шаг назад. Вот у меня есть ребенок, а через секунду его нет. Все это не имело никакого смысла, разумеется, но в первые месяцы после рождения ребенка в голове так и роятся мысли, не имеющие никакого смысла.

В тот день я присматривал за обоими малышами. Салли задержалась на работе па каком-то собрании. Харри канючил, требуя общества Агнес, одной из своих маленьких подружек. Хотел, чтобы та пришла в гости. Или чтобы мы отправились к ней. Мы не можем этого сделать, объяснил я, потому что родители Агнес пригласили нас к себе на следующий день. Ты должен дождаться приглашения, пояснил я. Нельзя самому навязываться.

Родители Агнес были нашими хорошими друзьями и жили всего через две улицы. Чтобы прекратить нытье Харри, я решил позвонить и пригласить их к нам. Оказалось, что мама Агнес, Сиобхан, сидит на том же самом собрании, что и Салли. Они работали в одной фирме. Поэтому папа Агнес, Уильям, приглядывал за дочкой. Он даже пошутил, что мир перевернулся: жены на работе, а мы сидим дома, нянчим младенцев.

Потом он объяснил, что пытается закончить какой-то собственный проект и собирается отправить дочь пораньше спать. Тогда я предложил взять на себя заботы об Агнес, пока он доканчивает работу. «Я верну ее вам через часок-другой», — сказал я. «Вы уверены?» — спросил он. «Без проблем, — сказал я. — Она очень покладистая девочка».

Уильям завез Агнес, и она радостно юркнула в дверь, предвкушая игры с Харри и Софи. Уильям окликнул дочку, надеясь на прощальный поцелуй или объятие, но ее уже и след простыл. Я увидел, как он слегка огорчился, и понял, что он сейчас чувствует, но я также знал, что он испытает облегчение, ненадолго сбагрив Агнес и получив возможность поработать или просто немного oiдохнуть. Я запер за ним дверь на замок: мои малыши были приучены, что нельзя оставлять дверь распахнутой настежь. Агнес тоже наверняка это знала, но излишняя осторожность никогда не помешает. Итак, я остался один на один с тремя крохами, которых нужно было веселить, по крайней мере до прихода Салли. «Без проблем», — сказал я по телефону Уильяму. Я любил Агнес почти так же, как своих собственных детей. Почти. Всегда есть это «почти». Любовь, которую питаешь к своим собственным малышам, другая. Она инстинктивная, за своих родных детей ты готов любому глотку перегрызть. По отношению к другим ты не чувствуешь такой яростной потребности их опекать, просто сознаешь ответственность.

— Давайте поиграем в прятки, — предложил я.

— Ура! — закричали ребятишки и запрыгали. — Поиграем в прятки. Сыграем в прятки!

— Кто хочет спрятаться первым? — спросил я.

— Я! — последовал дружный хор.

Когда Харри впервые начал играть в прятки, ему было два с половиной года, может быть три, и всякий раз он сообщал, где намерен затаиться. «Я спрячусь под кровать», — говорил он, и приходилось разъяснять, почему так играть не годится. Позже он просто закрывал глаза, веря, что с закрытыми глазами не только он ничего не видит, но и его не видит никто. В конце концов он уловил суть и начал проявлять в игре смекалку. Так наловчился, что его и вправду нельзя было найти первые две или три минуты. Только во время этой игры, если не считать сна, от него можно было добиться больше десяти секунд тишины. По этой причине мы поощряли прятки.

Софи еще только училась играть, точно как Харри в ее возрасте. Что касается Агнес… то мне предстояло еще узнать, насколько хорошо она освоила игру.

— Итак, кто спрячется первым? — повторил я вопрос, словно сам не знал.

Все трое закричали: «Я!» — и подняли вверх ручки, но по опыту я знал, что если первым не будет Харри, то никакой игры не получится. Он надуется, будет искать кое-как, и все расклеится.

— Ладно, Харри первый, — сказал я, жестом и голосом останавливая все протесты. — Остальные будут считать до десяти.

— До двадцати! — прокричал он, взлетая вверх по лестнице.

Я принялся громко считать, чтобы заглушить его топот, девочки присоединились ко мне. Софи от волнения подпрыгивала. Она только недавно научилась подпрыгивать и старалась делать это при любой ситуации, когда, как ей казалось, уместно было попрыгать.

— Двадцать! — прокричали мы, деря глотки. — Мы идем искать, кто не спрятался, мы не виноваты.

В доме стояла мертвая тишина. Молодец мальчишка.

— Что, если нам сначала заглянуть на кухню, — предложил я, — вдруг ему удалось прокрасться мимо, пока мы стояли с закрытыми глазами?

Девочки дружно закивали, и я повел их на кухню, пахнувшую луком и бараньими котлетами. На конфорке дымилась большая сковородка с чили. Я заранее побеспокоился об ужине для нас с Салли, чтобы спокойно поесть перед телевизором, когда дети уже будут в кроватках. Дверца холодильника представляла собой коллаж художественных открыток, магнитиков с йогуртовых упаковок и выставочный стенд семейных фотографий. В углу, в двадцать третий раз за этот день, стерео проигрывало альбом с детскими песенками.

— Похоже, его здесь нет, — сказал я. — Поищем в столовой?

Проходные столовая и гостиная выглядели так, как обычно выглядят, когда оба малыша просидели дома больше получаса. Словно циклон разворотил все ящики, коробки и шкафы, где хранятся игрушки. Разгул телепузиков, кукол Барби, танков и кубиков. Маски Скотта Трейси и леди Пенелопы. Собранные конструкторы. Модели британских и гоночных машин (переходят от отца к сыну). Плюшевые мишки, тряпичные куклы и десятки всевозможных мягких игрушек. Моим малышам не было равных в умении учинять беспорядок. Сам Карлсон мог бы ими гордиться.

— Здесь его тоже нет, — сказал я, заглянув под кофейный столик и за диван. — Поищем наверху?

— Да!

Наверху мы осмотрели комнату Софи. Недавно мы сняли боковую сетку с ее кроватки. Теперь она могла выбираться из постели и бродить ночью по дому, что было все-таки лучше, чем кому-то из нас отправляться к ней, если она начинала плакать. Пусть лучше сама к нам приходит.

В комнате Софи его тоже не оказалось.

К этому времени девочки успели проверить ванную. Дальше следовала комната Харри. В последнее время сын пристрастился к раскрашиванию, вырезанию и наклеиванию. Его шедевры заняли каждый свободный дюйм на стенах. На полу возвышалась небольшая горка изрезанной бумаги, оставшейся после последнего сеанса с детскими тупыми ножницами. Я быстро заглянул под кровать, но увидел только пластмассовый ящик на колесиках, набитый, как я знал, всякими тряпками, костюмами Бэтмана, старыми шарфами и прочей ерундой. Мальчика не оказалось ни в стенном шкафу, ни в гардеробе.

Девочки теперь громко выкрикивали имя Харри, радуясь тому, что не могут его отыскать. Мы быстро, но тщательно осмотрели нашу с Салли спальню. Там его тоже не было. Пришлось подняться еще выше. На верхнем этаже располагались мой кабинет, еще одна ванная и комната для гостей. Как только мы заглянули во все три комнаты, я начал всерьез удивляться, где он может быть. Мне пришло в голову, что есть крошечный шанс, что он проскользнул мимо нас, пока мы находились в его комнате, и прокрался вниз. Хотя я не мог представить, как бы он проделал этот трюк. Все равно я сбежал вниз и вновь проверил каждый угол. Времени на это ушло немного, я давно изучил все излюбленные места для прятанья. Вернувшись наверх, словно коп с ордером на обыск, я обошел все комнаты, мысленно ставя крест на каждой двери: палочка на входе и палочка на выходе. Вновь поднявшись на третий этаж, я в конце концов признался себе, что не на шутку обеспокоен.

Харри, конечно, хорошо играл в прятки, но не настолько же! Как могло случиться, чтобы в доме, который я знал как свои пять пальцев, мальчик сумел исчезнуть без следа? Я приказал себе успокоиться и подойти к делу методично. Уйти из дому он не мог — парадная и задняя двери были заперты, как и все окна. Дверь в подвал была закрыта на засов. Правда, дверь в кладовку, оставшуюся после переделки чердака, заперта не была, но ее загораживал старый, замызганный диван в моем кабинете, и никто из детей никогда не проявлял к ней ни малейшего интереса. Я взглянул на Софи и Агнес. Глаза их горели от возбуждения. Софи подпрыгивала, выкрикивая имя брата.

— Следуйте за мной, — сказал я.

Что-то подтолкнуло меня в третий раз проверить его комнату. 'Гам я опустился на четвереньки и выдвинул из-под кровати пластиковый ящик для игрушек.

Вот он где, забился в дальний угол, едва дышит, боясь шевельнуться. Наши взгляды встретились, и он заулыбался.

Харри вылез, а я схватил его и прижал к себе так крепко, что он даже взвыл от боли.

Я потерял всякий вкус к пряткам, но дети, естественно, нет. Софи настаивала, что пришел ее черед прятаться. Я понимал, что если сейчас остановлю игру, то быть беде, поэтому мы начали считать до двадцати, пока она ковыляла прочь. Не прошло и двадцати секунд, как мы нашли ее — предательски хихикающий комочек под пуховым одеялом в нашей с Салли спальне.

По справедливости я должен был теперь отправить Агнес прятаться, несмотря на то что устал невероятно и мечтал спуститься на кухню, открыть баночку пива и послушать новости по радио, а детям включить мультканал — пусть себе поваляются перед телевизором. До прихода Уильяма или Салли оставалось еще добрых четверть часа.

— … восемнадцать, девятнадцать, двадцать.

Первое, что сделал Харри, — заглянул под свою кровать. Я заметил, что мы наверняка бы услышали, если бы она спряталась там, а ведь до нас не долетело ни звука. Ей удалось выскользнуть из комнаты и спрятаться, не дан нам ни одной зацепки.

Харри погнал нас обыскивать комнату мамочки и папочки.

Софи моментально повторила, что он сказал, только в более сжатом виде, когда все слова сливаются и сказанное можно расшифровать, только если запомнить чью-то предыдущую фразу.

Агнес не оказалось в комнате мамочки и папочки. Мы все трое снова вскарабкались на верхний этаж. Комната для гостей, ванная, мой кабинет — везде пусто. Спустились на второй этаж. Ванная, комната Софи — в обеих никого. Тогда мы передислоцировались вниз, Харри бежал впереди, чтобы первым найти Агнес. Ее не было ни в гостиной, ни в столовой, ни на кухне. Выйдя в холл, я заметил ее туфельки у входных дверей. Она сняла их, как только вошла в дом.

Я проверил замки на дверях и окнах, после чего мы снова помчались на второй этаж. Я заглянул под каждую кровать, за все портьеры, не пропустил ни одного шкафа. Я присоединил свой голос к голосам Харри и Софи. Я кричал, что ее папочка сейчас придет за ней и что он не захочет задерживаться. Пора выходить. Она победила. (Нет, я победил! — запротестовал Харри.) Ну давай же, выходи, Агнес!

Я побежал на верхний этаж, не дожидаясь Харри и Софи. Быстро сдвинул диван в кабинете, рванул на себя дверцу кладовки и осветил внутренность фонариком. Рыболовные снасти, рулоны киноплакатов, елочные украшения, стопки использованных конвертов, чемоданы со старой одеждой, которую жалко выбросить, но никакой маленькой девочки, никакой Агнес. Я заглянул под стол, за огромные тома на нижней полке книжного шкафа, в угол между приемником и радиатором. Выбегая из кабинета, я столкнулся с Софи, которая как раз входила. Она упала и разревелась, но я помчался дальше, в гостевую спальню. Сорвал простыни с кровати, отодвинул от стены телевизор. В примыкающей ванной рывком отдернул занавеску для душа.

Спускаясь по лестнице через три ступеньки на нижний этаж, я услышал, что теперь ревут оба малыша. В нашей спальне я опустошил корзину с грязным бельем, растеребил все платья в гардеробе Салли. Заставил себя остановиться и уставился в огромное зеркало на тот случай, если смогу в нем заметить какую-то упущенную из виду деталь. Метнулся в комнату Софи, залез на стул и открыл дверцу шифоньера с постельным бельем.

Я обшарил весь дом, заглянул в каждый угол, но не нашел девочку. Она исчезла.

В дверь позвонили. Комната Софи выходила на лестничную площадку, поэтому мне была видна входная дверь. Сквозь матовое стекло я разглядел, что это была не Салли. В любом случае она воспользовалась бы ключами. Это был Уильям.

Нэн Фрай

Сказка про волка

Пер. С. Степанова

Нэн Фрай родилась в Миссури, детство провела в Коннектикуте. Окончила Йелъский университет (магистерская и докторская степени), в настоящее время преподает в колледже гуманитарных наук и дизайна Коркоран в Вашингтоне. Нэн Фрай — автор двух поэтических сборников: «Say What I Am Called» (переводы с англосаксонского) и «Releaming the Dark». Кроме того, ее стихи публиковались в таких журналах, как «The Wallace Stevens Journal», «Poet Lore», «Plainsong».

…Голодал я.

Вы убили всех оленей,

лес мой вырубили и распахали.

Утащил я ягненка,

я — пес сатанинский, убийца,

мишень для ваших камней,

ваших ядов и ружей, и ваших сказок.

Вы поймали волчонка, привязали

к столбу, он скулил, а когда

его мать прибежала на зов,

вы ее застрелили.

И в меня вы стреляли. Пули

избежав, попал я в капкан,

железные челюсти крепки,

не разжать их моими.

Пришлось лапу отгрызть.

Кровавый огрызок

остался в железных зубах.

Уже без волчат, без волчицы, без стаи,

без лапы, один-одинешенек,

я встретил ее.

Ел я мышей,

за кроликом

не побегаешь.

Зная, что вырвет,

с голоду

ел я траву,

чтоб хоть как-то унять

боль в животе.

Мягонькая была она — ягненок

без шерсти. Хотел я

загрызть ее сразу,

но бабушку тоже хотел.

Мои челюсти взяли обеих,

как железный капкан.

Наконец-то наевшись, уснул я.

Охотник вспорол мне живот,

вынул обеих, а живот мне

камнями набил. Умер я, говорят.

Однако, услышав о детях,

которым камни на ужин дают,

знайте: я с вами, я — Голод.

Элизабет Хэнд

Наименьшие козыри

Пер. М. Куренной

В настоящую антологию включено исследовательское эссе Элизабет Хэнд «Генри Дарджер наизнанку», но настоящую славу писательнице принесли ее художественные произведения. То, что эта слава заслуженна, как нельзя лучше демонстрируют «Наименьшие козыри» — роскошная современная фэнтези о магии, присущей книгам и картинам.

В Уединенном Доме на стене висит забранная в рамку поблекшая вырезка из журнала «Лайф» почти полувековой давности; статья сопровождена цветной фотографией красивой коротко стриженной блондинки с лукавыми серыми глазами и густо накрашенными малиновой помадой полными губами. Она одета в красно-белую полосатую блузку с вырезом «лодочкой». Женщина держит в руке лупу и рассматривает огромное насекомое: использующийся в качестве школьного пособия пластмассовый муляж обычного муравья, Formica componatus, установленный на высокой стопке детских книжек с картинками. На корешке каждой книги можно прочесть названия, выполненные знакомым рубленым шрифтом, и рисунок, закодированный в подсознании нескольких поколений детей: изображение пучеглазого муравья, который с озадаченным видом отводит усики чуть в сторону, словно безуспешно пытаясь принять сигнал какой-то далекой радиостанции. «Мудрая Тетушка или Мудрый Муравей? — гласит надпись под фотографией. — Блейк Э. Тан изучает друга».

Эта женщина — всеми любимая детская писательница и художник-иллюстратор, Блейк Элеонор Тан, которую близкие друзья называют Блеки. А книги — шесть томов знаменитого «Мудрого Муравья», американские, английские и переводные издания. «Мудрый Муравей», «Отважный Муравей», «Любознательный Муравей», «Formi Sage», «Weise Ameise», «Una Ormiga Visionaria». Позади Блеки виднеется фигурка пробегающего по комнате полутора-двухгодовалого ребенка, взятая не в фокусе. Можно различить короткие светлые волосы малышки, подстриженной «под пажа», и крохотную ручонку, походящую на снимке на расплывчатого мотылька в полете. Эта маленькая девочка со стрижкой а-ля Принц Валиант в статье названа удочеренной племянницей мисс Тан, но на самом деле является внебрачной дочерью Блеки, Айви Тан. Это я.

«Здесь, в своем тихом убежище на острове, — начинается статья, — Блейк Элеонор Тан сотворит мир, в котором живут миллионы».

Блеки часто спрашивали, почему она поселилась на Аранбега. Моей матери было недостаточно поселиться просто на острове. Уединенный Дом стоял на островке посреди Зеленого пруда. Так что мы жили на острове посреди острова.

«Почему я живу здесь? Да потому что волшебницы всегда живут на островах, — обычно отвечала она, смеясь. Если собеседник нравился Блеки, она добавляла: Ох, ну вы знаете: Цирцея, Каллипсо, Озерная Леди…»

Потом она улыбалась ей или изредка ему своей коронной насмешливой улыбкой (один уголок рта чуть приподнят) и низко наклоняла голову: золотистая челка падала на глаза, и вы видели только улыбку.

— Так улыбаются тигрицы, — однажды сказала мне Катрин в бытность мою подростком. — Всякий раз, когда видишь такую улыбку, знай: она до поры до времени.

— А потом что? — спросила я.

Но к тому моменту она уже переключила внимание снова на мою мать: солнце для гномона Катрин, прекрасную ослепительно-яркую планету, вокруг которой все мы вращались.

В любом случае я понимала значение улыбки Блеки. Своими любовными похождениями она прославилась даже на Аранбега. Однако на протяжении нескольких десятилетий их старательно скрывали от читателей, большинство которых полагало (как и замышлялось), что Блейк Э. Тан — мужчина. Вышеупомянутая статья в «Лайфе» произвела фурор среди тех, кто еще не знал правды. Моя мать всегда оставалась для меня просто Блеки, как и для всех других. Когда мне стукнуло девять, она сообщила мне, что приходится мне не теткой, а матерью, и в доказательство предъявила мое свидетельство о рождении, выданное в бостонском госпитале.

— Не вижу смысла врать. Однако будет удобнее, если ты по-прежнему будешь называть меня Блеки. — Она затушила сигарету о подметку своей теннисной тапочки и бросила окурок через перила веранды в Зеленый пруд. — Никого не касается, кто ты такая. Или кем я прихожусь тебе, коли на то пошло.

Вот и все дела. Сведения о моем отце не держались в тайне от меня; они просто не имели значения — во всяком случае, в понимании Блеки. Лишь однажды она сказала, что он был очень молод.

— Просто мальчишка. Немногим старше, чем ты сейчас, Айви.

Ребенок, да и только.

— Он так и не понял, что произошло, — подтвердила мамина подруга Катрин, а Блеки посмотрела на нее страшными глазами.

Мне никогда не приходило в голову ставить под сомнение поступки матери, как никогда не приходило в голову спрашивать с нее за двуличность, которую она проявляла тогда или впоследствии. Дело в том, что я обожала Блеки. Все обожали. Она была красива и умна, своенравна и богата и предпочитала соблазнять, а не убеждать. Когда соблазнить не удавалось (что случалось редко), она не считала зазорным прибегнуть к насильственным мерам вполне пристойного толка, включающим обильные возлияния и содействие одной-двух привлекательных подруг.

Книги о Мудром Муравье она написала и проиллюстрировала еще до своего тридцатилетия. К тридцати годам они принесли ей значительное состояние. У Блеки были толковый литературный агент по имени Летиция Торн и очень толковый консультант по финансовым вопросам по имени Уильям Данлап, которые позаботились о том, чтобы моей матери никогда больше не пришлось работать, если не захочется.

А Блеки и не хотела работать. Она хотела соблазнить невестку Данлапа, двадцатидвухлетнюю светскую львицу из Далласа по имени Катрин Май Мосс. Женщины сбежали на Аранбега, скалистый, сильно вытянутый в длину островок в нескольких милях от побережья Мэна. Там, посреди озера, на поросшей лиственницами и папоротником скале они построили сказочный коттеджик немногим больше трейлера, в котором приехали из Техаса. В домике были две маленькие спальни, гостиная, крохотная кухонька и тянущаяся по всему периметру здания галерея, откуда открывался чудесный вид на серебристую гладь Зеленого пруда. Там имелись чугунная дровяная печь для отопления и приготовления пищи, керосиновые лампы и маленький ручной насос в кухонной раковине. Ни электричества, ни телефона. Воду для питья качали из озера и очищали, выдерживая в допотопном отстойном баке, который опорожняли раз в год.

Они назвали коттедж Уединенным Домом, по имени крохотного домика, где жил Мудрый Муравей со своими друзьями, Кузнечиком и Пчелкой. Сюда к ним наведывались друзья Блеки, представители артистической богемы Нью-Йорка и Бостона, писатели из Мэна и родственники Катрин, шумные компании богатых наследниц скотопромышленников, оппозиционно настроенные нефтяные магнаты, вылетевшие из университетов Новой Англии недоучки, хиппи первой волны, уклоняющиеся от службы в армии пацифисты, которые все по очереди сидели со мной, когда Блеки уезжала на Крит, в Лондон или Тауз[48] в поисках нового любовного приключения. Конечно, в конце концов Катрин каждый раз находила ее и привозила обратно домой. В детстве мне казалось, что моя мать играет с Катрин в прятки в масштабах всего мира, причем последняя всегда водит. Когда они вдвоем возвращались в Уединенный Дом, я тоже неизменно получала какой-нибудь приз. Разноцветную карту Калифорнии на белой простыне; ангольские барабаны из кожи ящериц; пенковую трубку с чашечкой, вырезанной в виде головы Ричарда Никсона.

— Тебе никогда не придется уезжать отсюда, чтобы увидеть мир, Айви, — однажды сказала Блеки, подарив мне выполненный на коре рисунок маори с изображением стилизованной пчелы. — Он сам явится тебе во всем своем многообразии, как явился мне. Моей матери было тридцать семь, когда родилась я; она родила поздно и тогда состояла в так называемом бостонском браке. Они с Катрин и сейчас вместе, две старые женщины, ныне живущие в богатом поселке для престарелых под Роклендом и больше не шокирующие общественность. Они рассказали о своих отношениях в одной из серий «Американской жизни», и моя мать принимает активное участие в местных передовых проектах, устраивая благотворительные чтения «Монологов вагины» и подписывая экземпляры «Мудрого Муравья» для Роклендского общества жертв домашнего насилия. Катрин помирилась со своими родственниками и получила в наследство ранчо под Голиадом, куда они вдвоем иногда выезжают зимой. Книги о Мудром Муравье теперь рассматриваются в контексте американской лесбийской литературы середины двадцатого века, каковое обстоятельство страшно раздражает мою мать.

— Я писала «Мудрого Муравья» для детей\ — восклицает Блеки всякий раз, когда заходит разговор на означенную тему. — Это детские книги, — говорит она с таким возмущением, словно кто-то по слепоте своей принял черный цвет ее почтового ящика за красный. — Я вас умоляю!

Конечно, Мудрый Муравей навсегда останется просто муравьем — мудрым, смелым, любознательным, добрым, неугомонным, готовым прийти на помощь, как и сама Блеки, которая в свои восемьдесят два по-прежнему красива, эффектна, великодушна, любознательна и отважна, но редко (если вообще когда-нибудь) спокойна. У нас с ней вышла размолвка, когда я установила в Уединенном Доме солнечные батареи.

— Ты портишь дом. В нем изначально не предполагалось электричества…

К тому времени Блеки и Катрин жили в симпатичном благоустроенном коттедже в Пенобскот-Филдз. Я обвела взглядом комнату — рабочий кабинет Блеки, маленький, но со вкусом обставленный: лампа Густава Стикли, отреставрированная одним музейным работником из Фарнсворта; на столе дубового дерева светится монитор ноутбука, с динамиками и миниатюрным CD-драйвером.

— Ты права, — сказала я. — Я просто перееду сюда к вам.

— Это не…

— Блеки. Для работы мне необходимо электричество. Генератор слишком сильно шумит, моим клиенткам не нравится. И он обходится слишком дорого. Мне нужно зарабатывать на жизнь…

— Тебе не нужно…

— Я хочу зарабатывать на жизнь. — Я помолчала, стараясь успокоиться. — Послушай, ну разве не здорово проложить там проводку и все такое прочее? Мне установят устройства для преобразования солнечной энергии в электрическую, вот увидишь — это будет круто.

Так оно и оказалось. Коттедж выходит фасадом на юг. Два ряда солнечных элементов на крыше и несколько запасных под галереей; несколько дней, потраченных на прокладку проводки — и я отлично устроилась. Я оставила в гостиной книжные стеллажи, теперь заполненные в основном моими книгами и раритетными первыми изданиями, которые я выпросила у Блеки. «Четыре квартета» Элиота и несколько книг Теодора Ретке; «Гормен-хаст»; томик Леонарда Баскина с дарственной надписью «Блеки от автора». Одну спальню я оставила в первозданном виде: широкая дубовая кровать ручной работы, с хитроумным ящиком для постельного белья под ней, и книжные полки по стенам. На полке над изголовьем кровати стояли мои любимые книги: все шесть томов «Мудрого Муравья» и пять томов незаконченного цикла романов Уолтера Вердена Фокса под общим названием «Пять окон, одна дверь».

Вторую спальню я переоборудовала под рабочий кабинет. Я установила там чертежный и световой столы, автоклав, тумбочку под ультразвуковой очиститель и сушилку. Еще там находятся дополнительный силовой трансформатор, питающий мою машинку и прочую аппаратуру, столик для инструментов, где лежат паяльники, иглы и зажимы. Высокий стальной медицинский шкаф с таким запасом дезинфицирующих средств, бинтов, резиновых перчаток и кровоостанавливающих тампонов, которого хватило бы для небольшой больницы. Навесной шкафчик, где хранятся мои карандаши, тушь и ацетаты. И пластиковые колпачки от бутылок, предназначенные для разноцветных красок, которыми я наполняю резервуар машинки. Тоненькая сточная трубка отведена в специальный бачок, который я отвожу на роклендскую мусорную свалку раз в месяц, когда все отвозят туда пустые жестяные банки. На книжной полке стоят альбомы с моими рисунками и книги по искусству: тибетские дела, наскальные рисунки из пещеры Шове, японские гравюры на дереве.

Никакой китчухи, никаких «флэшек» в рамках, никаких поддельных альбомов. Если клиентка заказывает «флэшку», я отправляю ее в Рокленд или Бангор. Я работаю с клиенткой, если она отчетливо представляет, что ей надо, или приносит какой-нибудь оригинальный эскиз. Но всех, жаждущих наколоть на своем теле вставшего на дыбы единорога, харлейские языки пламени, мистера Идеального Мужчину или логотип группы «Грейтфул Дед», я отсылаю в другие салоны.

Я не нуждаюсь в рекламе. Мое предприятие существует за счет устных рекомендаций друзей и немногочисленных постоянных клиенток здесь, на Аранбега. Но в большинстве случаев женщина, желающая воспользоваться моими услугами, должна испытывать достаточно сильное желание, чтобы потратить шестьдесят пять долларов на паром, по меньшей мере пару сотен на татуировку и еще три сотни на проживание в гостинице «Аранбега», если она опоздает на последний паром или если выполнение заказа займет больше дня. Не говоря уже о стоимости ужина из толстого бифштекса с гарниром и плате человеку, который возьмется отвезти ее домой. Я не позволяю останавливаться в Уединенном Доме никому, помимо старых знакомых, то есть женщин, с которыми я имела отношения в прошлом и которые обычно в любом случае не желают ночевать со мной под одной крышей. Сью — исключение. Но Сью теперь встречается еще с одним человеком, тоже специалистом по профзаболеваниям из Пенобскот-Филдз, и потому приезжает сюда не так часто, как прежде.

Это меня вполне устраивает. Все мои клиенты — женщины. В большинстве своем они делают татуировку в ознаменование некоего эпохального события в жизни, как, например, окончательный разрыв с мерзавцем-любовником, склонным к насилию; развод после многих лет несчастливого брака; психологическое восстановление после изнасилования. Исцеление от рака груди (я часто делаю татуировки на груди), первый выезд в свет или рождение ребенка. Иногда в ознаменование какой-нибудь годовщины. Высокое эмоциональное напряжение держится в моем кабинете часами, если не целыми днями; оно исчезает с уходом клиентки, но вполне удовлетворяет мою потребность в эмоциональном общении, и так минимальную.

По правде говоря, моя работа удовлетворяет и мои сексуальные потребности тоже; по крайней мере, мое инстинктивное стремление к физическому контакту. Я всю жизнь работаю с кожей: подхватываю ладонью грудь, растягиваю кожу большим и указательным пальцами и выкалываю на ней иголкой нитевидные линии, проходясь желтой тушью поверх фиолетовых вен, превращая зарубцевавшиеся шрамы в свернутых кольцами змей, яркие крылья бабочки, языки пламени или фениксов, восстающих из бело-голубой кучки пепла; либо рисуя секретные карты с изображением потайных фотов и горных ущелий, речушек и волн, набегающих на отлогие берега размером не больше подушечки моего большого пальца. Подушечка моего большого пальца прижимает кожу в одной точке, указательный палец в другой; лишь тонкая пленка латекса отделяет плоть клиентки от моей. Машинка приглушенно жужжит и дает короткий сбой при первом соприкосновении иголки с телом, и женщина непроизвольно вздрагивает — независимо от того, насколько хорошо она подготовилась и сколько раз уже сидела вот так, под часто прыгающей иголкой, от уколов которой на коже выступают едва видимые капельки крови, сразу промокаемые бумажными полотенцами. Громко включенная музыка никогда полностью не перекрывает ровное гудение машинки. Больничные запахи дезинфицирующих средств, крови, антибактериальных мазей, латекса.

И пота. Тяжелый запах, подобный запаху оплавленного металла: запах страха. Он неудержимо истекает из женщины, словно кровь; зрачки у нее расширяются, и я явственно чую запах, даже если она лежит совершенно неподвижно, даже если она набивала татуировки достаточно часто, чтобы сохранять самообладание, какое сохраняю я, когда прохожусь иголкой по своему собственному телу. Она боится, и я знаю это; прыгающая иголка снова и снова прокалывает туго натянутую белую кожу.

Вечерами после работы меня не особо тянет на общение.

Предчувствие возникло у меня за день до того, как мне в руки попали Козыри. Сью вечно посмеивается надо мной, но зря: я никогда не ошибаюсь в таких случаях. Странное чувство начинает разрастаться во мне, словно меня надувают, как воздушный шарик; в голове легкость и холодок, на периферии зрения сверкающие точки. Вне всяких сомнений, не сегодня-завтра кто-то внезапно явится ко мне, либо я получу письмо или послание по электронной почте от человека, о котором не вспоминала последние десять лет; либо увижу что-то эдакое — норку, американского лося, мигрирующих молодых угрей, — но я точно знаю: произойдет какое-то событие.

Пожалуй, мне даже не стоит ничего рассказывать Сью. Она всегда говорит, что это — проявление болезни, что-то вроде ауры перед эпилептическим припадком.

— Принимай свои чертовы таблетки, Айви. Они все-таки предупреждают развитие болезни на ранних стадиях; принимай свой ксанакс!

Умом я все понимаю, умом-то я понимаю, что она права. И все дело в цепи нейронов, взрывающихся в моем мозгу, словно связка петард со слишком короткими запалами. Но я никогда не сумею объяснить Сью, каким мне видится окружающий мир во время подобных состояний; как небо светится зеленым не только в сумерках, но весь день напролет; как порой я вижу звезды в полдень, яркие искорки в поднебесье.

Я находилась в садике перед Уединенным Домом, срезала цветы для Блеки. Розовые и белые галактики: ранние астры, зеленовато-голубые и розовато-лиловые; благоухающие белые флоксы с липковатьши стеблями, обсыпанными под бутонами зелеными тлями, что походят на крохотные капельки росы. С противоположного берега озера донесся тревожный писк бурундука. Я подняла глаза: в дюжине ярдов от меня, у самой воды сидела рыжая лиса. Она ухмылялась мне; я видела тонкую полоску черной кожи вокруг пасти и сверкающие желтые глаза, словно освещенные изнутри свечами. Она сидела прямо и наблюдала за мной, по-кошачьи подергивая пушистым хвостом с белым кончиком.

Застыв на месте с охапкой астр в руках, я удивленно уставилась на нее, а через пару секунд сказала: «Привет-привет. Ну и чего тебе здесь надо?»

Я думала, при звуках моего голоса лиса испугается и убежит, но она не шелохнулась и продолжала наблюдать за мной. Я снова принялась срезать цветы и укладывать в плетеную корзину, а потом выпрямилась и бросила взгляд на берег. Лиса оставалась на прежнем месте; желтые глаза блестели в свете августовского солнца. Внезапно она вскочила и пристально посмотрела прямо на меня, чуть наклонив голову набок, словно собака, ожидающая, когда с ней пойдут гулять.

Она тявкнула — резкий жутковатый звук, похожий на крик младенца. По спине у меня побежали мурашки. Лиса по-прежнему смотрела на меня, но теперь с легкой тревогой, плотно прижав уши к треугольному черепу. Прошла минута. Потом с горы Кэмерон донесся ответ: резкое тявканье тоном повыше, перешедшее в протяжный фальцет. Лиса стремительно развернулась (будто перекувырнулась в невысокой траве) и стрелой помчалась вверх по склону холма, к березовой роще. В считанные секунды она скрылась из виду. В лесу слышалась лишь лихорадочная трескотня белок, а когда четвертью часа позже я вытащила плоскодонку на противоположный берег озера, в воздухе витал терпкий мускусный аромат, похожий на запах давленого винограда.

Я села на последний паром, идущий в Порт-Саймз, вместе с несколькими поздними отпускниками не из местных, загорелыми и шумными, которые свешивались за поручни и размахивали мобильниками в попытке поймать сигнал с одной из вышек на материке.

— Нам ни за что не снять номер, — с упреком выговаривала одна женщина своему мужу. — Я же говорила тебе, чтобы ты велел Марисе забронировать место перед отъездом…

В Порт-Саймзе я первой сбежала по трапу и направилась к чрезмерно разросшимся кустам дикого шиповника, возле которых в прошлый раз оставила машину Катрин. Сплошь усыпанные красными плодами ветки щетинились острыми колючками, темно-зеленые листья уже начали желтеть, и на лобовом стекле машины лежало несколько желтых буковых листьев. Выезжая на шоссе, я увидела тысячи желудей, похожих на зеленовато-бронзовые стеклянные шарики, рассыпанные по гравийной дороге. На островах лето затягивается на несколько лишних недель, порой задерживаясь в зонах неподвижных масс прогретого воздуха, теплых течений и серых туманов до середины октября. Здесь, на материке, уже стояла осень.

В воздухе слышался терпкий винный аромат, напомнивший мне о лисе. Направляясь в глубину полуострова к Рокленду, я чувствовала запах горящих листьев и влажный запах дыма, извилистой струйкой выползающего из трубы, бездействовавшей с весны. Клены начинали менять зеленый цвет на бледно-золотой и розовато-красный. Последние несколько недель шли дожди; одни крепкие заморозки — и листва запламенеет. На сиденье рядом со мной стояли в глиняном кувшине цветы для Блеки, обернутые толстым полотенцем. Одни крепкие заморозки — и этот букет станет последним, срезанным нынешней осенью.

Я уже доехала до главной автомагистрали, когда ощутила первые подземные толчки паники. Я специально не принимала никаких таблеток, — от них меня клонит в сон. Я бы не смогла вести машину, и Сью пришлось бы встречать меня у парома. Я бы заснула еще прежде, чем мы добрались до ее дома. Узкая шоссейка закончилась, и я увидела на перекрестке зеленый дорожный знак со стрелками, указывающими на восток и на запад.

«ТОМЛСТОП» «ОУЛЗ-ХЕД» «РОК71Ш1Д»

Я повернула направо. Далеко впереди я видела рассеченную длинным острым мысом синевато-серую гладь залива Пенобскот, яркие белые огни Рокленда и крохотное темное пятнышко на расстоянии многих-многих миль отсюда, похожее на отпечаток пальца на вечереющем небе.

Аранбега. Я покинула остров.

Ужас накатывает на меня внезапно, как я ни старалась бы подготовиться и сколько бы раз ни переживала подобное прежде: обжигающий порыв студеного ветра; ощущение, будто вокруг головы стягивается железный обруч. Я начала задыхаться, сердце бешено заколотилось, и холод разлился по телу. За окнами автомобиля стояли сентябрьские сумерки; фонари в пригородных парках Рокленда пронизывали своими лучами тонкую золотисто-лиловую пелену тумана, но воздух в машине почернел, моя кожа стала ледяной. А внутренности сжигал огонь. Футболка насквозь промокла от пота. Я заставила себя дышать — мерно вдыхать и выдыхать — и все повторяла в уме: ты не умираешь, никто не умирает от этого, сейчас все пройдет, все пройдет…

— Черт! — Я судорожно вцепилась в руль и медленно проехала мимо работающего допоздна магазинчика Паффина, мимо авторемонтной мастерской Мичелина и молочного кафе. Миновала один светофор, потом другой. Ты не умрешь, никто не умирает от этого; просто не смотри на залив.

Я попыталась сфокусировать взгляд на деревьях — двух огромных дубах, еле различимых впереди, за которыми расчистили участок земли, чтобы построить там мойку для машин. Это 'просто симптом, ты реагируешь на симптомы, никто не умирает от этого, никто. Остановившись на красный свет, я лихорадочно схватила мобильник и позвонила Сью.

— Я возле бюро ритуальных услуг. — Только не смотреть на бюро ритуальных услуг. — Я буду через пять минут…

Позади меня притормозил джип. Я уронила трубку, борясь с приступом тошноты, и резко свернула на боковую улицу. Ноги у меня дрожали, и я не чувствовала педалей. Как я могу вести машину, если у меня онемели ноги?

Джип повернул следом за мной. Я затряслась всем телом, ударила по газам слишком сильно — и машина рванула вперед и подскочила, наехав колесом на поребрик тротуара. Джип пронесся мимо: расплывчатое серое пятно, на мгновение заслонившее все поля зрения. Слезы застилали глаза, затрудненное дыхание с шумом вырывалось из груди. Я проехала последние несколько сотен ярдов до дома Сью.

Она стояла на подъездной дорожке, все еще держа трубку в правой руке.

— Не надо, — сказала я.

Я открыла дверцу, поставила ноги на землю и свесила голову между колен, с трудом подавляя позывы к рвоте. Когда Сью двинулась ко мне, я выставила вперед ладонь, и она остановилась, но чуть слышно вздохнула. Краем глаза я видела смиренно поджатые губы и пузырек с лекарством в левой руке.

Приезжая навестить мать, раньше я обычно останавливалась у Сью, и мы с ней спали вместе — не столько в память о прошлом, сколько из желания поддержать некую связь, одновременно более глубокую и менее прочную, чем любая близость, возникающая в процессе разговоров. Слова, которые я должна помнить; кожа, которую я не могу себе позволить забыть. Женское тело неизменно возбуждает меня, маленькие влажные губы; дыхание мое учащается, горячие волны пробегают по рукам, ногам, спине. Даже когда Сью начала встречаться с другой, мы с ней частенько укладывались в широкую кровать с плетеными спинками. Коты спрыгивали на пол и лежали там, похожие на кучу старого серого белья на выброс; тихо играло радио: «Чай и апельсины», «Гораздо больше».

— Думаю, тебе лучше лечь на кушетке, — сказала Сью тем вечером. — Лекси не устраивает такое положение дел, и…

Она вздохнула и бросила взгляд на мою маленькую кожаную сумку, в которую едва помещалась смена белья, расческа, зубная щетка, бумажник и потрепанное дешевое издание книги «Лорка в Нью-Йорке».

— И пожалуй, меня тоже. Больше не устраивает.

Я плотно сжала губы и уставилась на глиняный кувшин с цветами на кофейном столике.

— Ладно, — сказала я.

Я избегала встречаться с ней взглядом. Я не хотела доставлять Сью удовольствие, обнаруживая свои чувства.

Но конечно, Сью не станет торжествовать или злорадствовать. Она опечалится; возможно, слегка раздражится.

— Все в порядке, — после непродолжительной паузы сказала я и криво улыбнулась, взглянув на нее. — Мне в любом случае рано вставать.

Она без улыбки смотрела на меня, полными сожаления темно-карими глазами. Какая бездарная жизнь! — прочитала я мысли Сью. — Какая пустая одинокая жизнь!

Мир видится мне таким: прекрасным, жестоким, холодным и неподвижным. О да, в нем происходят разные круговращательные процессы, вещи претерпевают изменения: облака, листья.

Землю под буками из года в год устилают, слой за слоем, буковые орешки, и она постепенно становится ужасной, черной, жирной землей, кишащей личинками, многоножками и нематодами, изрытой мышиными норками. Мелкие животные умирают, мы умираем; игла движется по медово-золотистой коже, и кожа становится черной, красной или фиолетовой. Веснушка или родинка превращается в глаз; в свой срок глаз превращается в земляного червя.

Но в такого рода перемены, в которые верит Сью, — Позитивные Перемены, Эмоциональные Перемены, Культурные Перемены, — я не верю. В детстве я думала, что мир действительно меняется: когда-то, много лет назад, разноцветные вереницы гостей, протекающие сквозь Уединенный Дом, внушали мне уверенность, что Внешний Мир точно так же меняет наряды — от строгих черных костюмов и цветастых домашних платьев до бархатных плащей и алых визиток; толпы детей и подростков в узорчатых расшитых штанах и украшенных перьями головных уборах, босоногие и голорукие, готовятся к войне. Я одевалась, как они — вернее, они одевали меня, пока Блеки курила и потягивала лимонный коктейль с виски, а Катрин подсыпала зерно в птичьи кормушки и подкладывала дрова в дровяной ящик. А потом однажды я покинула дом, чтобы увидеть мир.

Это была всего лишь РАХШ — Род-айлендская художественная школа, — которая должна была бы показаться мне хорошим местом, просто Отличным Местом. Дэвид Бирн с несколькими своими сокурсниками играл у кого-то на дому; другие студенты выезжали в Бостон и Нью-Йорк, поселялись в трущобах Альфа-бет-сити, в квартирах с унитазами прямо на кухнях, и накачивались наркотиками под завязку — но они жили деятельной жизнью, насыщенной событиями: закладывали бас-гитары, чтобы купить камеры «хасселблад»; учились правильно держать татуировочную машинку в задней комнатушке на Сент-Марк-плейс; наряжались домохозяйками и пять часов кряду снимали человека, лежащего на смертном одре, в то время как свеча догорала и оплывала, растекаясь красной блестящей лужицей воска, а в соседней комнате раздавался смех. Тогда так не казалось, но сейчас, когда видишь отснятые моими сокурсниками фильмы и фотографии, записанные ими виниловые сорокапятки и созданные ими инсталляции, понимаешь: они жили полноценной жизнью, хотя тогда так не казалось.

Я так жить не могла. Знаю, это моя проблема. Я еле дотянула до конца семестра, поехала домой на рождественские каникулы и уже не вернулась обратно. Долгое время это не имело значения (возможно, никогда не имело), поскольку у меня по-прежнему оставались друзья — люди, навещавшие меня, даже когда Блеки и Катрин уезжали на ранчо или путешествовали по Франции. То есть в известном смысле Блеки оказалась права: мир действительно сам приходил ко мне.

Только я-то прекрасно все понимала.

В субботу у Сью выходной. Она проработала в Пенобскот-Филдз одиннадцать лет и заслужила право на нормальные выходные. Я не собиралась портить ей отдых. Я встала рано, еще до семи, накормила котов, выпила кофе и вышла на улицу.

Я направилась пешком в центр. В прошлом Рокленд был одним из самых вонючих городов в Штатах. Птицефабрика и рыб-заводы; дурные запахи и гнилостный смрад, распространяющиеся от торгового порта. Сейчас все изменилось, конечно. Теперь здесь находится известный музей, и в помещениях продовольственных лавок, опустевших после закрытия заводов, открылись разнообразные бутики. В настоящее время в городе работает лишь один консервный заводик, который расположен за станцией Стейт-Гард, на Тилсон-авеню. И только когда дует ветер с залива, вы слышите тяжелый запах рыбных костей и гниющей наживки, перебивающий аромат жареных кофейных зерен и выхлопных газов.

В центре было почти безлюдно. Несколько человек сидели за столиками у кафешки «Секонд Рид» и пили кофе. Я вошла внутрь, взяла кофе с круассаном, а потом вышла на улицу и неторопливо направилась к заливу. Почему-то, когда я прогуливаюсь пешком, вид моря обычно не повергает меня в смятение. По-видимому, здесь все дело в замкнутом пространстве машины или автобуса; все дело в стремительном движении и в сознании, что где-то там, снаружи, есть другой мир; в сознании, что Аранбега плывет там в жемчужно-голубой дымке, а я здесь парю в черноте, вдали от своего безопасного убежища, не чувствуя своего тела, словно астронавт в открытом космосе, задыхаясь и зная, что рано или поздно этот кошмар закончится.

Но в тот день, стоя на причале с пропитанными креозотом деревянными сваями и глядя на оранжевые апельсинные корки, тихо покачивающиеся на черной воде, на кружащих над заливом чаек… в тот день я чувствовала себя совсем неплохо. Я выпила кофе, съела круассан, подбросила последний кусочек хрустящей корочки в воздух и пронаблюдала за чайками, которые с пронзительными сварливыми криками устремились за ним. Я взглянула на часы. Без малого восемь, все еще слишком рано, чтобы идти к Блеки. Она любила поспать, а Катрин любила утренние тишину и покой.

Я двинулась обратно к Главной улице. На ней уже появились первые редкие автомобили, люди отправлялись за покупками в супермаркет Шоу и торговый центр Уол. Я остановилась на углу в ожидании зеленого сигнала светофора, бросила взгляд на витрину ближайшего магазинчика и увидела объявление за стеклом:

Ежегодная дешевая распродажа при Епископальной церкви Св. Бруно состоится в субботу 7 сентября, с 8 до 15 часов.

Ланч подается с 11:30

В прошлом на месте Пенобскот-Филдз простирался широкий, поросший люпинами луг, который начинался сразу за церковью Святого Бруно. Близость последней служила одной из причин, побудивших Блеки и Катрин перебраться именно в этот поселок для престарелых. В церковь я не хожу, но летом усердно бегаю по мелким распродажам домашнего имущества в Рокленде. После Дня труда они устраиваются редко, но распродажа при церкви Святого Бруно вполне компенсирует данное обстоятельство. Я порылась в сумке, проверяя, на месте ли мои бумажник и чековая книжка, а потом торопливо зашагала по улице, чтобы успеть к самому открытию.

Там уже выстроилась очередь. Среди собравшихся я узнала пару перекупщиков и нескольких завсегдатаев, которые приветливо кивали и улыбались мне. Здание церкви Святого Бруно построено в конце девятнадцатого века в стиле поздней неоготики по проекту Халберта Листона. Деревянно-кирпичные перекрытия, сложенные из местного сизовато-серого камня стены, крытая шиферной плиткой крыша. Разумеется, распродажа устраивалась не в самой церкви, а в примыкающем к ней здании церковной общины — с белеными каменными стенами, таким же деревянно-кирпичным вторым этажом и окнами, затейливо оплетенными лозами отцветающего ломоноса и увядшего виргинского плюща.

— Восемь часов! — добродушно крикнул кто-то в начале очереди. Бобби Дэй, седеющий хиппи, владелец букинистического магазина в Кэмдене. — Пора открываться!

Пожилая женщина выглянула в окно, в последний раз окинула взглядом собравшуюся толпу и кивнула. Дверь открылась. Толпа разом хлынула вперед, раздался смех, гул возбужденных голосов, кто-то крикнул: «Марж, берегись! Они идут!» Потом я оказалась внутри.

В передней части зала стояли длинные столы с постельным и столовым бельем, окруженные женщинами, уже набравшими полные охапки фланелевых простыней и расшитых скатертей.

Я скользнула беглым взглядом по столам, а потом быстро осмотрела мебель. Весьма недурственные вещи: кресло с откидной спинкой и съемными подушками, старая дубовая скамья-ларь, несколько плетеных стульев, прялка. Община Епископальной церкви всегда устраивала качественные распродажи — не в пример местному Обществу домохозяек или безвестным церковным приходам, разбросанным вдоль дороги на Уоррен.

Но Уединенный Дом уже был битком набит моими собственными недурственными вещами подобного рода, не говоря уже о трудностях с доставкой на остров. Поэтому я направилась в глубину зала, где Бобби Дэй уже рылся в стоящих на полу ящиках с книгами. Мы обменялись приветствиями; Бобби улыбнулся, но не оторвал взгляда от книг. Из уважения к нему я не стала задерживаться там и прошла в дальний угол помещения. У заваленного разным хламом стола стоял старик в холщовом фартуке с поблекшим силуэтом святого Бруно.

— Все вещи из первых рук. — Он обвел рукой сборную солянку из глиняных пивных кружек, разномастного столового серебра и коробок из-под обуви, до отказа заполненных свечами, пуговицами, баночными крышками. — Все по доллару.

Я усомнилась, что хоть один предмет здесь стоит больше пятидесяти центов, но кивнула и медленно двинулась вдоль стола. Бульонная чашка с обитыми краями, несколько уродливых стеклянных пепельниц. Поношенные детские шапочки с отрезанными завязками. Игра-головоломка. Пока я рассматривала выставленные на продажу вещи, к столу торопливо подошла плотная женщина с суровым неулыбчивым лицом и битком набитой холщовой сумкой — краем глаза я увидела тусклый блеск меди и олова, а также темно-зеленый глянец глазурованной керамической вазы Теко, очень симпатичной. Перекупщица. Избегая моего взгляда, она потянулась жадно трясущейся рукой к предмету, который я не заметила: потемневшей от времени серебряной фляге, спрятанной за составленными одна в другую пластиковыми корзинками для пасхальных яиц.

Я постаралась не поморщиться. Я на дух не переношу перекупщиков, по жизни движимых жаждой наживы. Сегодня к вечеру она отполирует флягу, нацепит на нее ценник и выставит на продажу за семьдесят пять долларов. Я быстро двинулась к концу стола. Женщина устремляла на меня напряженный взгляд всякий раз, когда я останавливалась и нерешительно протягивала руку к какому-нибудь предмету; как только я трогалась с места, она хватала и бегло осматривала вещь, привлекшую мое внимание, а потом все повторялось по новому кругу. Через несколько минут я круто развернулась, собираясь отойти от стола, но в последний момент заметила фиолетово-оранжевый сверток, засунутый в чашу из пирексного стекла.

— Сам не знаю, что это такое, — сказал старик, когда я вытащила сверток из чаши. Рядом со мной выросла перекупщица с алчно горящим взором. — Дамский шарфик, наверное.

Увесистый пакетик размером чуть больше моей ладони: прямоугольных очертаний предмет, завернутый в сложенный в несколько раз цветастый шарф и туго перевязанный бечевкой. Ткань обтрепалась по краям, но на ощупь походила на тонкую шерсть. Вероятно, здесь хватит на миленькую наволочку. Завернутый в шарф предмет был твердым, но не лишенным известной гибкости. Я взвесила его на ладони: знакомая тяжесть.

Колода карт чуть крупнее обычной. Я посмотрела на перекупщицу, наблюдавшую за мной с неприкрытой тревогой.

— Я беру это, — сказала я и вручила старику доллар. — Спасибо. Тень разочарования пробежала по лицу женщины. Я улыбнулась, наслаждаясь моментом низменного торжества, и ушла прочь. От дверей здания к парковочной площадке тянулся нескончаемый поток людей, несущих лампы, подушки и битком набитые сумки. Церковные колокола прозвонили половину девятого. Блеки уже проснулась. Я убила еще минут десять, прогуливаясь по территории церкви, мимо ухоженного сада лекарственных растений и клумб желтых хризантем. За аккуратно подстриженной живой изгородью я обнаружила статую святого Бруно, стоящего в дозоре над гранитной скамьей. На нее-то я и уселась со своим новоприобретенным сокровищем и попыталась развязать узелок на свертке.

Поначалу я подумала, что мне следует просто разорвать чертову тряпку или сначала добраться до коттеджа Блеки и там перерезать бечевку ножом. Пакетик был перевязан очень туго, и я никак не могла развязать узел. Местами ткань когда-то намокла, а потом села — все равно, что отдирать сухую штукатурку со стены.

Но мало-помалу мне удалось вытащить из-под бечевки один уголок шарфа, осторожно за него дергая; и через десять минут я уже могла свободно развернуть загадочный предмет. Волной поднялся слабый аромат, похожий на запах трубочного табака с легкой примесью ванили. Потрепанная ткань казалась скользкой на ощупь, словно некогда была пропитана потом или росой. Я принялась осторожно разворачивать шарф, аккуратно разглаживая складки, и вскоре увидела, что в нем завернуто.

Да, колода карт, перехваченная аптечной резинкой. Резинка лопнула, едва я к ней прикоснулась, и на скамью плавно слетел клочок бумаги. Я подняла его; на нем было накорябано карандашом: «Наименьшие Козыри».

Я нахмурилась. Большие козыри — это фигурные карты, составляющие главные арканы Таро: Колесница, Маг, Императрица, Верховный Жрец. Восемь-девять лет назад я встречалась с женщиной, у которой было достаточно современных колод Таро, чтобы выстроить всю структуру общества Нового Золотого Века. Марксистские Таро, лесбийские Таро, африканские, дзен-буддистские и мормонские; Таро ангелов и мудрых млекопитающих, ядовитых змей и улыбающихся мадонн; Таро Элистера Кроули и Ширли Маклейн; ужасные феминистские Таро котов. В колоду входит двадцать два больших козыря, а меньшие козыри аналогичны пятидесяти двух картам обычной колоды плюс четыре дополнительные карты с фигурой рыцаря.

Но наименьшие козыри? Словосочетание казалось знакомым, но я никак не могла вспомнить, откуда оно мне известно. Я уставилась на клочок бумаги с наспех нацарапанными буквами, потом отложила его в сторону и рассмотрела колоду.

Толстые карты на ощупь напоминали старый ворсистый картон. На рубашках у всех был отпечатан один и тот же замысловатый рисунок: колеса, похожие на шестерни старомодного механизма зубчатой передачи. Типографские краски примитивные, никаких оттенков и полутонов; изначально яркие основные цвета — красный, желтый и синий — теперь выцвели и превратились в бледно-розовый, серовато-золотистый, похожий на цвет размазанной пыльцы, и тускло-голубой. Я отнесла карты к началу или середине девятнадцатого века. Характер рисунков наводил на мысль о детских иллюстрированных книжках того времени, с картинками одновременно живыми и статичными, слегка зловещими — словно иллюстраторы старались скрыть свой истинный замысел от недостаточно вдумчивого зрителя. Я ухмыльнулась, с удовольствием вспоминая, как вырвала колоду из цепких лап старьевщицы, а потом перевернула карты лицом вверх.

Лицевая сторона у них оказалась пустой. Я недоуменно потрясла головой и разложила карты веером на скамейке. У некоторых уголки были аккуратно обрезаны, но у других словно отхвачены тупыми маникюрными ножницами с загнутыми концами. Прищурившись, я принялась разглядывать одну из карт в попытке понять, не соскоблено ли с нее печатное изображение. Поверхность шероховатая, испещренная крохотными черными и серыми пятнышками, но похоже, на ней никогда ничего не изображалось. Я не видела никаких следов клея или лака, никаких следов типографской краски или цветной бумаги.

Значит, карты бракованные. Очевидно, типограф выбросил колоду за негодностью. Даже самый ушлый антиквар не сумел бы выручить за нее больше двух долларов.

Очень жаль. Я собрала карты в стопку и уже начала заворачивать в шарф, когда вдруг заметила, что одна из них толще прочих. Я вытащила ее из колоды и увидела, что это не одна карта, а две слипшиеся. Я отложила остальные карты в сторону, заботливо прикрыв цветастым шарфом, а потом осторожно просунула ноготь большого пальца между двумя слипшимися. Все равно что разъединять пластинки слюды. Ближе к центру картон склеился крепче, и, если переусердствовать или поторопиться, карты просто порвутся.

Но медленно, очень медленно они начали отделяться одна от другой. Возможно, помогло тепло моих рук или внезапное воздействие влажного воздуха. Так или иначе, я вдруг обнаружила, что держу по карте в каждой руке. — О!

Восклицание невольно вырвалось у меня, поскольку они поистине вызвали восторг. Две крохотные, великолепно отпечатанные живописные миниатюры, похожие на средневековые гобелены или полотна Брейгеля, мельком увиденные сквозь круглое окно-розетку. На одной карте пестрели многочисленные крохотные фигурки — мужчины и женщины, человек на носилках, разные животные: собаки, пляшущие на задних лапах; длинношеие журавли; крабы, воздевающие клешни к небу, где проплывали крылатые воздушные корабли и взрывались солнца, — а сверху на все это смотрел обрамленный ресницами глаз, подобный огромному солнцу. На другой карте изображалась лишь одна фигура: обнаженный мужчина стоял на коленях лицом к зрителю, но с низко опущенной головой — вы видели лишь широкую спину, прорисованное в виде тонкого полумесяца основание шеи и гриву темных волос, падающих на землю перед ним. Кожу мужчины покрывал узор из золотых листьев; земля под ним была тускло-зеленая, как старое бутылочное стекло, а небо за ним — шафранного цвета, со светлым пятном над самым горизонтом, похожим на восходящее солнце или кончик пальца. Сердце у меня забилось, слишком часто и слишком сильно, но на сей раз не от страха, нет.

Наименьшие Козыри. Выражение употреблялось (всего один раз) в первой главе незаконченного последнего тома из цикла романов под общим названием «Пять окон, одна дверь». Я вспомнила это внезапно, как вспоминаешь впечатления раннего детства: запах ноготков над головой; синяя плюшевая собачка с одним стеклянным глазом; слабый солнечный свет, сочащийся сквозь щель в оконной раме с заиндевевшим стеклом. Рот у меня наполнился слюной, и я ощутила вкус кислых вишен, соли и мускуса, как в первый раз, когда мой язык исследовал девичью промежность. Теплый ветерок шевельнул мои волосы.

Я услышала далекий смех: гулкий низкий звук, превратившийся в эхо церковных часов, отбивающих девять.

«Тарквин доставал карты из парчового мешочка, только когда убеждался, что Мейбл спит крепким сном рядом с ним. Теплое тело Мейбл под скомканными нечистыми простынями источало запах дрожжей и известковой воды; в комнате царил полумрак, и потому, когда Тарквин подносил к ее губам карты, одну за другой, он видел, как оживают изображения на них, словно она дышала на разрисованное морозными узорами оконное стекло: Спасение Утопающего, Фейерверк, Последний Осенний Лист, Эрмалчио и Слезница, Чудовищная Селитра, Земляной Орех, Вдова — все изображения на картах Наименьших Козырей оживали от дыхания спящей Мейбл».

Даже сейчас я помнила эти слова наизусть. Иногда, мучаясь бессонницей, я лежала в постели и по памяти повторяла про себя текст романов, начиная с первого тома — «Первое окно: любовь собирает рябину» — с описанием сцены лишения Мейбл девственности, произведшей на меня самое тягостное впечатление при первом прочтении. Лишь позже, в двадцать с лишним лет, когда я уже перечитала книги в шестой или седьмой раз, до меня дошло, что данная сцена является пародией на сцену обольщения из «Риголетто». Таким образом книги Уолтера Вердена Фокса облегчили для меня путь во взрослую жизнь и оказались полезными во многих других отношениях. Влюбленность в безнадежно больную маленькую Клайти Уинтон и глубокая скорбь об ее смерти; мой первый сексуальный опыт, когда я мастурбировала в память о сумасшедшем брате Тарквина, овладевшем спящей Мейбл; осознание, что некоторые слова, встречающиеся в рассказе о любовной связи Мейбл с актрисой немого кино Нолой Флинн, обозначают вещи, которыми я сама иногда занималась с подругами, пусть и отдают затхловатым лавандовым запахом чердака: трибадия, сладостные забавы, растворенные врата Венеры.

Мать никогда не заводила со мной разговоров о сексе, любви, страдании, терпении. Вероятно, она считала, что одного ее примера достаточно; и вполне возможно, в случае с любым другим человеком так оно и было бы. Но я никогда не видела свою мать несчастной или испуганной. Первый приступ случился со мной вскоре после того, как меня бросила Джулия Садах. Джулия, разделившая мою жизнь на До и После. И хотя в то время я обливала презрением любого, кто видел связь между этими двумя событиями — нашим расставанием и моим нервным срывом, — теперь я понимаю, что она действительно существовала. В романах Фокса любовные истории иногда заканчивались плохо, но какие бы полезные уроки ни содержались в них, я все равно оказалась не готовой к потрясению, вызванному уходом Джулии.

Это произошло одиннадцать с лишним лет назад. Конечно, я еще до сих пор не оправилась от шока полностью. Она до сих пор снится мне: густые черные волосы, струившиеся между моими пальцами подобием толстых промасленных веревок; бронзовая кожа, тускло сиявшая, точно ягоды зрелого мускатного винограда; вкус губ. Маленькие губы, меньше моих, отдававшие сигаретным дымом, грушанкой, чайным маслом, кориандром. Сны каждый раз разные, но все они заканчиваются одинаково: как закончилось все на самом деле. Джулия упаковывает вещи, собираясь вернуться в свою роклендскую квартиру, и поднимает на меня взгляд; руки у нее голые, и я вижу под локтем свои же ученические татуировки: виноградные лозы, стилизованные орнаменты. Еще там наколото мое имя и ее — если знаешь, где искать. Она трясет головой с видом печальным, но немного насмешливым. «Ничего не было, Айви».

— Как ты можешь говорить такое? — Эта часть сна тоже всегда остается неизменной, хотя наяву я мысленно произношу тысячу других слов. — Шесть лет! Да как ты можешь говорить такое, черт побери?

Джулия просто трясет головой. Ее голос начинает слабеть, заглушённый резким жужжанием татуировочной машинки; ее образ рассыпается на фрагменты, татуировки на груди распадаются на крохотные пятнышки света, черные и красные точечки уколов. В трубке заканчивается тушь.

— Я о другом. Ты просто не понимаешь, Айви. Тебя не было. Тебя. Никогда. Не было.

Потом я просыпаюсь, охваченная такой паникой, словно нахожусь в комнате, где секунду назад взорвалась бомба. Только там никакой бомбы нет. Взрывается что-то у меня в голове.

Тогда еще никто не объяснил природу этого явления: внезапного сбоя в работе нервных клеток и нейронов, болезненно-сильной реакции организма на него; никто еще не объяснил, каким образом одно незначительное событие вдруг попадает в паутину дендритов и аксонов и вызывает мощный выброс кортизона и адреналина в кровь, в свою очередь пробуждающий огромного черного паука, который выскакивает из своего укрытия и хватает меня, — и я не вижу и не чувствую ничего, кроме леденящего страха и всепоглощающего ужаса, ибо весь мир отравлен укусом кошмарного насекомого. Противоядия нет. На самом деле вся болезнь является лишь набором симптомов: учащенный пульс, затрудненное поверхностное дыхание. Лекарства от этой болезни нет; есть лишь химические препараты, снова погружающие паука в сон. Возможно, частое нанесение татуировок на собственное тело (как безграмотная акупунктура) поспособствовало развитию у меня такой сверхчувствительности, вызвало непроизвольную биохимическую реакцию нервной системы, лишь усугубляющую мое положение.

Никто не знает. И Фокс никогда не писал в своих книгах о подобных вещах.

Я уставилась на карты с рисунками, зажатые в руках.

Фокс жил недалеко отсюда, в Тенантс-Харбор. Моя мать водила с ним знакомство задолго до моего рождения. Он был гораздо старше Блеки, но в те дни — задолго до появления электронной почты и дешевых серверов удаленного доступа — писатели и художники ездили на сколь угодно далекие расстояния, чтобы пообщаться с собратьями по духу, и уж конечно, гораздо дальше, чем от острова Аранбега до Тенантс-Харбор. На моей памяти именно тогда моя мать впервые произвела на меня по-настоящему сильное впечатление, какое, по всеобщему мнению, должна была производить постоянно. Она нашла меня в гамаке читающей «Любовь собирает рябину».

— Ты читаешь книгу Берди. — Она наклонилась, чтобы поднять мой пустой стакан из-под лимонада.

— Уолтера Вердена Фокса, — педантично поправила я.

— О, я знаю. Он любил, чтобы его называли Берди. Его сына тоже звали Уолтером. Все звали мальчика Уолли. Я водила с ним знакомство.

Позади меня церковные колокола пробили четверть десятого. Блеки уже встала и ждет моего прибытия. Я аккуратно положила две карты в колоду, завернутую в пестрый шарф, засунула сверток в сумку и направилась в Пенобскот-Филдз.

Когда я вошла, Блеки и Катрин сидели в крохотной столовой. На столе лежала вчерашняя «Нью-Йорк Тайме» и стояли тарелки с остатками завтрака.

— Ну как? — спросила мать, поднимая седые брови и устремляя на меня спокойный взгляд серых глаз. — Тебя вырвало?

— Ох, прекрати, — сказала Катрин.

— На сей раз нет. — Я наклонилась и поцеловала мать, а потом повернулась к Катрин: — Я зашла на распродажу при вашей церкви — и потому опоздала.

— Ох, я же собиралась отдать им свои шмотки! — Катрин встала, чтобы налить мне кофе. — Я отнесла туда несколько коробок всякой всячины, а про шмотки забыла. У меня целая сумка вещей; и несколько гермесовских шарфов, помимо всего прочего.

— На твоем месте я не стала бы отдавать шарфы. — Блеки легонько похлопала ладонью по столу, призывая меня сесть рядом с ней. — Комиссионный магазин в Камдене предоставляет хороший кредит за них. Этот свитер я купила там. — Она дотронулась до ворота сизовато-серого вязаного свитера, с тремя перламутровыми пуговицами. — Овечья шерсть. «Бонвит Теллер». Они давно закрылись. Наверное, кто-то умер.

— Да перестань ты, честное слово, — сказала Катрин. Она вручила мне кружку кофе. — Можно подумать, нам нужен кредит для покупки одежды.

— Послушайте, — сказала я. — К слову о шарфах…

Я вытащила из сумки пестрый сверток и положила на стол, отодвинув в сторону тарелки с остатками завтрака. По лицу Блеки промелькнула тень удивления, а потом она прищурилась и с выжидательным видом подалась вперед. Когда я развернула шарф, клочок бумаги упал на стол, рядом с рукой моей матери. Она поскребла по столу шишковатыми пальцами и наконец схватила бумажку.

— Не вижу, что здесь написано. — Она поправила очки и нахмурила брови, силясь разобрать каракули.

Я положила колоду на шарф, а потом толкнула ее через стол. Две карты с рисунками я оставила у себя и теперь осторожно засунула в задний карман, стараясь не помять. Остальные лежали аккуратной стопкой перед Блеки.

— Наименьшие Козыри. — Я указала на клочок бумаги. — Тут написано.

Она внимательно взглянула на меня, потом на карты.

— Ты о чем? Это колода карт.

— Это написано на бумажке: «Наименьшие Козыри». Не знаю, помнишь ли ты, но в одной из книг Фокса, в первой главе, есть такая сцена… Наименьшими Козырями он называет колоду карт Таро, которой пользуется один из персонажей. — Я пододвинулась поближе к матери и указала на клочок бумажки, зажатый у нее между большим и указательным пальцами. — Я хотела посмотреть, сумеешь ли ты разобрать, что тут написано. Ты ведь знала Фокса. Не узнаешь почерк?

— Почерк Берди? — Мать потрясла головой и поднесла бумажку к самому носу. В такой же позе много лет назад она сидела перед фотографом из журнала «Лайф», когда рассматривала через лупу Мудрого Муравья, только на сей раз она казалась озадаченной и даже сбитой с толку. — Не знаю. Не помню.

Я на мгновение испугалась, что именно сейчас, в самый неподходящий момент, Блеки начнет терять память, отдаляться от нас с Катрин. Но нет. Она повернулась к Катрин и спросила:

— Куда мы положили те папки? Когда я просматривала письма послевоенных лет? Ты помнишь?

— По-моему, они в твоей комнате. Хочешь, чтобы я принесла?

— Нет, нет… — Блеки встала, отстранив меня, и направилась в свой кабинет, придерживаясь по пути рукой за спинку стула, кухонную стойку и стену.

Катрин посмотрела ей вслед, потом перевела взгляд на безобидный клочок бумаги, а потом подняла глаза на меня.

— Что это? — Она дотронулась до уголка шарфа. — Где ты их раздобыла?

— Купила на распродаже. Они были завернуты в шарф, и я не знала, что внутри, пока не вышла и не развернула сверток.

— Кот в мешке. — Катрин подмигнула мне. Она по-прежнему каждый четверг укладывала свои серебристые волосы в пышную, покрытую лаком прическу, какую носила в дни своей далласской бурной молодости, — но не в местной парикмахерской, а самом дорогом салоне Кэмдена. Она делала и маникюр, хотя уже не могла носить на изуродованных артритом пальцах любимые перстни, бриллиантовые и аквамариновые, и кольцо с изумрудом, которое ей подарила моя мать, когда они только познакомилась. — Я удивляюсь, что ты купила кота в мешке, пчелка Айви.

— Я и сама себе удивляюсь.

— А вот и я. — Блеки прошаркала обратно в комнату и тяжело опустилась в кресло. — Сейчас посмотрим.

Она постучала пальцем по столу, отчего клочок бумаги затрепыхался, словно раненый мотылек, а потом протянула мне конверт:

— Открой, пожалуйста, голубушка. У меня такие неловкие руки.

Стандартного размера конверт, вскрытый, с напечатанным прыгающими буквами адресом:

«Мисс Блеки Тан,

Уединенный Дом, остров Аранбега, штат Мэн».

В одном углу, рядом с почтовым индексом наклеена четырехцентовая голубая марка, выцветшая от времени. В другом углу напечатан обратный адрес: «У. Б. Фокс, Санд-Хилл-Роуд, Т. Харбор, штат Мэн».

— Взгляни на письмо, — приказала Блеки.

Я послушно вытащила письмо из конверта, развернула и пробежала взглядом по написанным от руки строчкам до подписи в самом низу. Синие чернила; похожий на мышиный хвостик росчерк после последней «и». «Твой любящий Берди».

— По-моему, почерк тот же. — Я повнимательнее присмотрелась к буквам, стараясь не вникать в содержание письма. Оно в любом случае казалось скучным: что-то про собаку, снегопад и застрявшую в снегу машину; и «Скорей бы наступило лето, по меньшей мере, тогда мы снова сможем ездить в гости друг к другу». «Меньшей». Я взяла клочок бумаги, чтобы сравнить написание «меньше в одном и другом слове.

— Ну да, точно, — сказала я. Я заметила еще одну вещь. Я поднесла письмо к лицу и понюхала. — И знаете, что еще? Я чувствую запах. Письмо пахнет трубочным табаком. И шарф тоже.

— «Боркум Риф». — Мать состроила гримасу. — Ужасная дрянь с приторным запахом. Я терпеть его не могла. — Она посмотрела на меня, прищурив серые глаза, но не лукаво, а задумчиво. — Мы были добрыми друзьями. Я и Берди. Милейший человек.

Катрин кивнула.

— Но болезненный.

— Да, болезненный. Под старость он бы совсем захирел, верно? — Они с Катрин переглянулись, две пышущие здоровьем старухи, а потом мать взглянула на меня. — Я помню, как ты любила книги Берди. Теперь я жалею, что мы с ним не переписывались чаще. Я бы отдала тебе его письма, Айви. Раз или два в год он всегда приезжал к нам погостить. Летом.

— Но только до смерти сына, — добавила Катрин. Блеки потрясла головой.

— Да, только до смерти Уолли. Бедный Берди.

— Бедный Уолли, — поправила Катрин.

Вот почему Фокс не закончил последнюю, пятую книгу своего цикла романов. Его сын погиб в Корее. Я знала это; и это был один из действительно интересных, даже трагичных фактов биографии Уолтера Вердена Фокса. Подробная биография Фокса вышла в свет в семидесятых, когда его книги приобрели второстепенный культовый статус, чему поспособствовали успех Толкина и Мервина Пика и недолговечная мода на серийные издания в одинаковых бумажных обложках. «Александрийский квартет», «Дети насилия», «Танцы под музыку времени». Цикл романов «Пять окон, одна дверь» никогда не пользовался особой популярностью, несмотря на восторженные отзывы о нем таких известных людей, как Анаис Нин, Тимоти Лири и Верджил Томпсон, которых самих теперь затмили более яркие молодые звезды.

Фокс умер в 1956-м. Еще до моего рождения. Я не могла знать его лично.

Однако, как ни странно, именно он сделал меня такой, какая я есть. Ну, наверное, не меня саму. Но он, безусловно, изменил мой взгляд на мир, заставил меня увидеть оный идиллически-прекрасным и одновременно исполненным смутной угрозы, самых разных возможностей, вызревающих в нем, как вызревают плоды в осеннем фруктовом саду. Однажды у нас с Джулией зашел разговор о шестидесятых годах. Она на семь лет старше меня и все шестидесятые прожила в коммунах хиппи в Теннесси и торгуя наркотой в Малибу, прежде чем обосновалась в Рокленде и открыла свой тату-салон.

— Хочешь знать, в чем пафос шестидесятых, Айви? Весь пафос шестидесятых выражается фразой «такое могло бы быть».

То же самое с книгами Фокса. От них у меня неизменно возникало ощущение, будто кто-то наклоняется над моим плечом и шепчет на ухо: «Такое могло бы быть».

Наверное, можно сказать, что Уолтер Берден Фокс разрушал для меня реальный мир, когда последний казался мне не столь привлекательным, как мир, в котором жили Мейбл, Нола и братья Сиенно. Мог ли существовать в действительности такой чудесный город, как придуманный им Ньюпорт? Кто согласился бы нести бремя такого мира? Кто пожелал бы?

И все же здесь дело было во мне, а не в нем. На самом деле я могла обвинить Фокса единственно в том, что он не закончил свою последнюю книгу. Но с учетом обстоятельств, возможно ли было винить его?

— Так, значит, это карты Берди? Можно? — Катрин взглянула на меня. Я кивнула, и она осторожно взяла колоду, перевернула лицом вверх и тихонько ахнула. — Да они же пустые…

Я рассмеялась, позабавленная недоуменным выражением ее лица.

— Катрин! Вот видишь, что ты наделала!

— Но неужели они с самого начала так и выглядели? — Она принялась переворачивать карты лицом вверх, одну за другой, и раскладывать на столе подобием диковинного пасьянса. — Нет, вы только посмотрите! Все до единой пустые. В жизни не видела ничего подобного. ^

— Доведены до полного опустошения, — сказала Блеки. Она свернула шарф и отодвинула в сторону. — Тебе следует хорошенько постирать его. Кто знает, откуда он.

— Так откуда он? Берди ходил в церковь? В вашу, святого Бруно?

— Не помню.

Лицо Блеки превратилось в застывшую маску, словно она разом состарилась на тысячу лет: Цирцея обратилась в Сфинкса. Она пристально смотрела на разложенные на столе карты. Конечно, не собственно карты, а серые прямоугольники картона, у многих из которых отсутствовал уголок, а то два или даже три. Смотрела внимательным, но одновременно настороженным взглядом, а потом быстро отвела глаза в сторону. Я подумала о двух картах, спрятанных в моем заднем кармане, но ничего не сказала.

— Его жена умерла молодой, он вырастил сына один. Уолли тоже хотел стать писателем, знаешь ли. Вероятно, в конце концов они упокоились в каком-нибудь сарае.

— Ты имеешь в виду карты, — мягко подсказала Катрин. Блеки раздраженно нахмурилась. — Вот они. Вот они все.

— Сколько их там? — спросила я. Катрин начала считать, но Блеки сказала:

— Семьдесят три.

— Семьдесят три? — Я недоуменно потрясла головой. — Что за колода такая, с семьюдесятью тремя картами?

— Значит, нескольких не достает. Здесь только семьдесят. — Катрин взглянула на Блеки. — Семьдесят три? С чего ты взяла?

— Я просто помню, и все, — раздраженно сказала моя мать. Она указала пальцем на меня. — Ты должна знать. Ты читала все его книги.

— Ну… — Я пожала плечами и уставилась на пустые карты, разложенные на столе, а потом протянула руку к одной из них. Правый верхний уголок у нее отсутствовал, но откуда знать, верхний ли? — О них упоминалось лишь однажды. Во всяком случае, насколько я помню. И упоминалось вскользь. Как по-вашему, зачем у них обрезаны уголки?

— Чтобы узнавать их. — Катрин принялась собирать карты в стопку. — Так работают карточные шулеры. Одного срезанного уголка достаточно, когда сдаешь карты. Легко определить, туз это или тройка.

— Но они нее все одинаковые, — сказала я. — В этом нет смысла. Потом я заметила, что Блеки пристально смотрит на меня.

Внезапно я испытала приступ параноидального страха, какой испытывала, когда в юном возрасте, вусмерть укуренная, возвращалась в Уединенный Дом и молилась о том, чтобы мать ничего не заметила. У меня возникло ощущение, будто я лгу, хотя ничего такого я не сделала — просто засунула две карты в задний карман джинсов.

Но возможно, я погрешила против истины, когда сказала, что в этом нет смысла; возможно, здесь я ошибалась. Возможно, две карты имеют какое-то значение. А если две карты имеют значение, возможно, значение имеют и все остальные, даже если я не в силах понять, какое именно. Даже если никто не в силах понять, они все равно имеют значение.

Но какое именно? Это походило на одну из ужасных логических задач: у тебя есть одна лодка, три гуся, одна лиса и остров. Как перевезти на остров всех гусей таким образом, чтобы лиса не сожрала ни одного? Семьдесят три карты; семьдесят насчитала Катрин, две у меня в кармане — где же еще одна?

Невероятным усилием воли я подавила желание показать две спрятанные карты. Я отвела взгляд от матери и увидела, что Катрин тоже пристально смотрит на меня. Я не сразу поняла, что она ждет, когда я отдам ей последнюю карту, все еще зажатую в моей руке.

— О, спасибо…

Я отдала карту; Катрин положила ее на верх стопки, потом пододвинула стопку к матери, а она в свою очередь пододвинула колоду ко мне. Я посмотрела на карты и почувствовала, как знакомое холодное давление начинает распирать мой череп, словно в мозг втекает гелий — или некое другое вещество, под воздействием которого я вот-вот воспарю ввысь и начину болтать глупости.

— Ладно. — Я завернула карты в пестрый шарф. Он все еще отдавал слабым запахом табака, но теперь к нему примешивался другой запах: «Шанель» номер пять моей матери. — И что нам теперь делать?

— Понятия не имею, — сказала Блеки и улыбнулась мне улыбкой восьмидесятилетней тигрицы. — Тебе решать, Айви.

Отец Джулии был египтянином-коптом, дипломатом из Каира. Мать была неудавшейся художницей из богатой бостонской семьи, владевшей зданием в Гарварде, и носящем имя последней. Отец Джулии, Наруз, женился и разводился четыре раза. Джулия была намного старше своего единокровного брата и нескольких единокровных сестер. Брат погиб во время террористического акта в Египте в начале девяностых, примерно за год до того, как она бросила меня. После смерти матери, умершей от рака, Джулия прекратила все отношения с Нарузом и его многочисленными родственниками. А несколькими месяцами позже порвала и со мной.

Джулия утверждала, что цикл романов «Пять окон, одна дверь» можно прочитать как эзотерические магические тексты коптов; что в случайных и зачастую несчастливых любовных историях персонажей зашифрованы тайные смыслы; что названия немых фильмов с участием Нолы Флинт перекликаются с названиями оракульских книг из собраний Эрмитажа и Каирского археологического института; что сцена, в которой Тарквин трахает своего брата-близнеца, на самом деле является описанием ритуала, призванного превратить мужчину в импотента и защитить женщину от сексуального насилия. Я спросила у нее, каким образом подобную книгу мог задумать и написать пожилой прихожанин церкви Святого Бруно, живущий в Мэне в середине двадцатого века.

Джулия пожала плечами.

— Потому-то это и работает. Никто не знает. Посмотри на

Лорку.

— На Лорку? — Я потрясла головой, с трудом сдерживая смех. — Что, он тоже жил в Мэне?

— Нет. Но он писал в двадцатом веке.

Это был практически последний наш разговор с Джулией Садах. Двадцатый век закончился. Больше ничего не работает.

Я села на паром раньше, чем планировала. Катрин устала. Я отвезла их с матерью на ланч в маленькое кафе, которое они любили, но там было больше народу, чем обычно: целый автобус седовласых любителей осенних пейзажей из Ньюбери-Порт, которые подчистую смели все фирменные блюда, так что нам пришлось удовольствоваться дежурным меню.

— Терпеть не могу этого. — Блеки раздраженно посмотрела на соседний столик, где четыре женщины примерно ее возраста изучали счет с таким вниманием, словно рассматривали чайные листья. — Вы только посмотрите на них: пытаются вычислить сумму чаевых. Пятнадцать процентов, дорогуша, — громко сказала она. — Удвойте таксу и добавьте еще доллар.

Женщины подняли глаза.

— О, спасибо! — сказала одна из них. — Правда, здесь мило?

— Не знаю, — отрезала Блеки. — Я слепая. У женщины вытянулось лицо.

— Ох, заткнись! — сердито сказала Катрин. — Она-то не слепая.

Но женщины уже спешили к выходу.

Я отвезла мать и Катрин обратно в опрятный современный коттеджик для престарелых — образцово-показательный вариант Уединенного Дома.

— Я навещу вас на следующей неделе, — сказала я, проводив их в дом.

Катрин поцеловала меня и направилась прямиком в ванную. Мать уселась на кушетку, с трудом переводя дыхание. Она страдала сердечной недостаточностью — расплата за многие годы курения «кента» и переедания жирных бифштексов.

— Можешь пожить здесь, если хочешь. — И практически первый раз в жизни я услышала в ее голосе жалобные нотки. — Кушетка раскладывается.

Я улыбнулась и обняла Блеки.

— Знаешь, может, я так и сделаю. Думаю, Сью хочет отдохнуть от меня. Немного.

На мгновение мне показалось, будто мать хочет сказать что-то. Губы у нее шевельнулись, и в серых глазах снова появилось настороженное выражение. Но она лишь кивнула, похлопав меня по руке своей холодной сильной ладонью, а потом чмокнула в щеку — быстро и украдкой, словно боялась быть захваченной с поличным.

— Береги себя, пчелка Айви, — сказала она. — До свидания.

На пароме я села на палубе. Автомобилей на борту не было, и пассажиров ехало мало. В моем распоряжении оказалась целая скамейка на корме, защищенная от водяной пыли и холодного ветра стеной моторного отделения. К вечеру посвежело и стало пасмурно. Над горизонтом висела гряда фиолетовых и синевато-серых облаков, на фоне которых острова казались суровыми и пустынными, как на гравюре Рокуэлла Кента; высокие островерхие ели походили на наконечники стрел.

Я любила это время суток, это время года; они приводили меня в состояние, когда мне казалось, что в жизни еще возможны события, перемены. Наверное, здесь дело в косых тусклых лучах осеннего солнца, в черных провалах теней между камнями: кажется, запусти туда руку — и найдешь нечто неожиданное.

В такое время мне всегда хотелось работать.

На следующей неделе у меня не намечалось никаких клиенток. Я лениво провела правой рукой по левому бедру; вытертая джинсовая ткань, а под ней кожа, мышцы. Я довольно давно не набивала себе татуировок. Это была одна из первых вещей, которые я узнала, когда поступила в ученики к Джулии: начинающий татуировщик тренируется на собственном теле. Если ты правша, ты разрисовываешь левую руку и левую ногу. И хороший мастер всегда сам делает иглы. Флюс для стали и припой, зажимы и иглы; залах расплавленного олова на кончике паяльника. Тогда люди видят твою работу. И понимают, что могут доверять тебе.

В последний раз я вытатуировала узор из дубовых листьев и стилизованных глаз над левым коленом. На верхней части бедра по-прежнему оставалась белая упругая кожа. Я была худой и поджарой, как мать в свое время; слишком белокожей, чтобы загореть толком хоть раз в жизни. Я сжала пальцы, представляя тяжесть машинки, мерное биение ее сердца. Задумчиво глядя на кильватерную струю парома, я видела вдали мерцающие огни Рокленда, которые вскоре скрылись в сгустившихся сумерках. Когда я перегнулась через за поручень и посмотрела вперед, то увидела остров Аранбега, вырастающий из Атлантики; черные ели и гранитные скалы в розоватых отблесках заходящего солнца.

Я встала, удерживая равновесие, и осторожно вытащила из заднего кармана джинсов две карты. Я взглянула на обе, потом одну положила в бумажник, рядом с водительскими правами, снова села и принялась внимательно рассматривать вторую, развернувшись таким образом, чтобы на нее не попадали мелкие брызги. Это была карта с изображением коленопреклоненного мужчины. Обманчивая простота рисунка: несколько стремительных плавных линий, очерчивающих торс, плечи, жертвенную позу фигуры — полумесяц обнаженной шеи; руки, наполовину скрытые под длинными волосами.

С чего я взяла, что это мужчина? Сама толком не знаю. Возможно, дело в ширине плеч; в некоем подсознательном чувстве, что женщина в такой позе предвозвещает несчастье. Изображенная на карте фигура не казалась ни смиренной, ни беспомощной. Мужчина словно замер в ожидании.

Удивительно, как сочетание черного и белого вкупе с несколькими золотыми капельками в форме листьев может вызвать к жизни целый мир. Подобно рисункам Памелы Колмэн Смит для карт Таро — Верховные Жрицы, Король Скипетров; или подобно фигуре, изображенной на рисунке, который однажды показала мне Джулия. Означенный рисунок был из факсимильного издания древних коптских папирусов, ныне находящихся в Британской библиотеке. Манускрипт содержал самого разного рода заклинания и заговоры.

«Ибо я борюсь с безглавым псом, схвати его, когда он явится. Зачерпни полные пригоршни камешков и беги направо, на восток, покуда не достигнешь конца пути.

Язвящий муравей: покуда он свежий, сожги его, размешай золу в уксусе и обкури фимиамом. Наложи зелье на глаза, источающие гной. Недуг отступит».

Рисунок, показанный мне Джулией, сопровождал текст заклинания для постановки певческого голоса. Джулия перевела мне этот текст, как и прочие.

«О да, да, ибо я призываю тебя именем семи букв, начертанных на груди отца, а именно ААААААА, ЭЭЭЭЭЭЭ, ЭЭЭЭЭЭЭ, ИИИИИИИ, ООООООО, УУУУУУУ, ООООООО. Повинуйся моим устам, покуда один звук сменяется следующим! Приношения: благовоние из диких трав, смола мастикового дерева, кассия».

Изображенная в коптском стиле фигура под текстом имела имя: Давитеа Рачочи Адониэль. Она ничем не напоминала фигуру на карте, зажатую в моей руке; подобного рода изображения можно увидеть на древних наскальных рисунках в пещерах. Однако она имела имя. А названия этой карты я никогда не узнаю.

Ну, так я буду называть ее Наименьший козырь, решила я.

Двигатель парома, дрожащий под моими ногами, сбавил обороты и загудел тоном ниже, когда мы приблизились к берегу Аранбега. Я заложила карту в томик Лорки, засунула книгу в сумку и стала ждать, когда мы причалим.

Я оставила свой старенький пикап на обычном месте, на парковке за универсамом. Зашла в магазин и купила французскую булку и бутылку токайского. К этому вину меня приучила Джулия; теперь здесь заказывали токайское специально для меня.

— Собираешься работать ночью? — спросила Мери, владелица магазина.

— Ага.

Уже совсем стемнело. Я ехала по неровной гравийной дороге, делившей остров на южную и северную части: обжитую и пустынную. Чтобы добраться до Зеленого пруда, нужно свернуть с главной дороги на ухабистую грунтовку, которая вскоре превращается в подобие размытого сухого русла реки. Она кончается на подъезде к небольшому лесу полуторавековых сосен. Здесь я парковала машину и остальную часть пути, четверть мили, шла пешком — под высокими ветвями, которые беспрестанно покачивались, производя неумолчный шум, похожий на тихий рокот моря в безветренный день. Сосны сменяются березами; в рощице деревьев, похожих на выбеленные временем кости, растет папоротник высотой до колена. Еще сто футов — и вы выходите на берег Зеленого пруда и видите Уединенный Дом на сером островке, воплощенную мечту о безопасном убежище. Обычно именно здесь последние остатки моего страха улетучивались, рассеивались на прохладном ветерке при виде дома моего детства и деревянной плоскодонки на берегу в нескольких футах от меня.

Но сегодня тревога осталась. Нет, не тревога в полном смысле слова, а, скорее, смутное беспокойство, очень медленно превратившееся в предчувствие. Но предчувствие чего? Я задумчиво смотрела на Уединенный Дом в окружении пышных астр и желтых рудбекий, на запущенный сад, который я намеренно никогда не пропалывала и не поливала. Поскольку хотела сохранить иллюзию дикой природы, хотела сделать вид, будто в мире есть вещи, от меня не зависящие. И внезапно мне захотелось увидеть еще кое-что.

Если вы дойдете до противоположного берега маленького озера (я редко туда хожу), вы обнаружите, что находитесь на длинном каменистом склоне морены, уходящий вниз, в воды Атлантического океана. Здесь растут редкие белые сосны и березы, а также древние белые дубы — собственно говоря, несколько последних белых дубов, сохранившихся во всем штате: остальные были вырублены еще век назад, на мачты для шхун. Деревья поменьше — главным образом, красные дубы и немногочисленные сахарные клены — в свое время порубили на дрова и текущий ремонт Уединенного Дома, и потому теперь с одного места здесь открывается вид на всю юго-восточную оконечность острова и океан. Блестящие серые скалы, и за ними пустота, сплошная тьма, которая может быть туманом, морем или краем света.

Такой вид открывается с выступающего на поверхность пласта гранитной породы, который мать называла Террасой. В туманный день, если вы стоите там лицом к Уединенному Дому, у вас возникает иллюзия, будто вы смотрите с одного острова посреди пустынного океана на другой. Повернувшись, вы видите лишь тьму. Море здесь слишком беспокойное для прогулочных яхт и слишком неблагоприятное для рыболовецких траулеров. Рыбные ресурсы в местных водах давно истощились, и сколько бы часов или даже дней подряд вы ни всматривались в даль, вы не увидите ни единого огонька — ничего, кроме звезд и, возможно, мигающего красного глазка самолета, летящего по трансатлантической воздушной линии в Гандер или Лондон.

Этот вид нагонял на меня страх, хотя я неизменно показывала его всем своим гостям, прибывшим на остров в первый раз, и подсказывала, где лучше сесть на террасе.

— В ясный день отсюда можно увидеть Ирландию, — частенько говорила Катрин. Смысл шутки заключался в том, что на островах Мэна крайне редко выпадали ясные дни.

Конечно, сегодня тоже день стоял не ясный, и вообще уже наступил вечер, и с запада плыли высокие серые облака. Только далеко на востоке небо над горизонтом слабо светилось сине-фиолетовым, словно внутренняя перламутровая поверхность двустворчатой ракушки. Ветер шевелил ветви старых сосен у меня за спиной, и я слышала тихий шелест березовых листьев. Где-то неподалеку тявкнула лиса. От этого звука у меня по коже поползли мурашки.

Но я оставила в доме зажженную лампу и сейчас, медленно возвращаясь назад, ни на секунду не выпускала из поля зрения огонек своего маленького маяка, покуда не достигла противоположного, восточного берега Зеленого пруда. Под ногами похрустывали листья папоротников; я слышала сладковатый аромат увядающего орляка и водорослей, выброшенных на скалы далеко внизу. В воздухе пахло дождем — такой сырой терпкий запах гниющих трав, мангровых деревьев и пальм порой приносит ветер из далекой зоны низкого атмосферного давления. Я вдохнула аромат полной грудью, подумала о Джулии и осознала вдруг, что впервые за много лет я не вспоминала о ней целый час.

В зарослях на другом берегу Зеленого пруда снова тявкнула лиса — еще ближе, чем в первый раз.

Несколько мгновений я стояла на месте, задумчиво глядя на террасу. Потом круто развернулась, направилась к своей плоскодонке, забралась в нее и погребла к дому.

Я закончила татуировку только к рассвету. Войдя в Уединенный Дом, я сразу же откупорила бутылку токайского, налила себе полный бокал и выпила. Потом я вытащила карту, заложенную между страниц потрепанной книжки в мягкой обложке, что лежала у меня в сумке. Томик Лорки был единственной вещью, оставшейся у меня от Джулии. Она перерыла все до единого ящики со шмотками и книгами, все до единой старые картонные коробки с посудой и забрала все свои вещи. Все, что мы покупали вместе; все, что она приобрела по собственному почину. Поэтому после ее отъезда казалось, что никогда не было не только меня. Казалось, что и Джулии тоже никогда не было.

Если не считать этой книги. Я нашла ее через несколько месяцев после нашего разрыва. Она завалилась за водительское сиденье моего старого «вольво», застряла между сломанной пружиной и полом. На протяжении всех лет нашего совместного проживания я никогда не читала ее и не видела, чтобы Джулия читала. Но всего несколько месяцев назад я принялась небрежно листать страницы, скорее с целью почувствовать дух поэта, нежели из желания действительно понять его. Теперь я открыла книгу на странице, где была заложена карта, и заметила несколько строчек, выделенных желтым фломастером.

«Значит, duende[49] есть производная внутренней силы, а не логических построений, напряженное усилие души, а не голая концепция. Иными словами, она является не результатом ремесленных навыков, но плодом подлинной живой страсти, творческого акта».

Напряженное усилие души, а не голая концепция. Я улыбнулась и бросила книгу на кушетку; взяла карту и пошла в кабинет работать.

Я потратила больше часа, стараясь просто почувствовать рисунок, пытаясь свободно перенести линии на бумагу, и наконец сдалась. Я неплохой рисовальщик, но за многие годы практики поняла одно: чем проще кажется оригинал, тем труднее его скопировать. Попробуйте скопировать одного из минотавров позднего Пикассо, и вы поймете, о чем я говорю. Фигуру на карте вряд ли нарисовал Пикассо, но у меня все равно ничего не получалось. В рисунке чувствовалась некая тайна, напряженное предвкушение и ожидание, как в стихотворении Д. Г. Лоуренса «Те, которые не взорвались». В конце концов я просто скалькировала изображение на световом столе один к одному и обвела контуры черной тушью.

Потом я подготовилась к работе. Я стараюсь содержать свой кабинет в стерильной чистоте. Никакого коврового покрытия на дощатом полу, который я тщательно мою каждый день. Рабочий стол сделан из белого пластика, на котором хорошо видны грязные разводы, капли крови или пролитой туши. Я не надеваю передник и резиновые перчатки, когда татуирую себя; и отсутствие предохранительных средств вкупе с парой бокалов токайского всегда вызывает у меня легкое возбуждение, словно я совершаю нечто противозаконное. У меня возникает ощущение, будто я допускаю недозволенную халатность, хотя рядом никого нет. Я протерла бедро семидесятипроцентным спиртом и выбрила новой одноразовой бритвой. Потом снова протерла и промакнула стерильным бинтом, опять-таки смоченным в спирте. Затем нанесла на гладко выбритый участок кожи бетадин и бросила использованный кусок бинта в маленький биоконтейнер для мусора.

Я уже разлила краску по пластиковым простерилизованным колпачкам — черную для контуров, желтую и красную, призванные передать впечатление золотых листьев на теле, и белую. Я промазала кожу твердым клейким дезодорантом, чтобы на ней отпечатались обведенные тушью контуры, а потом крепко прижала к бедру листок бумаги с рисунком и секунд тридцать терла по нему ладонью. Затем отняла листок. Иногда эту процедуру приходится повторять неоднократно", кожа у клиентки грубая или тушь слишком густая. Однако на сей раз все линии отпечатались великолепно.

С минуту я сидела, любуясь изображением на своем бедре. Я видела фигуру вверх ногами — и на мгновение задумалась, не послать ли мне все к чертовой матери и остаться единственным человеком на свете, видевшим рисунок в нормальном положении. Но потом я решила все-таки наколоть перевернутую фигуру, которую все будут видеть, как надо. У меня плохо сворачивается кровь, поэтому я приготовила вазелин и кучу бумажных полотенец. Я прошла в гостиную, выпила еще один бокал токайского, а потом вернулась в кабинет и принялась за работу.

Сначала я обвела контуры. По телу у меня каждый раз пробегает дрожь, когда стерильная игла впервые дотрагивается до кожи и та горит, словно я провожу по ней докрасна раскаленным металлическим острием. Пока Джулия не сделала мне первую наколку, процесс татуировки представлялся мне рядом болезненных точечных уколов.

На самом деле ничего подобного. Ощущение скорее такое, будто проводишь по коже остро заточенным металлическим пером или паяльником. Боль мучительная, но вполне переносимая. Я смотрю на вибрирующую татуировочную машинку с подобием осиного жала на конце и вижу под иглой тонкую линию черной туши, разбавленной красным: моей кровью. Левой рукой я туго растягиваю кожу (тоже чертовски больно), а правой рукой управляюсь с машинкой и бумажными полотенцами, которые пропитываются кровью по мере движения иглы, ходящей крохотными кругами; и стараюсь не нажимать слишком сильно, чтобы не вспороть кожу. Я прочерчиваю контуры плеч, полумесяц в основании шеи и выпуклость черепа, обозначая одной жирной линией волну падающих волос. Потом перехожу к рукам и коленям фигуры.

Когда боль становится нестерпимой, я ненадолго прерываюсь и глубоко дышу. Потом смазываю вазелином рисунок на своем бедре, протираю кусочком марли иглу, испачканную в краске и крови. Минут через двадцать страха, вызванного вибрирующей иглой татуировочной машинки, ваш мозг начинает бурно вырабатывать эндофрины, но они не блокируют боль, а просто притупляют, и она разливается по всему вашему телу, не сосредоточиваясь больше на нескольких квадратных дюймах туго натянутой кожи, которая горит, словно под раскаленным докрасна тавром. Извращенное удовольствие, какое получаешь от хорошего массажа или крутого секса; изнеможение, невыносимая мука, дикий восторг. Я закончила внешние контуры фигуры и ненадолго прервалась: включила радио, чтобы проверить, работает ли еще «WERU». Два-три раза в неделю они заканчивают передачи в полночь, но по субботам иногда в ночном эфире работают ди-джеи.

Сегодня ночью мне повезло. Я прибавила звук и откинулась на спинку кресла. Вся нога у меня болезненно ныла, но рисунок выглядел неплохо. Я поменяла иглу в машинке и принялась за растушевку, призванную придать фигуре объем и цвет. Кончик полой иглы, выбрызгивающей краску, вонзается глубоко в кожу, но я моментально отдергиваю машинку. Таким образом тушь растекается под слоем эпидермиса, и тогда даже самая черная краска кажется серой.

Чтобы овладеть этой техникой, требуется много времени, но я ее освоила. Закончив волосы фигуры, я снова поменяла иглу в машинке и смешивала краски, желтую и малиновую, пока не получила нужный цвет: ярко-оранжевый цвет тигровой лилии. Я опрыскала татуировку дезинфицирующим средством, еще раз промазала вазелином и принялась работать с оранжевым. Я забила поле вокруг фигуры, и в конце концов она стала выглядеть даже лучше оригинала, окруженная мистическим ореолом, благодаря которому выделялась среди остальных татуировок.

На это у меня ушло еще почти два часа. Напоследок я нанесла на рисунок немного белого, буквально несколько штрихов здесь и там; универсальный цвет, который не воспринимается глазом как белый, но придает изображению странное, почти сверхъестественное сияние. Белый пигмент туши светлее человеческой кожи и меняет цвет, как кожа: темнеет под воздействием солнечных лучей, в конечном счете практически сливаясь с ней.

Но я провожу мало времени на улице; краски почти не выцветают на моей коже. Когда я наконец отложила машинку, вся правая рука, от кисти до плеча, у меня ныла. Капли дождя испещряли гладь пруда. Поднялся ветер, и через несколько мгновений я услышала дробный стук капель по стене дома. Где-то неподалеку полосатая сова сварливо ухнула два раза. Из радиоприемника доносился ровный тихий треск атмосферных помех. Без малого пять, скоро заработает утренний музыкальный канал. Я вымыла машинку и быстро, на автомате, убралась на рабочем столе; промыла и высушила татуировку, нанесла на саднящую кожу антибактериальную мазь и наконец приклеила марлевый тампон «тел-фа». Через несколько часов, когда я проснусь и пойду в душ, он размягчится от теплой воды и отклеится. Я пошла на кухню, пошатываясь от усталости и блаженной посторгазменной слабости, какую всегда испытывала после работы со своим телом.

Я заранее вытащила из морозилки и положила оттаивать маленький бифштекс. Я раскалила чугунную сковородку, бросила на нее бифштекс и обжарила: две минуты с одной стороны, две с другой. Я ела, стоя у раковины, отрывая зубами куски мяса, все еще прохладного и сочащегося кровью внутри. В одинокой жизни есть свои прелести. Я выдула кварту обезжиренного молока, проглотила пару таблеток ибупрофена и капсулу витаминного комплекса с высоким содержанием железа, легла в постель и мгновенно провалилась в сон.

Основная концепция цикла романов «Пять окон, одна дверь» заключается в том, что одна и та же история рассказывается снова и снова с разных точек зрения: меняются рассказчики, обстановка, моральные принципы и политические убеждения персонажей. Даже сам город постоянно меняется — например, любимое бистро пожилого любовника Нолы, Ханса Лиепы, иногда находится в конце Тафнел-стрит, а в другие разы вдруг оказывается в глухом переулке близ Эль-Баз-бульвар. Там есть эпизоды, представляющие собой наглые перепевы шекспировских сюжетных ходов: бурное примирение Мейбл с отцом; решение Нолы Флин уйти в кармелитский монастырь, принятое после встречи с маленьким слепым Келсоном; воскресение из мертвых Роберто Метрополя; даже исправление запредельно порочного Элвела, который, согласно черновым записям, найденным после смерти Фокса, должен был жениться на Мейбл и усыновить ее шестерых детей, старший из которых впоследствии станет папессой Тукахое, Амантиной, и первой святой, канонизированной Новой католической церковью.

Том пятый, «Ardor ex Cathedra»,[50] остался незаконченным к моменту смерти Фокса. Он написал первые две главы, и у него в кабинете нашли коробку, где хранились таблицы с нарисованными от руки генеалогическими древами, черновые наброски с характеристиками героев, карта города и даже список имен новых персонажей — Билли Тайлер, Гордон, Маккензи-Харт, Полетта Худек, Рубен Кирстайн. Издатель Фокса собрал все сохранившиеся материалы в бездарный последний том, который вышел в свет через год после смерти Фокса. Я купила книгу, но она производила жалкое впечатление, словно оплавленный почерневший кусок стекла, оставшийся от уничтоженного пожаром витража. Все же я поставила том на полку в своей спальне, рядом с прочими: пять томов в одинаковых суперобложках: алые буквы названий на ярком сине-фиолетовом фоне и имя автора внизу, напечатанное золотом.

Мне приснилось, будто я слышу тявканье лисы; а возможно, неподалеку от дома действительно тявкала лиса. Я перевернулась на другой бок и застонала, когда задела бедром простыню. Тампон отклеился во сне. Я пошарила рукой под одеялом, нашла комок липкой коричневой марли и бросила его на пол. Потом села и протерла глаза. Уже наступило утро. Мелкие дождевые капли на оконном стекле сверкали серебром. Я посмотрела на бедро. Татуировка покрылась крохотными струпьями, но лишь местами. Фигура коленопреклоненного мужчины очерчена четкими твердыми линиями; оранжевый ореол блестит, словно покрытый прозрачным лаком. Я встала, прохромала в ванную, присела на край ванны и осторожно ополоснула бедро теплой водой, смывая струпья мертвой кожи и засохшей крови. Потом досуха промокнула наколку полотенцем, нанесла на нее тонкий слой антибактериальной мази и поковыляла на кухню варить кофе.

Я снова услышала звук: но вовсе не лисье тявканье, а легкий стук в окно. Я не сразу поняла, что по оконному стеклу постукивает корзинка, использовавшаяся в Уединенном Доме для передачи сообщений. Это устройство изобрела Блеки сорок лет назад: движущаяся на блоках бельевая веревка, натянутая между Уединенным Домом и березой на противоположном берегу. На ней висела маленькая плетеная корзинка, в которой лежал пластиковый пакет на молнии с фломастерами и блокнотом. Человек на другом берегу писал записку и отправлял корзинку к дому; она постукивала по окну, извещая о прибытии посетителя. Все лучше, чем рвать глотку; вдобавок таким образом обитатели Уединенного Дома получали возможность прятаться от незваных гостей.

Я уж и не помнила, когда корзинкой пользовались в последний раз. Теперь у меня был мобильный телефон, и клиентки записывались ко мне за много месяцев вперед. Я совсем забыла про бельевую веревку.

Я подошла к окну и выглянула наружу. За ночь спустился туман; на севере острова стонал туманный горн. Сегодня никто не покинет Аранбега. Я с трудом различала противоположный берег пруда, белые стволы берез, окутанные плотным серым туманом. Я никого не видела.

Но корзинка действительно болталась между окном и передней дверью. Я открыла окно, высунула руку, сметая в сторону густую паутину, провисшую под тяжестью долгоножек и москитов, и дотянулась до корзинки. Внутри находились пластиковый пакет и блокнот. Вытащив последний, я поморщилась: влажные страницы слиплись в брикет голубовато-зеленой массы.

Но к обложке блокнота прилип сложенный листок желтой бумаги. Я развернула его и прочитала записку, написанную четкими печатными буквами:

«Айви, это Кристофер Садах. Я остановился в гостинице Аранб, хотел повидаться с тобой. Ты здесь? Позвони мне по номеру 462-1117. Надеюсь, у тебя все в порядке. К.».

С минуту я тупо смотрела на записку. И думала: «Это какая-то ошибка, это жестокая шутка; кто-то пытается причинить мне боль напоминанием о Джулии». Кристофер умер. На меня накатила знакомая дурнота: ледяные мурашки по коже, липкий пот, обжигающий холод в груди и ком в горле.

Я оперлась рукой о подоконник и глубоко вдохнула. Кристофер. Я потрясла головой и издала нервный смешок. «Господи…»

Я высунулась в окно и крикнула:

— Кристофер? Это действительно ты?

— Да, действительно я, — послышался в ответ гулкий голос.

— Подожди! Сейчас я спущу лодку и подгребу…

Я бросилась в спальню, торопливо натянула старые широкие джинсы с обрезанными штанинами, вылинявшую футболку и выбежала наружу. Плоскодонка стояла на своем обычном месте, сразу за зарослями рогоза и восковницы. Я столкнула ее в озеро; рой вспугнутых стрекоз поднялся с темной воды и исчез в тумане. На дне лодки стояла вода, плававшие в ней листья прилипали к босым ногам. Я налегла на весла; двадцать сильных гребков — и я подплыла к противоположному берегу.

— Айви?

Только тогда я увидела его: неясных очертаний высокая фигура выступила из тумана, сгустившегося под березами. Он казался таким огромным, что я несколько раз моргнула с целью проверить, не оптический ли это обман. Черноволосый бородатый мужчина, достаточно сильный, чтобы при желании вырвать с корнем одну из молодых березок. Он был в темно-коричневых вельветовых джинсах, фланелевой рубашке, коричневой куртке и тяжелых рабочих ботинках. Длинные черные волосы заправлены за уши; руки засунуты в карманы куртки. Он слегка сутулился, и приподнятые плечи придавали ему вид то ли удивленный, то ли неуверенный. От этого он казался молодым, моложе своих лет; казался похожим на Кристофера, тринадцатилетнего брата Джулии.

Только теперь уже не тринадцатилетнего. Я быстро произвела подсчеты, разворачивая лодку и бросая на берег конец мокрой веревки. Кристофер был сыном Наруза Садах от третьей жены. Он на восемнадцать лет младше Джулии и, следовательно, на одиннадцать лет младше меня, а значит, ему…

— Маленький Кристофер! — Я с ухмылкой смотрела на него из лодки. — Сколько же тебе лет, черт возьми?

Пожав плечами, он наклонился, поднял конец веревки и захлестнул вокруг каменного столба на берегу.

— Тридцать четыре. — Его почти комически низкий бас раскатился эхом над Зеленым прудом, словно рев туманного горна. Мгновение спустя я услышала вдали предостерегающий крик гагары. Кристофер бросил окурок на землю и раздавил носком башмака. Он кивнул на плоскодонку. — Это все та же лодка?

— Конечно. — Я спрыгнула в воду, поморщившись от холода, и пошла к берегу. — Господи. Маленький Кристофер. Просто глазам своим не верю. Ты… Боже мой! Я… я думала, ты умер.

— Я выжил. — Он посмотрел на меня сверху вниз и впервые улыбнулся, показав кривоватые, с никотиновым налетом зубы, совсем не такие, как у Джулии. По-детски простодушное лицо; коротко подстриженная черная борода; длинные волосы, падающие на светло-карие глаза. — После теракта я долго лежал в госпитале под Каиром. Не только ты — все думали, что я погиб. Наконец отец разыскал меня и привез обратно в Вашингтон. Думаю, вы с Джулией уже расстались к тому времени.

Я молча смотрела на него. У меня слегка кружилась голова: хотя это была частица мира, частица истории, она означала, что все изменилось. Абсолютно все. Моргнув, я отвела взгляд в сторону и увидела дрожащие на легком ветру березовые листья, бледно-золотые и зеленые, отцветший золотарник, высокие стебли валерианы с потемневшими до коричневого цветами. Я снова посмотрела на Кристофера: ничего не изменилось.

— Я тоже не верю своим глазам, — сказал он.

Я обхватила его руками. Кристофер неловко обнял меня — рядом со мной он казался просто великаном! — и восторженно рассмеялся.

— Айви! Я шел пешком всю дорогу. Из деревни. Я остановился в гостинице. Та женщина из универсама…

— Мери?

— Точно, Мери. Она вспомнила меня и сказала, что ты по-прежнему живешь здесь.

— Почему ты не позвонил? Он удивился:

— Тут есть телефон?

— Конечно, у меня есть телефон. На самом деле это мобильник, и я обзавелась им всего год назад, когда на Голубом холме поставили вышку. — Я отстранилась от него, балансируя на пятках, чтобы казаться выше. — Боже, да ты совсем взрослый, Кристофер. Я все пытаюсь вспомнить, когда я видела тебя в последний раз…

— Двенадцать лет назад. Я только поступил в университет в Каире. Перед отъездом я навестил вас с Джулией в Рокленде.

Помнишь?

Я напрягла память, но безуспешно. Я никогда толком и не знала Кристофера. Он был высоким нескладным подростком, чрезвычайно тихим, который обычно сидел в углу комнаты и внимательно прислушивался ко всему, что говорила старшая сестра или ее друзья. Он вырос в округе Колумбия и Каире, но лето всегда проводил в Штатах. Я впервые увидела Кристофера, когда ему было лет двенадцать-тринадцать лет: долговязый неуклюжий паренек, помешанный на «Подземельях и Драконах» и «Звездных войнах», недавно прочитавший Толкина и теперь взявшийся за Терри Брукса.

— Боже, не читай это, — сказала я, выхватывая у него из рук «Меч Шаннары» и взамен всучивая свой экземпляр романа «Любовь собирает рябину». В первый момент он обиделся, но потом сказал «спасибо» и медленно улыбнулся своей обычной доброжелательной улыбкой. Остаток лета Кристофер провел в нашей квартире с видом на Роклендскую гавань: сидел сгорбившись в плетеном кресле на обветшалой задней веранде и штудировал «Сибиллу и лето», «Плазменное бистро Меллорса», «Любовь, вновь обретенную в праздности» и наконец разрозненные обрывки «Ardor ex Cathedra».

— Конечно, помню. — Я прихлопнула москита, подняла глаза и ухмыльнулась. — Черт! Ты тогда был совсем ребенком! Как ты поживаешь? Чем занимаешься? Ты женат?

— Разведен. — Он поднял руки, зевнул и потянулся. Его силуэт заслонил от меня серое небо, размытые очертания деревьев и валунов. — Но детей нет. Я работаю в Центре дистанционного зондирования, координирую работы на раскопках у Чефренских каменоломен в Западной пустыне. Верхний Египет.

Он опустил руки и снова посмотрел на меня:

— Ну как, Айви? Ты не против моей компании? Я бы не отказался от кофе. Если хочешь, мы можем вернуться в деревню. Поздний ланч. Или ранний обед.

— Боже, нет. — Я взглянула на свою свежую татуировку. — Сначала мне нужно еще раз продезинфицировать наколку. И я еще не завтракала.

— Серьезно? Так, значит, у тебя клиент? Я помотала головой.

— Я всю ночь набивала это себе самой. — Я растопырила пальцы над рисунком на бедре. — Кстати, сколько сейчас времени?

— Почти четыре.

— Четыре? — Я схватила Кристофера за кисть и вывернула ее, чтобы взглянуть на циферблат. — Быть того не может! Неужели я… — Я зябко передернула плечами. — Я проспала весь день.

Кристофер смотрел на меня странным пристальным взглядом. Я все еще держала его за кисть, и он осторожно повернул руку, скользнув пальцами по моим пальцам.

— Ты в порядке, Айви? Я оторвал тебя от важного дела? Я могу уйти.

— Не знаю. — Я помотала головой и отняла руку прочь, но медленно, чтобы не обидеть Кристофера. — То есть нет, я в порядке, просто…

Я опустила глаза. Тоненькая струйка крови стекала у меня по ноге, и секунду спустя на бедро прямо под наколкой опустилась красотка: похожее на металлическую голубую иголку тельце, почти невидимые на фоне кожи крылышки.

— Я не спала всю ночь, делала это…

Я указала на коленопреклоненную фигуру, только мне она казалась не коленопреклоненной, а висящей вниз головой над моим коленом, точно летучая мышь.

— Я… я закончила только к пяти утра. Я понятия не имела, что уже так поздно… — Я услышала панические нотки в своем голосе и глубоко вдохнула, пытаясь совладать с собой, но Кристофер легко положил руку мне на плечо и сказал:

— Эй, все нормально. Я действительно могу уйти. Я просто хотел повидаться.

— Нет. Подожди. — Я сосчитала десять ударов сердца, двенадцать. — Я в порядке. Сейчас все пройдет. Ты можешь перевезти нас обратно?

— Конечно. — Он наклонился и поднял кожаный рюкзак, прислоненный к дереву. — Пойдем.

Под тяжестью Кристофера плоскодонка осела на добрых шесть дюймов, и он греб с осторожностью. На полпути через пруд я наконец спросила:

— Как поживает Джулия? — Голос у меня дрожал, но похоже, он не заметил.

— Не знаю. Одна из моих сестер разговаривала с ней лет пять назад. Кажется, она жила в Торонто. Больше никто не получал от нее никаких известий. — Кристофер налег на весла, а потом испытующе взглянул на меня. — Знаешь, я никогда по-настоящему не знал Джулию. У нас слишком большая разница в возрасте. По правде говоря, я всегда считал ее стервой. Она так обращалась с тобой… меня коробило.

Я молчала. От татуировки вся нога у меня горела, словно от солнечного ожога. Я сосредоточилась на болевых ощущениях, и спустя несколько секунд мне немного полегчало.

— Извини, — сказала я. Плоскодонка выехала носом на берег островка. Паника постепенно отступала, я снова могла дышать нормально. — Со мной иногда бывает такое. Приступы паники. Но обычно они случаются не дома, а только когда я покидаю остров.

— Хорошего мало.

Кристофер странно посмотрел на меня. Потом выбрался из лодки и помог мне оттащить ее к тростниковым зарослям. Вслед за мной он прошел через садик, густо заросший флоксами и астрами, и поднялся по ступенькам в Уединенный Дом. Пол задрожал под его поступью. Я закрыла дверь, взглянула на Кристофера и рассмеялась.

— Ох, да тебе здесь не развернуться… береги голову… нет, стой!.. Слишком поздно. Повернувшись, он крепко ударился затылком о балку и схватился за голову, болезненно морщась.

— Черт… Я уж и забыл, насколько мал ваш домишко… Я отвела его к кушетке.

— Вот, присядь… я принесу льда.

Я торопливо прошла на кухню и вытащила из морозильника поддон. Меня все еще слегка пошатывало от слабости. В течение суток после нанесения татуировки вы чувствуете себя так, словно болеете гриппом. С вашим телом обошлись жестоко; ваша иммунная система бурно активизируется, пытаясь исцелиться. Мне хотелось просто забраться обратно в постель. Но вместо этого я крикнула:

— Хочешь выпить чего-нибудь?

Я вернулась в гостиную с миской льда и льняным полотенцем. Сидя на кушетке, Кристофер вытаскивал что-то из рюкзака.

— Я принес это. — Он показал бутылку текилы. — И это… Он снова запустил руку в рюкзак и вынул три лайма. На его огромной ладони они походили на стеклянные шарики довольно крупного размера.

— Мне помнится, ты любила текилу. Я неопределенно улыбнулась.

— Неужели?

Текилу любила Джулия и летом выпивала по кварте каждые несколько дней. Я села рядом на кушетку, завернула лед в полотенце и протянула Кристоферу. Он наклонил голову, совсем по-детски, и мгновение спустя я очень осторожно прикоснулась к ней. Густые жесткие волосы, темнее, чем у сестры. Запустив в них пальцы, я дотронулась до кожи черепа — такой теплой, словно Кристофер весь день просидел на солнце.

— Ты что-то горячий, — тихо сказала я и залилась краской. — Я имею в виду, голова… Будто у тебя тепловой удар.

Он сидел с опущенной головой, не произнося ни слова. Его длинные волосы легко касались моего бедра. Он взял мою руку, и она словно утонула в огромной горячей перчатке. Широкая мозолистая ладонь, твердые гладкие кончики пальцев, мягкие волоски на тыльной стороне кисти. Я молчала. Я чувствовала его запах, едкий запах, не противный, но странный. Он пах лаймом и потом, влажной землей и камнями, омываемыми морскими волнами. Во рту у меня пересохло, и когда я немного подвинулась, чтобы приложить завернутый в полотенце лед ко лбу Кристофера, его рука соскользнула с моей и упала на кушетку между нами.

— Вот. — Сердце у меня колотилось, в мозгу лихорадочно билась мысль: это просто симптом, бояться нечего, это просто симптом, просто…

— Кристофер, — хрипло проговорила я. — Просто посиди так. Минуту.

Мы сидели. Все мое тело горело и покрылось испариной. Теперь я сама обливалась потом, больше не мерзла, и сердце стучало медленно и ровно. Издалека доносился тоскливый вой туманного горна; в саду шелестел мелкий дождь. Комнату заливал странный зеленый свет, вполне обычный здесь, на острове посреди острова: крохотные капельки дождя, тумана и морской влаги смешиваются, образуя мерцающую серовато-зеленую пелену. Мир за окном дрожал и рассыпался на бесчисленные крохотные фрагменты серебряного, стального, изумрудного цветов, а потом снова собирался в некую, на удивление однородную, массу. Словно кто-то бросал камень в затянутый вязкой тиной пруд или втыкал в кожу иголку: такое ощущение, будто кожа рвется, ткани раздвигаются, а потом вновь срастаются вокруг раны. Огромный мир невыразимых, незримых вещей, вспыхивающих и затухающих: ганглии и аксоны, выдры и гагары. Бомба взрывается, и тебе требуется двенадцать лет, чтобы услышать грохот взрыва. Я подняла голову и встретилась взглядом с Кристофером. Рот у него был приоткрыт, светло-карие глаза исполнены печали, почти муки.

— Айви, — выдохнул он.

Когда он прижался своими губами к моим, я вздрогнула — не от страха, а от удивления, насколько они больше моих губ или губ Джулии, или любой другой женщины. Я не прикасалась к мужчине со времени окончания школы; и тогда я имела дело с мальчиком, с мальчиками. Я никогда не целовалась с мужчиной. Кожа лица у него была грубой, губы отдавали горечью, никотином и солью. И кровь тоже — от волнения он прикусил нижнюю губу, и я нашла языком ранку, прямо под выемкой на верхней, спрятанной под мягкими усами, не такими жесткими, как казалось с виду, и пахнущими цветочным шампунем.

Это было непохоже на все, что я представляла себе раньше, — а я представляла такое, конечно же. В своем воображении я вызывала самые разные картины, пока не влюбилась в Джулию. Я влюбилась в нее — в ее душу, в ее duende, как она выражалась, — но это не имело никакого отношения к тому факту, что она тоже была женщиной. Я видела фильмы, множество порнофильмов, которые смотрела вместе с Джулией и ее друзьями, в лучшем случае просто бисексуалами; читала порнографические журналы и романы; заглядывала на порносайты; мастурбировала, вызывая в своем воображении смутные образы полового акта между мужчиной и женщиной, каким он мне представлялся. Однажды даже наблюдала за знакомой супружеской парой, которая совокуплялась на нашей широкой неопрятной постели, явно малость перегибая по части стонов и прочих звуковых эффектов для удовольствия зрителей.

Но это было ни на что не похоже: так медленно, так неловко и даже формально. Казалось, он боялся или просто не мог поверить в происходящее, просто еще не понял, что все происходит на самом деле.

— Я всегда любил тебя.

Кристофер лежал на кушетке рядом со мной; для меня оставалось мало места, и я не скатывалась на пол только потому, что он обнимал меня своей большой сильной рукой. Наши скомканные рубашки мы подсунули под головы вместо подушек. Я по-прежнему оставалась в своих джинсовых шортах, а он в своих вельветовых штанах. Дальше у нас дело не зашло. На полу возле кушетки стояла полупустая бутылка текилы, лежали складной нож Кристофера и разрезанные пополам лаймы, похожие на огромные зеленые глаза. Он обводил пальцем рисунки на моем теле, на сплошь забитой левой руке: китайские водяные драконы, стилизованные волны, все выполненные в бирюзовых, сине-фиолетовых и зеленых тонах. С зеленой краской работать труднее всего — ты мешаешь ее с белой, белая сливается с цветом твоей кожи, и ты не видишь, что зеленый пигмент тоже вошел под слой эпидермиса и бьешь иглой все глубже и глубже, покуда не получаешь шрам. Я потратила уйму времени, упражняясь с зеленым, прежде чем начала работать с клиентками. Желтый тоже сложный пигмент.

— Ты такая красивая. Все это… — Кристофер легко провел пальцем по извилистым стеблям плюща, которые поднимались от моего локтя к плечу.

Насколько я видела, у него на теле не было ни единой наколки. Кожа смуглее, чем у Джулии, отливающая скорее оливковым, нежели бронзовым; почти безволосая грудь, темная полоска волос под пупком. Он легко похлопал пальцами по внутренней стороне моего локтя: нежная тонкая кожа, сплошь покрытая листьями затейливых очертаний.

— Наверное, это больно. Я пожала плечами.

— Пожалуй. Боль забывается. Ты помнишь лишь, насколько острой она была. А в результате у тебя остается это…

Я провела ладонью по своей руке, перевернулась на другой бок и села.

— Вот, что я сделала сегодня ночью. — Я разогнула ногу и поддернула штанину шорт, чтобы показать новую татуировку. — Видишь?

Кристофер сел, провел растопыренной пятерней по своим черным волосам, а потом нагнулся, чтобы рассмотреть наколку. Волосы у него упали на лоб; одну руку он положил на мое бедро, другую на свое колено. Я видела широкую спину, оливковую кожу, бледный тонкий полумесяц у самого основания шеи: шрам.

На спине были и другие, неровные зарубцевавшиеся шрамы, порой достаточно глубокие, чтобы можно было засунуть в них кончик пальца. Следы от шрапнели или осколков стекла, разбросанных в стороны силой взрыва. Его длинные волосы легко касались моей ноги, ниспадая подобием темного водопада.

Я судорожно сглотнула, переводя взгляд со спины Кристофера на татуировку на моем бедре, на малую часть оной, которую я могла рассмотреть между его рук, темных прядей волос и обтрепанных краев своих шорт. Высокий мужчина, наклоняющийся вперед так, что длинные волосы заслоняют все лицо. Водопад. Занавес. Кристофер вскинул голову и посмотрел на меня.

Занавес отдернут.

— Черт, — прошептала я. — Черт, черт…

Я резко отпрянула от него и вскочила с кушетки.

— Что такое? В чем дело? — Он растерянно озирался по сторонам, словно ожидая увидеть в комнате еще кого-то. — Айви…

Он поймал мою руку, но я вырвалась, схватила с кушетки футболку и быстро натянула на себя.

— Айви! Что случилось? — почти выкрикнул он, с нотками отчаяния в голосе.

Я потрясла головой и указала пальцем на наколку на своем бедре.

— Вот…

Он посмотрел на татуировку, потом на меня, непонимающим взглядом.

— Видишь рисунок? Я увидела его только вчера. На карте. На одной карте Таро из одной колоды. Которую купила на распродаже…

Я повернулась и бросилась в свой кабинет. Кристофер последовал за мной.

— Вот, — Я подскочила к своему рабочему столу и сорвала с него голубую клеенку. На нем ничего не было. — Но я же положила ее сюда…

Я круто развернулась и подошла к световому столу. На нем по-прежнему лежали листки тряпичной бумаги, карандаши, пузырьки с тушью и растворителями, оставленные мной. С дюжину неудачных копий карты валялось на столе и на полу рядом. Я принялась хватать листки, один за другим, и встряхивать, словно конверты, из которых что-то могло выпасть. Потом подняла все рисунки с пола, вывалила на пол содержимое мусорной корзины и перебрала обрывки бумаги и пустые колпачки из-под краски. Ничего.

Карта исчезла.

— Айви?

Не обращая внимания на Кристофера, я бросилась обратно в гостиную.

— Вот! — Я выхватила из сумки цветастый сверток. — Вот такая карта, одна из этих…

Я торопливо распутала шарф. Колода была на месте. Я бросила шарф на пол и развернула карты веером, рубашками вверх: разноцветная дуга, затейливый узор из шестеренок. Потом резко крутанула кистью, показывая лицевую сторону.

— Они пустые, — сказал Кристофер.

— Верно. Они все пустые. Только на одной был… вчера ночью…

Я показала на татуировку.

— Такой рисунок. На одной из карт был такой рисунок. Я пыталась скопировать его. Карта лежала в моем кабинете, на чертежном столе. В конце концов я просто перевела рисунок один к одному, для трафарета.

— И теперь ты не можешь найти карту.

— Да. Она исчезла. — Я медленно, шумно выдохнула. Меня немного мутило, но на сей раз я испытывала не приступ паники, а нечто вроде приступа морской болезни; при желании я могла справиться с тошнотой. — Она… я не найду ее. Она просто исчезла.

Из глаз у меня потекли слезы. Кристофер стоял рядом, с потемневшим от тревоги лицом. Минуту спустя он спросил: «Можно?» — и протянул руку. Я кивнула и отдала ему колоду. Хмурясь, он быстро перебрал несколько карт.

— Они все такие?

— Кроме двух. Там еще одна… — Я махнула рукой в сторону сумки. — Я положила ее отдельно. Я купила колоду вчера, на распродаже в церкви Святого Бруно. Они…

Я осеклась. Кристофер все еще рассматривал карты, развернув к свету, словно в надежде обнаружить некий скрытый рисунок.

— Ты ведь читал Уолтера Вердена Фокса, верно? Он взглянул на меня.

— Конечно. «Пять окон, одна дверь»? Ты сама дала мне книги, помнишь? В первое лето, когда я жил у вас в доме на заливе. Они мне понравились. — Голос у него смягчился; он улыбнулся доброй печальной улыбкой и вскинул руку с картами вверх, жестом победителя соревнований. — Знаешь, это действительно изменило мою жизнь. Встреча с тобой, книги Фокса. Именно тогда я решил стать археологом. Потому что они… ну, я не знаю, как объяснить… — Он задумчиво похлопал колодой по подбородку. — Мне страшно понравились книги. Когда я дочитал до конца, я просто не мог поверить… Не мог поверить, что он так и не закончил свой цикл романов. Я всегда думал, что, явись мне чудесная возможность выполнить одно свое желание, я бы пожелал, чтобы Фокс дописал-таки последний том. Словом, если бы его сын не погиб или что-нибудь такое. Эти книги просто потрясли меня!

Он помотал головой, с восхищенным выражением лица. — Они заставили меня задуматься о том, что, возможно, мир совсем-совсем другой — не такой, каким мы его видим и мыслим. Что, возможно, есть вещи, недоступные нашему пониманию, хотя нам и кажется, что мы открыли и постигли все. Как моя работа. Мы исследуем сделанные из космоса снимки пустыни и видим, где находились древние поселения, ныне занесенные песком, погребенные под высокими барханами. Под воздействием ветровой эрозии местность настолько изменилась, что теперь и представить невозможно, что в прошлом там находилось что-то — но там были храмы, деревни, целые города! Империи! Как в третьей книге: ты читаешь и вдруг понимаешь, что все события, описанные в первых двух, нужно трактовать совершенно иначе. Весь мир меняется.

Весь мир меняется. Я уставилась на него, потом кивнула.

— Кристофер… эти карты, они из книги Фокса. Из последней. «Наименьшие козыри». Когда я купила колоду, я нашла клочок бумаги…

Я быстро опустила взгляд. Бумажка лежала на полу, рядом с босой ногой Кристофера. Я подняла ее и протянула ему:

— «Наименьшие козыри». Они упоминаются в первой главе последнего тома, незаконченного. Мейбл лежит в постели рядом с Тарквином, и он достает колоду. Он подносит карты к губам Мейбл, и от ее дыхания они чудесным образом оживают. Напрашивается предположение, что все описанные ранее события имеют какое-то отношение к картам. Но Фокс умер, так и не успев ничего объяснить.

Кристофер уставился на клочок бумаги.

— Не помню, — наконец сказал он, а потом взглянул на меня. — Ты говоришь, есть еще одна карта. Можно взглянуть на нее?

Я немного поколебалась, а потом взяла сумку.

— Она здесь.

Я вынула бумажник. Весь мир вокруг меня застыл, словно скованный морозом; рука онемела до полной бесчувственности, когда я запустила палец в отделение, где лежали водительские права. Я не могла нащупать карту, ее там вообще не было…

Нет, все-таки была. Бумажник упал на пол. Я держала карту обеими руками. Последняя: наименьший козырь. Серый полумрак вокруг, неподвижный воздух. Прямоугольник всех цветов спектра в моих руках мерцал и словно шевелился. Воздушные корабли и ослепительно-яркие птицы; две старухи, танцующие на берегу; взрывающаяся звезда над высоким зданием. Крохотная фигурка мужчины, лежащего не на носилках (как оказалось при внимательном рассмотрении), а на кровати, которую несли женщины в красных одеяниях. Обрамленный ресницами глаз смотрел с высоты на все это.

Я поморгала и протерла глаза. Потом отдала карту Кристоферу. Когда я заговорила, голос у меня звучал хрипло:

— Я уж и забыла, насколько она прекрасна. Вот она. Последняя карта.

Кристофер подошел к окну, прислонился плечом к стене и развернул карту к свету.

— Ух ты! С ума сойти. Вторая была такой же? Столь тщательно прорисованные детали…

— Нет. Она была гораздо проще. Но все равно прекрасной. Она заставляла понять, насколько трудно нарисовать самый простой рисунок.

Я опустила взгляд на свое бедро и криво усмехнулась.

— Но знаешь, по-моему, мне это удалось.

Несколько минут он стоял у окна, не произнося ни слова. Потом вдруг взглянул на меня.

— Ты можешь сделать это еще раз? На мне? Я недоуменно уставилась на него.

— Ты имеешь в виду именно эту наколку? Нет. Чересчур сложно. Мне потребуется не один день. Только для того, чтобы нарисовать приличный трафарет. На саму татуировку уйдет, наверное, неделя — если сделать все в лучшем виде.

— Тогда вот это. — Он подошел ко мне и ткнул пальцем в изображенное на карте солнце в виде глаза. — Только это… ты можешь сделать? Скажем, на руке?

Он согнул руку в локте; бицепсы вздулись подобием волн, тускло отблескивая в свете лампы.

— Вот здесь.

Я легко пробежалась пальцами по коже, оценивая, прикидывая. Нащупала гарам, маленький. Его можно проработать, превратить в часть рисунка.

— Тебе следует хорошенько подумать. Но да, в принципе я могу сделать такую наколку.

— Я уже подумал. Я хочу, чтобы ты сделала. Прямо сейчас.

— Сейчас? — Я бросила взгляд в окно. Уже смеркалось. Бледный свет еле сочился с неба, и все вокруг застилала сиренево-серая пелена сумерек. Снова наползал туман, простирая свои белесые щупальца через Зеленый пруд. Я уже не видела противоположного берега. — Да вроде бы поздновато…

— Пожалуйста. — Кристофер нависал надо мной; я слышала биение его сердца и видела карту у него в руке, сияющую, словно осколок цветного стекла. — Айви… — Его низкий голос упал до тихого шепота, который я воспринимала скорее шестым чувством, нежели слухом. — Я же не моя сестра. Я не Джулия. Ну пожалуйста.

Он дотронулся до уголка моего глаза, все еще влажного, и сказал:

— У тебя такие голубые глаза, я уж и забыл, какие они голубые.

Мы прошли в мой рабочий кабинет. Я положила карту на световой стол (и колоду рядом) и через лупу внимательно рассмотрела рисунок, заказанный Кристофером. На самом деле, ничего сложного, если накалывать один только глаз. Я набросала несколько линий на бумаге и наконец повернулась к Кристоферу, сидевшему на кресле возле моего рабочего стола, в полной готовности.

— Я набью наколку от руки. Обычно я так не делаю, но здесь рисунок довольно простой — думаю, у меня получится. Как ты на это смотришь?

Кристофер кивнул. При свете ярких ламп в моем кабинете он казался бледным. Но когда я подошла к нему, он улыбнулся.

— Все нормально.

Я произвела все подготовительные процедуры: протерла кожу спиртом, потом дважды тщательно выбрила, чтобы она стала достаточно гладкой. Я удостоверилась, что игла в машинке чистая и приготовила краски. Черную, лазурную, темно-синюю и ярко-желтую.

— Готов?

Он кивнул. И я принялась за работу.

На все про все у меня ушло четыре часа, хотя я потеряла счет времени. Сначала я набила внешний контур, круг. Я хотела чтобы он выглядел слегка неровным, как на рисунках Одайла Редона, которые мне страшно нравились: тушь глубоко впитывается в бумагу и линии становятся яркими и выразительными, словно черные молнии. Закончив набивать круг, я прорисовала в нем сам глаз: белый полукруг, поскольку на карте глаз смотрел на мир внизу. Потом я наколола сплющенный овал зрачка. Потом ресницы. Кристофер молчал. Пот стекал у него из-под мышек длинными струйками; он часто сглатывал и иногда закрывал глаза. Под кожей у него одни мускулы, никакой жировой прослойки; и сама кожа такая упругая, что ее приходится очень туго натягивать. Я знала: это больно.

— Дыши глубже. Я могу прерваться, если тебе нужно передохнуть. В любом случае, мне самой это нужно.

Но я не стала останавливаться. Кисть у меня не сводило; я не чувствовала ничего похожего на онемение, какое наступает, когда несколько часов кряду держишь в руке вибрирующую машинку. Время от времени Кристофер ерзал в кресле, не очень сильно. Один раз я придвинулась ближе в поисках лучшей точки опоры и просунула колено ему между ног; я ощутила напряженный член под вельветовой тканью джинсов и услышала короткий судорожный вздох, похожий на всхлип.

Крови было мало. Краски, казалось, светились на оливковой коже: сине-золотой глаз, окруженный извилистыми ресницами, похожими на жгутики бактерий. В центре зрачка находился шрам. Теперь почти незаметный, похожий на тень, на темную сердцевину зрачка.

— Вот. — Я откинулась назад, выключила машинку и положила ее на колени. — Готово. Ну как тебе?

Кристофер поднял руку и повернул голову, чтобы рассмотреть наколку.

— Ух ты! Здорово. — Он взглянул на меня и расплылся в восторженной улыбке. — Просто потрясающе.

— Ну и отлично. — Я встала, положила машинку возле раковины и повернулась, чтобы достать марлевые тампоны. — Сейчас я продезинфицирую это дело, а потом…

— Нет. Подожди минутку. Айви.

Он нависал надо мной. Длинные прямые волосы; липкая от пота кожа; розовая, жидкость, сочащаяся из наколотого сияющего глаза. Когда Кристофер поцеловал меня, я снова ощутила его напряженный член, и тепло растеклось у меня в низу живота. Он передвинул ногу, задев свежую татуировку на моем бедре, и я застонала, хотя не чувствовала боли, вообще ничего не чувствовала — только тепло, теперь разлившееся по всему телу. Он сорвал с меня футболку и потащил в спальню.

Ничего похожего на Джулию. Губы у него были больше и ладони тоже. Когда я обняла Кристофера, кончики моих пальцев едва сомкнулись на его широкой спине. Шрамы на ощупь казались гладкими, глянцевитыми. Я думала, ему будет больно, если я прикоснусь к ним, но он сказал «нет». Ему понравилось, когда я прошлась по шрамам ногтями, понравилось сильно прижиматься грудью к моему лицу, когда я захватила губами его сосок, окруженный короткими мягкими волосками, несколько раз лизнула, а потом осторожно зажала в зубах. Он спустился ниже, и это тоже было ни на что не похоже: его борода между моих бедер; горячий язык, проникающий глубже. Чувствуя жар его дыхания, я запустила пальцы ему в волосы и кончила, когда его язык еще оставался во мне. Он поцеловал меня в губы, и я ощутила свой вкус. Я сжимала голову Кристофера ладонями, борода у него была влажной. Он нервно рассмеялся. А когда вошел в меня, снова рассмеялся, почти закричал. Потом бессильно распростерся рядом со мной.

— Айви. Айви…

— Тс-с-с… — Я положила ладонь ему на лицо, легко поцеловала в губы. На простыне между нами темнело расплывчатое изображение красного солнца. — Кристофер.

— Не уходи. — Он положил теплую ладонь мне на грудь. — Не уходи никуда.

Я тихо рассмеялась.

— Я? Я никогда никуда не хожу.

Мы заснули. Он дышал тяжело, но я настолько устала, что вырубилась, не успев отодвинуться на свою сторону кровати. Если мне и снились сны, я не помню, какие именно; только по пробуждении я поняла, что все изменилось, поскольку в постели рядом со мной лежал мужчина.

— Хм…

С минуту я разглядывала Кристофера, уткнувшегося лицом в подушку. Потом я встала, стараясь не шуметь, прошла на цыпочках в ванную, пописала, умылась и почистила зубы. Я подумала, не сварить ли кофе, и заглянула в гостиную. За окнами по-прежнему висела серая пелена тумана, исчерченная белыми горизонтальными полосами, отмечающими движение ветра. Часы показывали 6:30. Я тихонько вернулась в спальню.

Кристофер все еще спал. Я лениво присела на край кровати и положила ладонь на свеженабитую татуировку. Она болела уже не так сильно, заживала. Я посмотрела на полку над изголовьем кровати, где стояли книги моей матери и Уолтера Вердена Фокса. Пять одинаковых суперобложек, сине-фиолетовых, с названиями романов и именем автора, напечатанным золотыми буквами.

Что-то изменилось.

Последний том, вышедший после смерти Фокса, со словами «ARDOR EX CATHEDRA. УОЛТЕР ВЕРДЕН ФОКС» на корешке.

Я схватила его с полки, развернула корешком к свету.

«ARDOR EX CATHEDRA. УОЛТЕР ВЕРДЕН ФОКС и У. Ф. ФОКС».

Сердце у меня перестало биться. В глазах потемнело. Кристофер пошевелился на постели у меня за спиной, зевнул. Я судорожно сглотнула, резко подалась вперед, положив локти на колени, и открыла книгу.

«Ardor ex Cathedra.

Роман Уолтера Вердена Фокса.

Закончен Уолтером Ф. Фоксом».

— Нет, — прошептала я.

Я лихорадочно пролистала страницы до конца, до последних двадцати, где не было ничего, кроме примечаний и приложений.

Глава семнадцатая. «Наименьшие козыри».

Я листала страницы, не веря своим глазам. Да, вот они, подзаголовки новой главы, все до единого.

«Спасение Утопающего». «Последний Осенний лист». «Эрмалчио и Слезница». «Чудовищная Селитра». «Шрамы». «Сияющий Глаз».

Я задохнулась от страха, руки у меня затряслись так сильно, что я едва не выронила книгу. Я снова взглянула на фронтиспис.

«Закончен Уолтером Ф. Фоксом».

Я посмотрела на следующую страницу, с посвящением.

«Памяти моего отца посвящается».

Я громко вскрикнула. Кристофер вздрогнул и резко сел.

— В чем дело, Айви? Что случилось?

— Книга! Она другая! — почти провизжала я, потрясая книгой у него перед носом. — Он не умер! Сын… он закончил ее, она совсем другая! Она изменилась!

Он поморгал, стараясь проснуться, и взял у меня книгу. Когда он открыл ее, я ткнула пальцем в фронтиспис.

— Вот! Видишь? Она изменилась. Все изменилось.

Я хлопнула Кристофера по руке, по свежей наколке, которую я так и не продезинфицировала, не перевязала.

— Эй!.. Прекрати, Айви, прекрати…

Я уронила голову в ладони и расплакалась, сидя на краешке кровати. Я слышала, как он перелистывает страницы. Наконец он вздохнул, положил руку мне на плечо и сказал:

— Ну, ты права. Но… может, это другое издание? Или что-нибудь такое?

Я помотала головой. Горе и ужас переполняли меня; некое чувство, более сильное и острое, чем паника или даже животный страх.

— Нет, — наконец проговорила я хриплым голосом. — Книга… И вообще все. Мы каким-то образом все изменили. Та карта…

Я встала и прошла в рабочий кабинет — медленной, неверной поступью, словно пьяная. Я включила свет и посмотрела на свой рабочий стол.

— Вот, — тупо сказала я. Посреди стола, отдельно от колоды, лежала последняя карта. Пустая. — Последняя. Последний козырь. Все изменилось.

Я повернулась и уставилась на Кристофера. Он казался озадаченным, встревоженным, но не испуганным.

— Ну и что такого? — Он потряс головой, решился слабо улыбнуться. — Что плохого-то? Может, это хорошая книга.

— Я о другом. — Язык у меня еле ворочался. — Я имею в виду, теперь все будет иначе. Даже если перемены коснутся только мелочей, все равно: как раньше, уже не будет…

Кристофер вышел в гостиную, посмотрел в окно, а потом открыл входную дверь. Через всю комнату протянулся косой бледно-золотой луч, который заканчивался прямо у моих ног.

— Солнце восходит. — Кристофер посмотрел на небо. — Туман рассеивается. Думаю, день будет хорошим. Но жарким.

Он повернулся и взглянул на меня. Я потрясла головой.

— Нет. Нет. Я не выйду из дома.

Кристофер рассмеялся, потом еле заметно улыбнулся своей обычной печальной улыбкой.

— Айви…

Он подошел и попытался обнять меня, но я вырвалась и ушла в спальню. Я принялась торопливо надевать футболку и джинсовые шорты.

— Нет. Нет. Кристофер… я не могу, нет.

— Айви.

Несколько мгновений он пристально смотрел на меня, потом пожал плечами, вошел в комнату и тоже оделся. Потом взял меня за руку.

— Айви, послушай. — Он притянул меня к себе, а свободной рукой указал на лежащую на кровати книгу. — Даже если она изменилась, даже если все изменилось, зачем предполагать самое худшее? Может, все будет не — так уж плохо. Может, это к лучшему.

Я затрясла головой и снова расплакалась.

— Нет, нет, нет…

— Послушай…

Кристофер вытащил меня обратно в гостиную. Солнце уже взошло, и золотистый свет лился в окна. Над зелеными верхушками деревьев на противоположном берегу пруда сияло темно-голубое небо. Над самой землей еще стелился туман, но он постепенно рассеивался. На легком ветру чуть покачивались сосны и березы. Я услышала лай лисы — нет, не лисы, а собаки.

— Послушай… — Кристофер указал на открытую дверь. — Почему бы нам не выйти? Вдвоем? Я буду рядом… черт, я понесу тебя на руках, если хочешь. Мы просто выйдем и посмотрим, ладно?

Я отрицательно потрясла головой, но не стала упираться, когда он медленно двинулся к двери, крепко обнимая меня за плечи — крепко, но не настолько, чтобы я не смогла вырваться при желании. Он не станет удерживать меня. Не станет выволакивать из дома насильно.

— Ладно, — прошептала я. — Ладно. Ладно.

Снаружи все казалось прежним. За ночь распустилось еще несколько астр, красновато-лиловых в туманном воздухе. Одна высокая желтая рудбекия еще цвела вовсю. Мы прошли через садик к берегу, к плоскодонке. В ней сидели стрекозы, красотки и одна бабочка: ярко-оранжевые крылышки с бахромчатой темно-синей каймой, похожие на обрамленные ресницами глаза. Когда мы вошли в лодку, бабочка вспорхнула, на мгновение зависла между нами, а потом понеслась стремительными зигзагами через пруд к западному берегу. Я неподвижным взглядом смотрела ей вслед, пока она не скрылась за террасой.

— Я никогда не был там. — Кристофер указал веслом в сторону, куда улетела бабочка. — Что там?

— Можешь посмотреть. — Мне было больно говорить, больно дышать, но я не умерла. От этого не умирают. — Катрин… она всегда говорит, что в ясный день оттуда можно увидеть Ирландию.

— Правда? Тогда поплыли туда.

Он погреб к дальнему берегу. Там все изменилось. Высокие синие цветы, похожие на ирисы; желтая осока, источающая слабый аромат вроде лимонного. Черепаха соскользнула с берега в воду; ее гладкий черный панцирь усеивали желтые и синие точки. Когда я вышла из лодки, в заросли тростника юркнуло крохотное существо, похожее на оранжевого крабика.

— Ты в порядке? — Кристофер склонил голову к плечу и улыбнулся. — Маленький отважный муравей. Отважная Айви.

Я кивнула. Он взял меня за руку, и мы двинулись вниз по склону. Мимо террасы, мимо валунов, которые я видела в первый раз. Мы прошли через рощицу деревьев, похожих на березы, только повыше и потоньше, с круглыми мерцающими листьями, серебристо-зелеными. Над землей здесь еще стелилась дымка, но она уже рассеивалась. Я чувствовала легкий туман, нежно обволакивающий ноги, влажный прохладный поцелуй на левом бедре. Я взглянула на Кристофера, увидела обрамленный лучами-ресницами золотой глаз у него на руке, который пристально смотрел на меня, и несколько капелек засохшей крови под ним. Ветви деревьев слегка покачивались над нашими головами, тонко шелестели листья. Спуск стал круче; между камнями густо росли мелкие фиолетовые цветы. Я в жизни не видела растений, которые цвели бы так пышно осенью. Снизу доносился шум волн — не рев и грохот Атлантического океана, а тихий рокот. И смех, приглушенны!: расстоянием, похожий на мамин. Туман почти рассеялся, но я все еще не видела впереди моря. Только ощущение огромного открытого пространства за шевелящейся завесой листвы и тумана — пространства, еще не озаренного солнцем в полную силу, сумрачного, серо-зеленого, но больше не пустынного, нет. Повсюду сверкали огни, золотые, зеленые, серебряные и красные; огни неподвижные и огни, которые медленно скользили по поднимающемуся занавесу — словно широкие проспекты и бульвары, расплывчато сияющие голубые и золотые гирлянды свисали с веревок, натянутых над широким песчаным берегом.

— Вон, — сказал Кристофер и остановился. — Вон, видишь? Он повернулся ко мне и улыбнулся, осторожно дотронулся до уголка моего глаза, сине-золотого, а потом указал вдаль.

— Теперь видишь? Я кивнула.

— Да. Да, вижу.

Снова послышался смех, теперь прозвучавший громче. Кто-то произнес имя. Трава и листья деревьев затрепетали, когда все вокруг внезапно залил яркий свет солнца, вышедшего наконец из тумана у меня за спиной.

— Пойдем! — Кристофер повернулся и пустился бегом вниз по склону.

Я глубоко вдохнула и оглянулась назад. Я видела серый выступ Террасы, а за ней серо-бело-зеленые заросли, тесно обступающие Уединенный Дом. Похоже на картинку из маминой книги: частая сетка перекрестных штрихов, за которой скрываются улей, соты, другой мир.

— Айви! — донесся снизу голос Кристофера. — Айви, ты должна увидеть это!

— Иду! — крикнула я и пошла следом за ним.

Чайна Мьевилль

Детали

Чайна Мьевилль — автор нескольких рассказов и трех романов: «King Rat», «Perdido Street Station» (завоевал премию Артура Кларка и Британскую премию фэнтези) и «The Scar». Писатель родился в 1972 году, живет и работает в Лондоне.

О рассказе «Детали» Мьевилль говорит следующее: «Я попытался выразить почтение Лавкрафту, хотя стиль моего рассказа совсем не похож на лавкрафтовский. Счастливой случайностью было то, что Джон Пелан и Бенджамин Адамс в то же время собирали антологию с подобным же замыслом: отдать дань уважения мастеру, а не сделать имитацию или пародию».

Мьевиллю прекрасно удалось передать лавкрафтовский дух, не применяя его типичных приемов. А это не так-то легко!

«Детали» впервые был опубликован в сборнике «The Children of Cthulhu».

Я никогда не отказывался, когда мальчишка, мой сосед сверху, предлагал пострелять из пневматического пистолета или закидать проезжающую машину вареной картошкой. Я был не в стороне, а вместе со всеми. Но когда ребята собирались к желтому дому, чтобы подслушивать под окнами или нацарапать пару слов на кирпичной стене, я отказывался идти с ними. Одна девчонка стала меня дразнить, однако ее заставили заткнуться. Друзья вступились за меня, хотя сами и не понимали, почему я туда не хожу.

Я уже не помню то время, когда ходил в желтый дом по поручениям матери. Каждое утро в среду, часов в девять, я открывал парадную дверь старого здания ключом из связки, которую давала мне мать. Там был холл и две двери. Одна была выбита. Она вела к разбитой лестнице. Я открывал вторую и попадал в темную квартиру. В коридоре было темно и сильно пахло сыростью. Я там больше двух шагов и не смел делать. Гниль и тени сливались воедино, и в темноте казалось, что уже в нескольких метрах от меня коридор обрывается. Дверь в комнату миссис Миллер была прямо напротив. Я протягивал руку и стучал.

Довольно часто там были видны следы недавних посетителей. Об этом говорили сбитая пыль и валявшийся кое-где мусор. Иногда я оказывался там не один, я видел двоих ребят, которые шмыгали в дом или, наоборот, выскакивали из него. Миссис Миллер навещали также некоторые взрослые.

Иногда я наталкивался на кого-нибудь в холле, у двери, а иногда кто-нибудь, горбясь, мялся в самой квартире. В ожидании одни подпирали стены, другие читали дешевого вида книжки или громко ругались.

Там бывала молодая женщина азиатского типа, ярко накрашенная и яростно курившая. Она не обращала на меня никакого внимания. Заходили туда и двое забулдыг. Один всегда, не понятно почему, громогласно меня приветствовал, широко раскинув руки, как будто желая прижать к своему жутко вонючему свитеру. Проходя мимо них, я криво улыбался и с опаской махал рукой в ответ. Другой через раз пребывал либо в меланхолии, либо в ярости. Время от времени я встречал его у двери в комнату миссис Миллер. Он крепко ругался на кокни. Я помню, как увидел его в первый раз. Он стоял с красным, перекошенным лицом, громко стонал и бранил миссис Миллер.

— Вылезай, старая улитка! — завывал он. — Вылезай, корова ты этакая!

Его слова испугали меня, однако звучали они умоляюще. Затем из комнаты донесся голос миссис Миллер. Она отвечала без всякого страха или злобы. В растерянности я попятился назад, не зная, что делать, а она все не умолкала. В конце концов этот несчастный пьяница печально поплелся прочь, а я смог выполнить свое поручение.

Однажды я спросил у мамы, можно ли попробовать еду миссис Миллер. Она сильно рассмеялась и покачала головой. За все те среды, когда я носил обеды миссис Миллер, я ни разу даже пальцем туда не залез, чтобы попробовать.

Вечером каждого вторника мама тратила целый час на приготовление этой стряпни. Сначала она разводила немного желатина или муки в молоке, потом добавляла сахар и специи и туда же крошила горсть витаминов. Все это она перемешивала, пока не получалась густая однородная масса, которой потом давали осесть в одноцветной пластиковой миске. Наутро она превращалась в нечто сильно пахнущее и напоминающее пудинг. Мама накрывала миску полотенцем и давала ее мне вместе со списком вопросов для миссис Миллер, а иногда и ведерком белой краски.

Итак, я стоял перед дверью миссис Миллер, стучал в нее, а миска с едой стояла прямо у моих ног. Сначала слышалось какое-то движение, а потом совсем близко от двери раздавался ее голос.

— Привет, — говорила она, а потом произносила мое имя несколько раз. — Принес завтрак? Готов?

Я подходил ближе к двери, держа еду наготове, и говорил, что готов. Тогда миссис Миллер начинала медленно считать до трех. На счет «три» она приоткрывала дверь на несколько сантиметров, и я быстро просовывал ей еду. Она хватала миску и захлопывала дверь прямо у меня перед носом.

Мне никогда не удавалось рассмотреть ее комнату. Дверь приоткрывалась всего на пару секунд. Больше всего меня поражала ослепительная белизна стен. Рукава ее одежды тоже были белыми. Я толком не мог увидеть и ее лица, а то, что удавалось разглядеть, было не особенно запоминающимся. Это было суровое лицо женщины средних лет.

Если у меня было с собой ведерко с краской, то ритуал повторялся снова. Потом я обычно сидел перед ее дверью и, скрестив ноги, слушал, как она ест.

— Как мама? — выкрикивала она.

На это я разворачивал листок с мамиными вопросами. Я говорил, что все нормально и что у нее есть к ней пара вопросов.

По-детски стараясь, я монотонно зачитывал странные мамины вопросы. При этом миссис Миллер замолкала, потом издавала какие-то странные звуки, прочищала горло и начинала рассуждать вслух. Иногда ответа можно было ждать целую вечность, а иногда он следовал немедленно.

— Скажи маме, что так трудно сказать, хорош человек или плох, — сообщала она.

— Скажи ей, чтобы она не забывала о тех проблемах, какие были у нее с твоим отцом. Иногда она говорила:

— Да, это можно продолжать, только надо рисовать той специальной краской, о которой я ей говорила.

— Скажи маме, что семь. Только четыре из них касаются ее, а остальные три были мертвы.

А однажды она тихо сказала:

— С этим я не могу ей помочь. Скажи маме, чтобы она немедленно шла к врачу.

Мама пошла и вскоре поправилась.

— Кем ты не хочешь стать, когда вырастешь? — однажды спросила меня миссис Миллер.

Когда я пришел к ней в то утро, под дверью ее комнаты опять был тот меланхоличный бродяга, который ругался на кокни. Он барабанил в дверь, и в такт ударам в его руке звякали ключи от квартиры.

— Он умоляет тебя, ты, старая дрянь! Ну пожалуйста! Ты же ему обязана. Он чертовски зол на тебя, — кричал он. — Ну же, старая корова! На коленях прошу!

— Мужчина, моя дверь тебя знает, — отозвалась изнутри миссис Миллер. — Она тебя знает, и я тоже. Ты же знаешь, что она перед тобой не откроется. Я не лишилась глаз и не сдамся. Иди домой.

Я беспокойно ждал, когда бродяга возьмет себя в руки и, пошатываясь, уберется прочь. Потом, опасливо оглядываясь, постучал в дверь миссис Миллер и назвал себя. И вот, когда я отдал ей еду, она задала мне этот вопрос:

— Кем ты не хочешь стать, когда вырастешь?

Если бы в тот момент я был на пару лет старше, то обратная постановка этого избитого вопроса лишь привела бы меня в раздражение. Она показалась бы надуманной. Но я был еще совсем мал, и вопрос мне даже понравился.

Я робко ответил, что не хотел бы стать адвокатом. Я так сказал из преданности матери. Мама иногда получала какие-то письма, после которых плакала или же много курила. Она громко ругала адвокатов, этих чертовых проныр адвокатов.

Миссис Миллер мой ответ понравился.

— Хороший мальчик, — фыркнула она. — Мы все про них знаем. Ублюдки, не так ли? Вечно со своими дополнительными условиями, а печатают их мелким шрифтом! Оно прямо под носом, под самым носом, а ты просто не видишь его, а потом оно вдруг заставляет себя увидеть! И как только его замечаешь, ты пропал! — Она усмехнулась. — Не попадись на мелкий шрифт! Я открою тебе один секрет.

Я тихо ждал, вытянув шею под дверью.

— В деталях — сам дьявол! — Она снова рассмеялась. — Спроси у матери, если не веришь. В деталях сам дьявол!

Обычно я ждал минут двадцать, пока миссис Миллер закончит с едой, а потом мы проделывали утреннюю процедуру в обратном порядке, то есть она быстро просовывала мне через приоткрытую дверь пустую миску. Я возвращался домой и вместе с ней передавал маме ответы на ее многочисленные вопросы. Обычно она кивала и что-то записывала. А иногда плакала.

После того как я сообщил миссис Миллер, что не хочу быть адвокатом, она стала просить меня читать ей вслух. Она велела мне передать это матери и сказала, чтобы я приносил ей газету или одну из книг, которые она назвала. Мама лишь коротко кивнула на это, и в следующую среду я получил завернутый сэндвич и газету «Зеркало». Мама наказала мне, чтобы я был вежлив с миссис Миллер и слушался ее, а еще она сказала, что зайдет за мной днем.

Вообще-то я ее не боялся. Миссис Миллер за своей дверью никогда не обижала меня. Я был послушным и лишь немного нервничал.

Миссис Миллер заставляла меня читать рассказы на определенных страницах, номера которых выкрикивала из-за двери. Она требовала, чтобы я перечитывал их снова и снова, очень медленно. Потом она разговаривала со мной. Обычно все начиналось с шуток по поводу адвокатов и мелкого шрифта.

— Есть три способа не видеть то, чего видеть не хочешь, — сказала она мне. — Один чертовски болезненный, он для трусов. Второй способ — закрыть глаза навсегда, что практически то же, что и первый. Третий — самый трудный, но и самый лучший. Надо сделать так, чтобы перед глазами было лишь то, что ты можешь позволить себе видеть.

Однажды утром я застал ту стильную азиатскую женщину. Она что-то быстро нашептывала через дверь. Я слышал, как миссис Миллер с явным неодобрением кричала ей в ответ. В конце концов молодая женщина пронеслась мимо, просто уничтожив меня своими духами.

Миссис Миллер смеялась, а во время еды была сверх меры разговорчива.

— Она нарывается на неприятности — путается не с той семейкой. С такими нужно держать ухо востро! — сказала она тогда. — Каждый там — хитроумный ублюдок. Не успеешь оглянуться, как тебя уничтожат.

— Есть там один упрямый горлопан… а есть один шустрый старик, имени которого лучше не называть, — бормотала она, — все они — поганые ублюдки, все! Им нельзя доверять, вот что я тебе скажу! Надо это знать, да! — Она засмеялась. — Уж поверь мне, пропадешь как нечего делать. — Как сегодня погода? — вдруг спросила она.

Я сказал, что облачно.

— С этим нужно быть осторожнее, — отозвалась она, — со всеми этими лицами в облаках. Нельзя не заметить, правда? — Она перешла на шепот. — Сделай одолжение, когда пойдешь домой к своей мамочке, не смотри вверх, мальчик. Вообще не смотри вверх.

Но когда я вышел, погода переменилась. Припекало, небо было синим-синим.

Те двое пьяниц опять бранились в холле. Я проскочил мимо них к двери. Пока я был у миссис Миллер, они все время спорили какими-то сдавленными голосами.

— Знаешь, сейчас я даже не вспомню, с чего все началось, — сказала миссис Миллер, когда я перестал читать. — Не помню! Просто ужас. Это все время ускользает от меня. Сказать по правде, может, я была слишком любопытной, слишком этим рисовалась. Не могу сказать, что я так этим гордилась, но вполне возможно… Вполне возможно. Но каков бы ни был вопрос, все дело в том, как увидеть ответ. Можно смотреть на вещи и видеть в них скрытое. Смотришь, скажем, на потеки смолы на стене или на крошащийся кирпич, на что-нибудь в этом роде… Есть способ разъять их. Если знаешь, как это делается, то можно прочесть то, что в них скрыто, что находится прямо под носом. Ты это видишь, но не замечаешь. Просто нужно знать, как это делается. — Миссис Миллер неприятно захихикала. — Кто-то должен тебя научить. Нужно завести определенных друзей. Однако, заводя друзей, невозможно не нажить и врагов. Нужно научиться видеть нутро. И то, что ты видишь, становится неким окном, через которое ты видишь все, что хочешь. Это как бы дверь.

Миссис Миллер долго молчала. Потом вдруг спросила:

— Там опять облачно?

И, не дождавшись ответа, продолжила:

— Если смотреть вверх и долго всматриваться в облака, то увидишь в них лицо. И в дереве тоже. Всмотрись в какое-нибудь дерево, в ветки и скоро увидишь их так, как надо. Появится лицо, бегущий человек или летучая мышь, да что угодно. Увидишь неожиданно. Раз, и в узоре веток проявляется изображение. Но не ты решаешь, что видеть. И ты уже не в силах не видеть. Вот чему надо научиться. Научиться читать детали, видеть, что есть что, и разбираться в них. Однако ж, черт побери, будь осторожен. Будь осторожен, чтобы ничего не потревожить.

Ее голос звучал так бесстрастно, что мне стало страшно.

— Открыв то окно, нужно быть чертовски осторожным, чтобы живущее в деталях не посмотрело в ответ и не увидело тебя.

Когда я пришел в следующий раз, под дверью опять, завывая, бранился пьяный бродяга. Миссис Миллер крикнула мне, чтобы я пришел попозже, сейчас ей не нужна еда. В ее обреченном голосе слышалось раздражение. И она продолжила ругательски ругать своего посетителя.

Он орал в ответ, что она зашла слишком далеко, что она уже давно валяет дурака и нарывается. Он орал, что она за все заплатит в аду, ни за что ей этого не избежать и она сама во всем виновата.

Когда я вернулся, он громко храпел, свернувшись калачиком в грязном проходе. Миссис Миллер взяла обед, быстро его съела и вернула мне миску, не сказав ни слова.

На следующей неделе, как только я постучал в дверь, она схватила обед и принялась с жаром нашептывать:

— Все вышло случайно, — сказала она, словно отвечая на вопрос. — Я имею в виду, теоретически ты знаешь, что нечто может случиться. Тебя предупреждают, ведь так? Но, Господи, у меня дыхание перехватило и мороз по коже, когда я поняла, что именно произошло.

Я ждал. Я не мог уйти, потому что она не вернула миску и не сказала, что я могу идти. Очень медленно миссис Миллер заговорила снова.

— Был новый день, — ее голос звучал с придыханием и как будто издалека, — можешь себе представить? Можешь представить, на что я была готова? Я была готова… изменить… увидеть скрытое. Книгу лучше всего прятать в библиотеке. Лучшее место для тайника — открытое место, у всех на виду. Я тренировалась, пробовала и наконец научилась. Настало время узнать правду. В первый раз я по-настоящему открыла глаза. Я всматривалась тогда в старую стену. Искала ответ на вопрос. Я уже говорила, что не помню его. Дело не в вопросе, а в том, что у меня открылись глаза. Я всматривалась в ряды кирпичей, потом поморгала и как бы ослабила взгляд. Сначала я видела в кирпичах лишь кирпичи, а в прослойках между ними — лишь полоски цемента. Но через некоторое время они превратились в настоящее видение. Как только все распалось на линии и формы, я задержала дыхание и начала видеть. Мне представился широкий выбор. Это были послания в трещинах стены. Какие-то намеки в открывшихся образах. Все секреты обнажены. Это было словно откровение. А потом, без всяких намеков, я вдруг увидела что-то еще, у меня даже сердце сжалось. Я поняла суть того изображения. Сначала это была лишь путаница линий, трещин и осыпающегося цемента, но, всматриваясь в стену, я различила рисунок. Я видела клубок линий, который вдруг превратился во что-то ужасное, древнее, и хищное, и жутко страшное. Оно тоже смотрело на меня. А потом я увидела, что оно движется.

Ты должен понять, — сказала миссис Миллер, — ничего не изменилось. Понимаешь? Все время я продолжала смотреть на стену. Но в тот момент все происходило так, когда видишь лицо в облаке. Я просто заметила его в кирпичах, я просто заметила, как нечто смотрит на меня. Нечто злое. А через мгновение я опять заметила другое сплетение линий и трещин. Оно было там всегда, понимаешь? Рисунки на треснутом кирпиче, которые я видела секунду назад, выглядели как то существо, только теперь чуть ближе. А еще через мгновение еще одна картинка, еще ближе. Оно приближалось ко мне.

— И тогда я убежала, — прошептала миссис Миллер, — я убежала оттуда в ужасе, закрыв глаза руками. Я кричала и все бежала, бежала. А когда остановилась и приоткрыла глаза, то поняла, что добежала до конца парка. Я медленно убрала руки от лица и осмелилась посмотреть назад. На аллее никого не было. Я глянула на кусты, траву и деревья… И увидела его опять.

Словно задумавшись, она растягивала слова. Раскрыв рот, я подошел ближе к двери.

— Я увидела эту тварь в листве, — произнесла она совершенно несчастным голосом. — Повернувшись, я увидела листья так… словно они случайно сплелись, понимаешь? Я увидела образ. Не могла не увидеть. Сам не выбираешь, увидишь лицо в облаках или нет. Я снова заметила то чудовище, и оно опять подбиралось ко мне. Я закричала, и все мамы, папы и дети оглянулись на меня. Я отвела взгляд от дерева и быстро развернулась к одной милой семье, гулявшей неподалеку.

Но оно было и там, в той же позе! — с болью прошептала она. — Оно было в складках пальто отца семейства, и в спицах детской коляски, и в беспорядке женских волос. Еще одно сплетение линий, понимаешь? Но не ты выбираешь, что ты увидишь. Я не могла не увидеть именно те линии. Чудовище оказалось еще ближе и смотрело на меня. Я опять отвернулась, но увидела, как оно приближается ко мне в облаках. Я отвернулась снова, и оно было готово схватить меня в колышущейся осоке пруда. А как только я закрыла глаза, клянусь, что-то коснулось моего платья. Ты понимаешь меня? Понимаешь?

Я не знал, понимаю я или нет. Конечно, сейчас ясно, что не понимал.

— Оно живет в деталях, — произнесла миссис Миллер бесцветным голосом. — Оно перемещается… в восприятии. Оно движется сквозь случайное сплетение линий. Иногда его ловишь взглядом, когда смотришь на облака, а иногда оно само тебя приметит. Но меня оно увидело целиком. Оно стережет свое место, а я глазела без всякого разрешения, словно назойливый сосед, который подглядывает через дырку в заборе. Я знаю, что это такое. Я знаю, что произошло. Оно таится рядом с нами, в том, что мы видим каждый день. Это владыка всех тварей, скрытых в простых вещах. Отвратительные, ужасные твари. До них лишь рукой подать. Наглые и невидимые. Тот демон поймал мой взгляд. Теперь он может двигаться через все, что я вижу. Для многих это просто случайность, правда? Что они увидят в переплетении проводов. Там таится тысяча картин. Просто сморишь, и некоторые проявляются. Но сейчас… Эта тварь, живущая в линиях, выбирает для меня картины. Оно может наброситься на меня. Оно заставляет меня видеть себя. Оно нашло выход. Выход ко мне. Через то, что я вижу. Я открыла дверь своего восприятия.

Ее голос был ледяным от ужаса. Я совсем не был готов к такому взрослому страху. Я беззвучно шевелил губами, словно пытался что-то сказать.

— Это была долгая, долгая дорога домой. Каждый раз, когда я украдкой смотрела сквозь пальцы, я видела, как эта тварь ползет ко мне. Она выжидала, чтобы наброситься. Стоило мне лишь чуть-чуть отвести руки, как вместе с этим я открывала и дверь. Я взглянула на спину женщины в свитере, и в рельефе ткани демон опять готовился прыгнуть на меня. Я взглянула на мостовую и увидела, как он преследует меня. Мне пришлось тут же закрыть глаза. Я пошла домой на ощупь. Потом я завязала глаза и попыталась все обдумать.

На время воцарилась тишина.

— Понимаешь, всегда есть простой выход. Но он пугает меня до ужаса. Я боюсь крови и боли, — произнесла она вдруг упавшим голосом. — Много раз я подносила к глазам ножницы, но даже с крепко завязанными глазами я не могла этого вынести. Можно было пойти к врачу. Можно было устроить все так, чтобы все прошло без боли. Но знаешь, я никогда… по-настоящему… не была… уверена, что это выход, — сказала она задумчиво. — А что, если найдется способ закрыть дверь? А? А глаза уже вырвали? Останусь в дураках, что скажешь? Мне ведь эти повязки тоже не помогают. Я пробовала. Всегда подсмотришь. Увидишь блики света или локон собственных волос — вот и проход. Что-то попадет в поле зрения, и остается только посмотреть как надо… тут же появится нечто, пришедшее за тобой. Это и есть проход. Это невыносимо… иметь зрение и вот так прятать его. Но я не сдаюсь. Видишь…

Ее голос понизился, и она заговорщически произнесла:

— Я думаю, что мне удастся закрыть эту дверь. Я научилась видеть, но могу и разучиться. Сейчас я пытаюсь найти способ. Я хочу снова увидеть в стене кирпичи. Ничего больше.

Поиск. Конечно, я не могу читать сама — на печатной странице слишком много углов и линий, поэтому читаешь мне ты. И ты очень хорошо читаешь.

Я много раз думал о том, что она сказала, но никак не мог найти в этом смысл. Я читал миссис Миллер школьные учебники, старые нудные сельские истории и любовные романы. Наверное, она говорила о других посетителях, которые читали ей что-нибудь особенное. В противном случае то, что она искала, было, по-видимому, хитро запрятано в скучных строчках, которые я, спотыкаясь, ей прочитывал.

— Глядишь, найдется и другой способ выжить, — сказала она коварно, — и глаза оставлю, но и никаких деталей им не дам. То… тварь может заставить увидеть себя, но только через то, что там. Вот как она передвигается. Представь, если я посмотрю на пшеничное поле. Не могу даже подумать об этом! Миллионы, миллионы маленьких чертовых граней, миллионы линий. Из них можно сложить все, что угодно. Тут она себя и покажет. Прыгнет из засады. А если посмотреть на гравий, дом или лужайку… Но я ее перехитрю.

Нотка лукавства заставила ее голос дрогнуть.

— Держу его подальше, пока не нашла способ захлопнуть эту дверь. Пришлось все устраивать вслепую, с повязками вокруг головы. Конечно, пришлось повозиться, но теперь я здесь. В безопасности. Я в безопасности в своей холодной комнатке. Стены гладкие и белые. Окна я тоже закрасила. Шкаф у меня из пластика, поэтому, когда я просыпаюсь, мне не увидеть ничего сотканного или чего-нибудь в этом духе. У меня все мило и… просто. Когда все было готово, я сняла повязки, огляделась и… все в порядке. Чистые стены, никаких трещин, никаких деталей. Я даже на руки свои не смотрю. Слишком много линий. Твоя мама готовит мне отличный питательный суп, который похож на мороженое. Если я и гляну в миску, то не увижу там ни брокколи, ни риса, ни сплетенных спагетти — ничего, что создает линии или углы. Я открываю и закрываю дверь так быстро, потому что у меня только и есть, что это мгновение. Эта тварь готова прыгнуть. И секунды не пройдет, как она выскочит из одного только взгляда на твои волосы, книгу или что там еще.

Ее голос слабел. Я ждал, но она так ничего больше и не сказала. Потом я несмело постучал и позвал ее по имени. Ответа не было. Тогда я прижался ухом к двери и услышал, как она тихо плачет.

Ушел я без миски. Мама на это лишь поджала губы и ничего не ответила. Я не рассказал ей ничего о разговоре с миссис Миллер. Я был обеспокоен и совершенно сбит с толку.

Когда я в следующий раз принес миссис Миллер еду в новом контейнере, она быстро мне прошептала:

— Оно охотится за моими глазами. Здесь все белое. Нельзя ни на что смотреть. Нельзя смотреть в окно. Нельзя смотреть на ногти. Оно охотится за моим разумом. У меня даже не осталось воспоминаний, — с тоской сказала она. — Оно захватило их. Я вспоминаю старые времена… счастливые времена… а оно уже дожидается в рисунке моего платья или в крошках именинного торта. Раньше я его не замечала. Теперь замечаю. Мои воспоминания больше мне не принадлежат. Да и мечты тоже. Прошлой ночью я думала о морском береге, и тварь была там, в пене волн.

В следующие разы миссис Миллер говорила совсем мало. По ее просьбе я читал главы из книг, на что она лишь отрывисто бормотала. Ела она быстро.

Когда пришла весна, ее посетители стали появляться чаще. Стильная азиатская женщина теперь о чем-то спорила с добродушным пьяницей, а старик всхлипывал в дальнем конце коридора. Всегда был там и тот агрессивный мужчина. Он все в чем-то убеждал миссис Миллер и жаловался, а иногда разговаривал нормальным тоном, тогда она ему отвечала так же, как и остальным. Но обычно он все-таки кричал.

Я приехал в один из холодных дней и увидел, что этот здоровяк спит прямо под дверью, разливаясь в храпе. Я передал миссис Миллер еду, а потом сел на пальто и, пока она ела, читал ей что-то из женского журнала.

Когда она закончила, я, как всегда, ждал у двери с вытянутыми руками, готовый схватить пустой контейнер. Помню, я чувствовал, что что-то не так. Я беспокойно оглянулся, но все было вроде бы в порядке. Я посмотрел на пальто, на смятый журнал, на мужчину в коридоре, который лежал в отключке.

Но как только услышал, что миссис Миллер открывает дверь, я понял, что именно изменилось. Пьяница перестал храпеть. Он затаил дыхание.

На какой-то момент я подумал, что он умер, но мне было видно, как вздрагивает его тело. Глаза у меня расширились, я открыл было рот, чтобы прокричать предупреждение, но дверь уже начала открываться. Не успел я и выдохнуть, как этот вонючий здоровяк вскочил так быстро, как я и представить себе не мог. Он бросился ко мне с налитыми кровью глазами.

Однако я успел что-то крикнуть, и дверь затормозила на полпути. Однако мужчина сгреб меня в охапку, обдав тяжелым запахом алкоголя. Он наклонился, схватил мое пальто, дернул за свитер, который я повязал на поясе, и пихнул меня в дверь.

Она с силой распахнулась, отшвырнув в сторону миссис Миллер. Я кричал и плакал. У меня глаза заболели от яркого белого цвета стен. Я видел, как в углу миссис Миллер потирала голову, борясь со своими ощущениями. Пошатываясь, пьяница тряс моим клетчатым пальто и узорчатым свитером прямо перед ней. Потом он нагнулся, схватил меня за ноги и потащил из комнаты, посадив мне кучу заноз. Я бешено орал от страха.

За спиной начала кричать и ругаться миссис Миллер, но я не смог ничего разобрать, потому что мужчина сильно прижал меня к груди. Я отчаянно боролся и кричал. Потом я почувствовал, как меня качнуло, когда он потянулся, чтобы захлопнуть дверь.

Вырвавшись, я услышал, как он кричит.

— Я тебя, дуру, предупреждал, — причитал он, — предупреждал тебя. Я говорил, что пришло время…

Сквозь его причитания можно было различить несчастные всхлипы ужаса, доносившиеся из комнаты. Они оба кричали и плакали, пол стонал под ударами, дверь сотрясалась. Слышал я и какие-то другие звуки.

Словно все звуки в доме слились в какие-то комбинации, звучащие в полной дисгармонии друг с другом. Крики, хлопки и вопли страха сформировали слышимую иллюзию чьего-то присутствия.

Это было похоже на чье-то рычание, чье-то протяжное голодное дыхание.

А потом я кинулся прочь, крича от ужаса. По коже под футболкой у меня бегали мурашки. Я всхлипывал, меня тошнило. То и дело у меня вырывались прерывистые жалобные стоны. Я добрался до дома и лег в маминой комнате. Она прижала меня к себе, а я все плакал и плакал, сбивчиво рассказывая ей, что произошло, пока вконец не ослаб и не затих.

Мама ничего не сказала насчет миссис Миллер. В следующую среду мы рано поднялись и пошли в зоопарк. Мама и я. И в то самое время, когда я обычно стучался в дверь миссис Миллер, я смеялся над верблюдами. В другую среду мы пошли в кино, а еще через неделю мама осталась в постели, а меня отправила за сигаретами и хлебом в местный магазинчик. Я приготовил завтрак, и мы съели его в маминой спальне.

Друзья могли мне рассказать о том, что изменилось в желтом доме, но они молчали. А вскоре эта история вообще перестала их интересовать.

Несколько недель спустя я встретил ту азиатскую женщину. Она курила в парке со своими друзьями. К моему изумлению, она кивнула мне, а потом подошла, прервав своих собеседников.

— Как дела? — спросила она.

Я застенчиво кивнул в ответ и сказал, что все в порядке, спасибо.

Она кивнула и отошла.

Того разъяренного пьяницу я больше никогда не видел.

Вообще-то мне было у кого разузнать, что случилось с миссис Миллер. Всю эту историю я мог бы выведать, если бы только захотел. Незнакомые мне люди приходили и тихо разговаривали с мамой, озабоченно и с сожалением поглядывая на меня. Я мог бы их расспросить. Но все больше и больше я думал о своей собственной жизни. Я не хотел никаких деталей миссис Миллер.

Однажды я все-таки вернулся в желтый дом. Это было спустя год после того страшного утра. Стояла зима. Я помнил наш последний разговор с миссис Миллер, но теперь я чувствовал себя настолько повзрослевшим, что даже голова кружилась. Все случившееся казалось таким далеким.

Я прокрался в дом вечером, попробовал ключи, которые все еще были у меня. К моему удивлению, они подошли. В коридоре было промозгло и темно. Воняло еще сильнее, чем раньше. Я немного поколебался, а потом толкнул дверь комнаты миссис Миллер.

Она легко подалась и беззвучно открылась. Случайный сдавленный звук улицы прозвучал так далеко, что казался воспоминанием. Я вошел.

Миссис Миллер тщательно закрыла окна, до сих пор ни один луч света не мог проникнуть сюда с улицы. Было очень темно. Я подождал, пока не станет лучше видно благодаря электрическому свету в коридоре.

Я был совсем один.

Мое старое пальто и свитер валялись в углу комнаты с распростертыми рукавами. Меня передернуло, когда я их увидел. Я подошел и слегка до них дотронулся. Они были покрыты плесенью и влажной пылью.

Белая краска местами отслоилась. Все выглядело так, будто комната стояла в запустении уже несколько лет. Я не мог поверить, как сильно все разрушилось.

Я медленно поворачивался и осматривал стены. Я всматривался в хаотичные замысловатые узоры обвалившейся краски и сырой штукатурки. Они выглядели как карты и горный ландшафт.

Я очень долго всматривался в ту стену, которая была дальше всего от того места, где лежало пальто. Было очень холодно. Прошло немало времени, когда в обвалившейся краске я увидел очертания. Тупое любопытство, оказавшееся сильнее всякого страха, подвело меня ближе.

На осыпающейся поверхности стены растянулась целая анатомия трещин, которые, под определенным углом и освещенные бликами света, очертаниями напоминали женщину. Пока я смотрел, они приобретали все более четкую форму. Потом я перестал видеть лишние линии и без всякого усилия сфокусировал внимание на нужных мне. Я видел женщину, которая смотрела на меня.

Я мог разобрать выражение ее лица. Кусок гнили, который был ее лицом, выглядел так, словно она кричала.

Одна рука у нее была заведена назад, она была напряжена, словно женщину тащили, а она тщетно старалась вырваться. Там, где кончалась рука и где должен был быть тот, кто держит ее, краска отвалилась целым пластом, открыв большой кусок влажного неровного цемента.

В этой темной бесконечности знаков я видел все, что захочу.

Ким Ньюман

Eгипeтскaя аллея

Ким Ньюман интенсивно сотрудничал в театре, на радио и на телевидении как сценарист, критик и диктор. Среди его романов недавнего времени — «Слезный суд: год Дракулы 1959» и «Лотерея жизни». Кроме того под псевдонимом Джек Йовил Ньюман написал серию игровых романов, включая «Неупокоенную Женевьеву» и «Оргию кровавых паразитов». Он также автор нескольких сборников рассказов: «Необычный доктор Шейд и другие рассказы», «Знаменитые чудовища», «Семь звезд» и «Где зарыты трупы».

Помимо беллетристики, перу Ньюмана принадлежат следующие книги: «Тысячелетие кино: конец мирового кинематографа» и «Классика БФИ: Люди-кошки». Ньюман собрал целую коллекцию различных наград, в том числе: премия Брэма Стокера, премия Британской научной фантастики за лучший рассказ, премия «Отпрыски ночи», премия за беллетристику «Ассамблея лорда Рутвена» и премия Международной ассамблеи гильдии критиков жанра «хоррор» за лучший роман (дважды). Ньюман одновременно работал над «Историей об английских привидениях» — романом и сценарием — и, судя по всему, сейчас занимается еще несколькими кинематографическими проектами.

Вот что говорит сам писатель: ««Египетская аллея» открывает цикл научно-фантастических мистических рассказов, действие которых разворачивается в 1970-е годы. Над этим циклом я работал с перерывами после «Конца шоу Пьера». Персонаж по имени Ричард Джеперсон также фигурировал в «Не нужно быть чокнутым», в «Семь звезд: менеджер банка Биафран» и в «Город Завтра». А для возобновленной серии «Ночное зрение» я написал новеллу «Задранный нос», в котором история Джеперсона развивается уже в наше время, хотя я до сих пор не разрешил множество сопутствующих тайн и загадок. Рассказ «Египетская аллея» был написан для сборника «Embrace the Mutation». Авторам было предложено написать что-либо, вдохновляясь иллюстрациями Дж. К. Поттера. Из картинки, которую выбрал я, мне стало очевидно, что Дж. К. однажды совершил точно такую же прогулку по Хайгейтскому кладбищу, по старому, а не по тому, на котором похоронен Карл Маркс».

Да как вообще можно пройти мимо рассказа, в котором есть потрясающая фраза «резня, которую вурдалаки от глэм-рока учинили над своими фанатками на фестивале в Гластон-бери»?! А? Я вас спрашиваю — как можно устоять перед таким соблазном?!

— Э.Д.

— Да из этой могилки просто песок сыплется, — сказал Фред Риджент. — И она кишмя кишит жуками.

Мелкая белая крупа — такой впору песочные часы наполнять, а не могилы засыпать — мягко струилась из вертикальной трещины, растекалась вокруг, сухим инеем ложилась на траву — сочную и высокую. Черные жучки поблескивали в утреннем свете; на панцирях у них торчали роговые выросты, и белые песчинки мерцали на черных спинках. Фред посмотрел на склеп, украшенный по углам псевдоегипетскими колоннами. «Баннинг» — фамилия была глубоко врезана в камень в окружении изрядно пострадавших от погоды и времени иероглифов.

На дворе стояло лето 197… года. Фред Риджент вновь шел по следу сверхъестественных сил. Как всегда, по этой дорожке, далекой от проторенных троп, его вел Ричард Джеперсон, самый полезный агент из клуба «Диоген»,[51] наименее известного подразделения британской разведки. Все чудеса, тайны и аномалии рано или поздно приводили к Джеперсону. В прошлом месяце загадок было две: во-первых, резня, которую вурдалаки от глэм-рока[52] учинили над своими фанатками на фестивале в Гластонбери», во-вторых, порча, умело наведенная на премьер-министра Эдварда Хифа, — заговоренный узелок запрятали в министерском кабинете. А вот в этом месяце выпала бурная активность привидений на Кингстедском кладбище.

Джеперсон, который и сам был своего рода аномалией, зачерпнул пригоршню белого песка и поднес ее к своему ястребиному носу, внимательно разглядывая затесавшихся в эту порцию жуков.

— Находись мы на берегах священных великого Нила, а не на симпатичном холмике с видом на не менее великий город Лондон, я бы ничуть не удивился встрече с этими букашками, — проговорил он. — Но поскольку мы все-таки в Лондоне, я, право, в замешательстве. Видите ли, Фред, это ведь не что иное, как настоящие скарабеи. Жуки-скарабеи.

— Слушайте, Ричард, я смотрел «Проклятие мумии»[53] в Риальто. И что такое скарабей, мне известно.

Джеперсон рассмеялся, обнажив острые белые зубы под черными усиками. Морщинки на его загорелом лице обозначились четче. Да, конечно, «человек из клуба «Диоген»» — это звучит так же по-британски, как Джон Булль или Шерлок Холмс, но с загаром Джеперсон больше смахивал на араба или румына, которому взбрело в голову загримироваться под короля Карла II.[54] Впрочем, его вьющаяся черная шевелюра вовсе не была париком. И ни у какого цыгана не хватило бы духу вырядиться так кричаще, как Ричард Джеперсон.

— Охотно верю в ваши знания, Фред. Просто формулирую для пущей ясности. Привычка думать вслух, знаете ли. Итак, перед нами песок из пустыни Сахара и букашки из Северной Африки. Интригует.

— Точно, шеф. А вот эта дохлая тварь — скорпион.

Джеперсон глянул себе под ноги с выражением удивленного отвращения. А скорпион воспрянул было к жизни, дернулся, но тут же принял смерть под подошвой Джеперсонова ботинка.

— Не такой уж он и дохлый, — констатировал Джеперсон.

— Теперь-то да.

— Будем надеяться. — Джеперсон пристально изучил подметку ботинка, потом соскреб с нее скорпионовы останки о край могилы.

Ради экспедиции в мрачную аллею номер шесть он вырядился в душераздирающей леопардовой расцветки свободную рубашку в стиле сафари, а также в облегающие белые бриджи, заправленные в крепкие походные ботинки на шнуровке. Прибавьте к этому бирюзовый пояс охотника за сокровищами (куча кармашков для алмазов, патронов и прочих полезных вещей), амулет в виде тигрового клыка — предполагалось, что злые силы при виде его подожмут хвост — и австралийскую панаму, с полей которой свисали три пробки. Если уж совсем точно, пробки от шампанского, и на каждой чернилами выведена дата открытия и распития.

— Как все мы превосходно понимаем, для таких неуместных явлений существует особый термин — «аппорт», материализация, — неторопливо проговорил Джеперсон. — За вычетом следующей возможности: некая персона, побуждаемая неизвестным нам причинами, поместила перед нашим носом этот песочек, скарабеев и скорпионов, дабы поразить нас. Если отмести такой вариант, тогда с неизбежностью следует, что песок и букашки просто материализовались тут волею сверхъестественных сил. Мистер Лилибел, вы именно этой точки зрения и придерживаетесь, если не ошибаюсь? Это и есть еще одно проявление активности привидений, о котором вы сообщали?

Лилибел кивнул. Белокурый господин средних лет в павлиньей расцветки рубашке, бледное лицо пылает. Его жалобу полиция передала в клуб «Диоген», а в результате ею занялся Джеперсон.

— Но что оно тут делает? — поинтересовалась Ванесса — вторая помощница Джеперсона. Она сразу бросалась в глаза — собственно, ее всегда замечали раньше Фреда. И немудрено: высоченная, модельного сложения рыжая девица. А сейчас к тому же в огромных желто-зеленых темных очках и в модном наряде, отдаленно напоминающем не то сари, не то саронг — в общем, просто намотанные на тело шелковые шарфы, которые скорее обнажали, нежели прикрывали сверкающий в пупке рубин и высокие кремовые сапоги на огромном каблуке, в стиле «привет с панели». Рядом с ней и с шефом Фред, в джинсах и кроссовках, чувствовал себя просто скромнягой.

— Я бы сказал, Ванесса, оно проявляет сверхъестественность, — терпеливо объяснил Джеперсон. — Материализации-аппорты обычно именно этим и занимаются.

— Не только аппорты, — подхватила Ванесса. — Сфинксы и обелиски — тоже. Разве такому песочку с жуками не полагается красоваться где-нибудь в Долине Царей вместо скромной шестой аллеи на смиренном английском кладбище?

Джеперсон разжал руки и песок беззвучно ссыпался наземь — вместе со скарабеями. Он отряхнул ладони.

Ванесса была права. В этом квартале Кингстедского кладбища каждый камень был выдержан в древнеегипетском стиле. Склеп Баннинга охраняли два льва с человеческими головами, увенчанными высокими уборами фараонов. Время оставило на их лицах столь же разрушительный след, что и у настоящих сфинксов, чей возраст исчислялся тысячелетиями. И повсюду высились древнеегипетские стилизации из песчаника — миниатюрные пирамиды и храмы, покрытые выцветшими сине-золотыми иероглифами, божества с головами зверей и птиц, надгробия в виде анкха, египетского креста с петлеобразной верхушкой.

— Полагаю, я могу все объяснить, мисс… э-э? — запнулся Лилибел.

— Ванесса. Просто Ванесса.

— Хорошо, Ванесса. Итак, египетские мотивы восходят ко временам основания кладбища, — просвещенный смотритель впал в плавный тон экскурсовода. — То есть к тысяча восемьсот тридцать девятому году. Стивен Джири, автор архитектурного проекта, питал слабость к Древнему Египту, что в ту эпоху было явлением в высшей степени распространенным. Это кладбище с самого начала было задумано не как обычное место упокоения, но как подобие сумрачной достопримечательности, осененной дыханием смерти. Люди викторианской эпохи имели обыкновение навещать своих покойников куда чаще, чем мы с вами, знаете ли. Семейный пикник на могиле любимой бабушки был обычным делом.

— М-да, помри моя бабуля, мы бы точно закатили пикничок всем семейством, — высказался Фред. Лилибел воззрился на него в изумлении. — Ну, вы же не знакомы с моей бабулей, — пояснил Фред.

— Существовала также традиция устраивать траурные дни рождения в память о множестве детей, скончавшихся во младенчестве, — продолжал смотритель кладбища. — Все облачались в черное, приносили на могилу цветочные венки в качестве подарков и предавались тихим, скорбным играм. Дети ежегодно приходили на могилы, украшенные мраморными малышами их возраста. Не так-то легко построить кладбище с нуля, да еще чтобы оно стало, как бы это получше выразиться, престижным местом. Вы же понимаете, тогда было принято считать, что кладбище должно быть старым. Для человека викторианской эпохи упокоиться на новеньком кладбище — это все равно что для вас быть упакованным в пластиковый мешок для мусора и запихнутым под автостраду.

— Фред нечто наподобие этого и планирует, — заявил Джеперсон.

— Меня это нимало не удивляет. Так вот, чтобы обойти этот предрассудок, Джири решил сыграть на ассоциациях с древними цивилизациями. Он рассуждал так: если кладбище не может быть по-настоящему старым, то, по крайней мере, можно придать ему таковой вид. Этот участок — так называемая Египетская аллея. Здесь погребен и сам Джири. Исходно на кладбище было три подобных ему — помимо Египетского, еще Древнеримский и Древнегреческий. Но на пике моды тогда был все-таки Египет, поэтому Рим и Греция не пользовались спросом и вскоре их перестроили и присоединили к Египту. Кстати, никакого научного интереса к египтологии никто не питал, просто публике нравился этот стиль. Некоторых из представленных здесь богов в египетском пантеоне на самом деле и нет, их придумали — для полноты картины. Историк, конечно, сказал бы, что между египетской одержимостью погребальными ритуалами и викторианским эстетизированием смерти есть определенная связь.

Фреду подумалось, что всякий, кто избрал себе карьеру смотрителя заброшенного кладбища, рано или поздно неизбежно должен заразиться подобной одержимостью. Что и произошло с Лилибелом — добровольцем-историком, страстно обожающим этот богом забытый уголок Лондона.

— Ну, теперь-то оно точно древнее, — заметил Фред. — Просто песок сыплется. На кусочки разваливается.

— Увы, так оно и есть. — Лилибел поник головой. — Викторианские умельцы старались произвести впечатление, но о добротности не позаботились. Они прекрасно понимали, что клиенты тоже скончаются и жаловаться будет некому. Вот они и халтурили. Каменные фасады поражают воображение, а посмотреть с тыла — одни трещины. А статуи и полвека не простояли под дождем, как уже начали крошиться. У склепов прочные стены, а крыши держатся на честном слове. К двадцатым годам нашего века места для захоронений здесь уже не осталось, так что внуки и правнуки местных обитателей упокаивались на других кладбищах, и это место пришло в полнейшее запустение. А когда в шестидесятые Объединенная Кладбищенская компания обанкротилась, о Кингстеде все и думать забыли. Наше историческое общество пыталось собрать деньги на ремонт и реставрацию, но пока, как видите, безрезультатно.

— Могу внести пятьдесят соверенов, — предложил Джеперсон.

«Ремонтом и реставрацией тут не очень-то поможешь», — подумал Фред. Между могилами в виде пирамид и храмов змеями петляли узкие дорожки, давно превратившиеся в заросшие тропинки. Повсюду бурно разрастались кустарник и плющ — местами зелень полностью покрывала не только дорожки, но и сами надгробия. Понурое птицеголовое божество высовывалось из ближайшего рододендрона — клюв отбит, глаза облупились. Мертвый город давно почившей цивилизации. Чистый Райдер Хаггард.[55] Природа властно брала свое, оплетала сотнями тонких зеленых рук шаткие троны и дворцы — и медленно, но верно заключала дерзкие порождения недолговечной цивилизации в свои жадные лиственные объятия.

— Значит, здесь и прячется наша дичь? — Джеперсон кивнул на могилу Баннинга.

Фред встряхнулся — он успел забыть о цели их посещения.

— Похоже, что так.

Местные привидения в последнее время вели себя мало сказать активно — прямо-таки бурно. Вчера Фред весь день просидел в районной библиотеке, в зале периодики, шурша газетами и просматривая заметки о том, как в течение сорока лет раздавались стенания в кладбищенской ночи и с визгом упархивали прочь вспугнутые парочки. Судя по репортажам, все это время привидения на Кингстедском кладбище держались в рамках приличий — появлялись, но лишь изредка и скорее символически. Однако в последние три месяца их как подменили: привидения распоясались, звонили в колокола, свистели и голосили. Жившего неподалеку журналиста они закидали гравием, причем с удивительной меткостью. Спортсмена-энтузиаста привидения стащили на полном ходу с велосипеда, причем — эктоплазменными щупальцами, что мало кому понравится. Это уж не говоря о таких мелочах, как просто явления стенающих призраков. Самого разнообразного вида.

Джеперсон пристально оглядел могилу Баннинга. Фред понял, что шеф внимает — пытается внутренним чутьем уловить, что здесь неладно. С чем с чем, а с чутьем у Джеперсона дело обстояло отлично.

— Согласно вашему сообщению, Лилибел, наши призрачные друзья предъявили все, на что они способны. Стенания, исходящие неизвестно откуда…

— Как шакалы, — подтвердил Лилибел. — Я был в Суэце в пятьдесят шестом и что такое шакалий вой запомнил на всю жизнь.

— …призрачные фигуры…

— Мумии. Забинтованные с ног до головы. Фигуры людей с птичьими и песьими головами. Корабли-призраки. Тронутые тлением руки, высовывающиеся из-под земли.

— …а теперь явления реального порядка. А именно: скарабеи и прочие радости. И даже натуральный египетский песок. Кстати, если кому интересно, он еще тепленький. Ну, как, кто-нибудь различает здесь сквозной мотив?

— Призраки из Древнего Египта, — предположила Ванесса.

— В самую точку. — Джеперсон направил на нее палец, как пистолет.

Фреда едва не пробрала дрожь, но…

— Ричард, а вам не кажется, что все это как-то… несолидно? — спросил он. — Смешно. Карнавал египетских привидений. Тематические призраки. В конце-то концов, даже если это кладбище под завязку забито копиями пирамид, оно все равно в Северном Лондоне. Вон, даже башню Почтамта видать. И кто бы ни покоился в этой могиле…

— Члены рода Баннинг, — вставил Лилибел. — Ну, издатели. Баннинг и компания, «Пирамида-пресс». Отсюда видна их контора. Во-он то черное здание, ну прямо монолит из фильма «Космическая одиссея-2001». Оно и называется «башня Озириса».

Фред прекрасно знал этот небоскреб, но никогда не задумывался о его хозяевах.

— Да-да, именно они. Баннинги. Они как раз принадлежали к тем самым типичным викторианцам, которым нравились надгробия в виде пирамид, птицеголовые кошки и иероглифы — примерно так же, как полосатые обои или определенный покрой жилета. Мода, говорите вы? Так вот вам и подлинные египетские привидения. Все выдержано в одном стиле. Можно подумать, тут похоронен чокнутый фараон или злобный жрец.

— Джорджа Баннинга предположительно похоронили в настоящем египетском саркофаге, — сообщил Лилибел. — Говорят, его даже мумифицировали.

— Это что ж — мозги вынули крючком через нос, а печенку и сердце запечатали в отдельные горшки?

— Именно так, мистер Джеперсон. Именно так!.

— А разве тогда мумификация не была в порядке вещей?

— В тысяча восемьсот девяносто седьмом? Сомневаюсь.

— Готов отказаться от своей гипотезы, — Фред развел руками. — Старик Баннинг определенно был чокнутый. Значит, ненормальные призраки ему очень даже подходят.

Джеперсон уже опустился на колени и разглядывал песок. Скарабеи давно успели разбежаться — не иначе, рассредоточились по всему Лондону, не ведая, какой неприятный сюрприз преподнесут им первые же заморозки.

— Я попытался было связаться с потомками покойного, — сознался Лилибел. — Еще до того, как начался этот кавардак. Надеялся, что они профинансируют реставрацию склепа. Нынешний глава семьи, Джордж Рамзес Баннинг,[56] наверняка питает фамильный интерес к Египту. Ну, или, по крайней мере, его родители питали. Но, похоже, у Джорджа Рамзеса своих забот по горло.

— Наслышан, — кивнул Джеперсон. — Что ж, я полагаю, падение — такова судьба всех династий. Им без этого никак.

Фред мучительно вспоминал, что и где он совсем недавно слышал об этих самых Баннингах.

— «Пирамида-пресс» издает журналы. — Джеперсон как будто мысли его прочитал. — Про «Мотор» вы наверняка слышали.

Ванесса скорчила гримаску.

«Мотор» замышлялся как суровый мужской ответ дамскому журналу «Космополитам» — десятки глянцевых страниц, посвященных гоночным машинам, спорту и, конечно же, сексу. Так что в журнале имелось предостаточно аппетитных фотографий красоток — не настолько раздетых, чтобы сгодиться для «Плейбоя», но и не настолько одетых, чтобы подростки не прятали их от мамаш под матрасами. За прошлый год журнал приобрел всенародную популярность, но затем его шумный успех был изрядно подпорчен наскоками конкурентов, на чей счет «моторщики» имели глупость довольно гнусно пройтись в своих статьях: парочку исков о клевете «Мотору» предъявил Дерек Гриф из «Ежедневного Метеора». После этого «Мотор» прекратил свое существование, а вместе с ним, судя по всему, и само издательство.

Тут-то Фред и вспомнил, что именно он слышал о Джордже Рамзесе Баннинге. Баннинг был обречен: ему предстояло полное и неизбежное банкротство, из-за которого сотни его сотрудников останутся без работы. Возможно, ошметки издательства приберет к рукам сутяжник Гриф — и не исключено, что он с самого начала на это и нацеливался.

— «Баннинг и компания» когда-то издавали «Британскую отвагу» и «Приключения за полпенса» — журналы для мальчиков, — напомнил собравшимся Джеперсон. — Они пользовались огромным спросом в период между Первой и Второй Мировой. Баннинг еще кучу таких журнальчиков издавал — комиксы, приключения с продолжением, все в таком духе. На них выросли поколения мальчишек. Похождения Бесстрашного Бобби и Икс-Игрека и еще сумасшедшего ученого, доктора Мрака. По-моему, на знаменах «Мотора» было начертано «С британской отвагой».

— Думаете, тут есть какая-то связь? Со всеми этими отважными журналами? И проклятье за полпенса?

На лицо Джеперсона набежала тень. Опять у него «такое чувство», догадался Фред, а это означает пренеприятнейшие известия — для всех, кому посчастливилось оказаться поблизости.

— Нет, Фред, дело обстоит серьезнее. У меня такое чувство, будто здесь что-то совсем уж скверное. Здесь в воздухе витает застарелая жестокость. И кроме того, перед нами типичный пример привидений типа «ау, внимание!» Они как будто хотят нам что-то сообщить, о чем-то предупредить.

— Хорошо, но почему тогда они спохватились только с месяц назад? Любой из обитающих тут призраков родился…

— Умер, Фред.

— Ладно, умер… они все уже восемьдесят лет как умерли. Так почему они смирнехонько лежали в своих могилках, а этим летом у них пошла свистопляска?

— Может, они возражают против чего-то определенного. Ну… а что у нас, например, в «горячей двадцатке»?

— Что бы ни было, до последнего хита «Бэй Сити Роллерз»[57] этому «чему-то» как до неба.

— Это точно.

Джеперсон закончил осмотр могилы Баннинга и разгладил усы.

Фред огляделся. Заросшее кладбище лежало в молчании, надгробия отбрасывали прохладную зеленую тень, кое-где прореженную лучиками солнца. Но шеф был прав. Что-то во всем этом было очень скверное.

— Ванесса, — попросил Джеперсон. — Дай-ка мне ломик. Думаю, стоит вскрыть этот склеп.

— Но… — Лилибел испугался.

Джеперсон постучал пальцем по тигровому клыку.

— Не страшитесь проклятий и заклятий, старина. Силы этого амулета хватит на всех нас.

— Да я не о том. Это же частное владение.

— Я никому не скажу, если вы будете молчать. И потом, вы же сами только что сообщили нам, что Джордж Рамзес Баннинг не проявляет ни малейшего интереса к последнему пристанищу своих предков. А кто еще станет возражать?

— Да, но… я все-таки смотритель… хранитель кладбища.

— Бросьте! Неужели вам никогда не хотелось вскрыть какой-нибудь из склепов и поглядеть, что там внутри?

— Говорят, здешнего мистера Баннинга хоронили по всем египетским правилам. Значит, погребли вместе с его сокровищами.

— Это с какими же? Что у него там при себе — велосипед, чтобы кататься по райским кущам? Золотая плевательница? Декоративные газовые светильники?

— Возможно, что-нибудь в этом роде.

— Ну так вообразим, что мы все — Говард Картер и лорд Карнарвон.[58]

Не очень-то удачная ассоциация, пронеслось в голове у Фреда. Разве над усыпальницей Тутанхамона не тяготело могущественное заклятье? У кого там рука отсохла при взломе?

Между тем Ванесса извлекла из своей поместительной модной торбы ломик. Эта девушка всегда была готова к любым неожиданностям.

Фред уже хотел было вызваться на помощь, но ломик взял сам Джеперсон — и сунул его в трещину. Он подналег, но камень не шелохнулся.

— Отлично сработано. А вы говорите — викторианские халтурщики, Лилибел. — Джеперсон крякнул и нажал вновь. Камень подался на дюйм, из трещины полилась белая струя нильского песка. Внутри что-то зашуршало.

У Ванессы нашлась и лопатка, которой она отгребла песок и раскрошившуюся, пересохшую известь.

— Хорошая девочка, — одобрил Джеперсон и опять подналег на ломик. Нижняя часть камня треснула и вывалилась из дверного проема. Верхняя бухнулась наземь и раскололась надвое. За ней высыпалась еще одна порция песка.

Фред вежливо, но настойчиво отодвинул Лилибела с дороги. Джеперсон и Ванесса шагнули в склеп.

Им навстречу из зыбучих песков вздымалась тощая фигура, похожая на огородное пугало — руки отчаянно вскинуты, зубы оскалены в ужасной усмешке. Она упала ничком и сломалась пополам, словно плохо сделанный манекен. Даже в качестве чучела Гая Фокса[59] эта фигура не заработала бы и пенни от самого сердобольного прохожего.

— Это не Джордж Олдридж Баннинг! — захлебнулся Лилибел.

— Нет, — сказал Джеперсон. — Боюсь, перед нами его дворецкий.

Их было пять — пять скелетов на полу склепа вокруг каменного саркофага. Пять жалких кучек костей в побуревших лохмотьях.

— Дворецкий, камердинер, повар, экономка и горничная, — выдавил Джеперсон. На лице его сквозь загар проступила мертвенная бледность. Он с трудом держал себя в руках; лишь огромным усилием воли ему удавалось сдержать дрожь ярости и отчаяния. Ричард Джеперсон слишком хорошо понимал ужас, который испытали эти бедняги перед смертью — его собственное детство сгинуло в фашистском концлагере. Но привыкнуть он так и не смог.

В лохмотьях, в которые были облачены скелеты, можно было с трудом распознать ливреи.

Лилибел был вне себя от огорчения. Он сидел на траве, уткнувшись лицом в колени.

Ванесса, не отличавшаяся такой чувствительностью, как Джеперсон, уже облазала весь склеп с фонариком.

— Ничего себе размах. — Голос ее гулко отдался под потолком. — Просторное помещеньице!

— Они были еще живы, — жалобно проскулил Лилибел.

— Какое-то время — да, — мрачно согласился Джеперсон.

— Ну и гадина, — подытожил Фред. — Какая же гадина был этот Джордж Олдридж Баннинг. Устроил себе похороны по первому египетскому разряду и, как настоящий фараон, забрал с собой всех слуг живьем. Чтобы, значит, они ему на том свете башмаки чистили и сами ходили накрахмаленные. Как ему это удалось?

— Тщательно продуманный план, — произнес Джеперсон. — И полное отсутствие моральных устоев.

Лилибел поднял голову. Затуманенный взгляд кладбищенского смотрителя прояснился: прозвучал профессиональный вопрос, и он забыл о потрясении.

— Особый дизайн. Незадолго до смерти Джордж Олдридж нанял искусного каменщика, чтобы тот выстроил ему склеп. На всем кладбище это единственная могила, которая в относительном порядке. А каменщик скончался раньше Баннинга. Что уже подозрительно.

— Так фараоны тоже всегда отдавали приказ казнить своих архитекторов, чтобы грабителям пирамид не достался план их пирамиды. Вдобавок там было полным-полно всяких ловушек, чтобы ворам не было скучно.

В глубине склепа что-то зловеще лязгнуло.

Джеперсон тотчас утратил едва обретенное хладнокровие.

— Ванесса! — крикнул он.

Из темноты показалась взъерошенная Ванесса — волосы дыбом, очки задраны на лоб, на коленке внушительная ссадина.

— Ничего страшного, — бросила она. — Глоточек того-сего, и я готова к бою.

Она извлекла из своей торбы серебряную фляжку, глотнула и пустила ее по кругу. Фред тоже взбодрился глотком бренди.

— Кто это додумался ставить в склепе капканы? Первосортная сталь, а пружина такая крепкая, будто ее вчера ставили, а не сто лет назад. Так недолго бедную девушку и пополам разрубить. Или без ноги оставить. Меня только танцевальные рефлексы и спасли.

— Кто-то, Джордж Олдридж Баннинг, вот кто, — проворчал Джеперсон, переводя дух.

— Гадина в квадрате, — уточнил Фред.

— Вот уж точно, — согласился Джеперсон. — Он бы на конкурсе сволочей точно первый приз взял. Наверняка написал в завещании, чтобы его хоронили только верные слуги, без всяких свидетелей, и только под покровом ночи. А те, наверно, понадеялись, что каждому за это отчислится кругленькая сумма. Жадность их, бедолаг, и сгубила. А склеп устроен хитро: как только крышку саркофага закрывают, включается механизм, запирающий наружную дверь склепа. На веки вечные. Или, по крайней мере, до появления Ванессы с ломиком. А склеп звуконепроницаемый. И погодонепроницаемый. И бегствонепроницаемый.

— И сокровища тоже нашлись, — сообщила Ванесса. — Золото, серебро. Всякие египетские штуковины. Думаю, настоящие. Фигурки «ушабти»,[60] погребальные маски фараонов. Правда, большая часть разбита. Наверно, пленники пытались сделать подкоп или вскрыть дверь изнутри. Не очень-то у них получилось.

На обломках каменной двери виднелись следы давних царапин. Но трещины, сквозь которые сыпался песок, были совсем свежими.

— Как долго они тут?..

— Лучше об этом не задумываться, Лилибел, — посоветовал Джеперсон.

— После смерти они обретают сверхъестественную силу, — сказала Ванесса. — В результате дверь взломали все-таки они, иначе бы нам ее нипочем не открыть.

Все оглянулись на скелеты. Особенно ужасно выглядел скелет горничной — аккуратненький череп в истлевшем чепчике. Вряд ли ей было больше четырнадцати.

— Неудивительно, что призраки подняли такой тарарам. — Фред набычился. — Если бы со мной кто-нибудь такое устроил, уж я бы его в покое не оставил!

Джеперсон задумчиво подкрутил усы.

— Но почему они так долго терпели? Почему они ждали целых сто лет, чтобы предъявить миру свои вполне обоснованные претензии? И почему египетский стиль? По идее, они должны были бы действовать, как викторианские призраки. Уж если какой-то псих с комплексом фараона Тутанхамона похоронит вас заживо, то вы, как мне кажется, волей-неволей начнете питать непреодолимое отвращение к древним культурам вообще и к Древнему Египту в особенности.

— Они что-то хотят нам сообщить, — произнесла Ванесса.

— Ах ты, моя умница. Конечно, хотят.

Фред выглянул наружу. На город. Солнечные лучи играли на гладкой черной поверхности башни Озириса. Небоскреб представлял собой махину, сплошь усеянную окнами из затемненного стекла и увенчанную золотой пирамидкой.[61]

— Джордж Рамзес Баннинг умирает, — сказал Лилибел. — Подхватил какую-то неизлечимую тропическую хворь. Эта новость распространилась после того, как издательство Дерека Грифа предъявило «Пирамиде-пресс» иск, что оказало сокрушительный эффект на акции компании. Баннинг наверняка умрет банкротом.

— Если он хоть в чем-то пошел в прадедушку — так и поделом ему, — отрезала Ванесса.

Джеперсон прищелкнул пальцами.

— Я полагаю, он во многом в прадедушку. И еще я полагаю, что знаю, о чем нам хотели сообщить призраки. Фред, а ну-ка быстренько машину. Ванесса, звони инспектору Прайсу в Нью-Скотланд-Ярд и скажи, чтобы ждал нас у «башни Озириса». Наверняка ему захочется прихватить с собой компанию этак в тридцать симпатичных мальчиков. И лучше бы с пушками.

Фред так и не смог войти в «башню Озириса». Стоило ему подумать о том, что затевалось внутри, как его начинало подташнивать. Он так и стоял снаружи, когда инспектор Айвен Прайс вывел из здания согнутого, кашляющего Джорджа Рамзеса Баннинга — в наручниках. Джеперсон вместе с полицейскими поднимался на верхушку башни, в пирамиду, чтобы присутствовать при аресте.

Весь персонал «Пирамид-пресс» поприлипал к окнам и смотрел, как босса увозят в кутузку. Наверняка по издательству уже вовсю расходятся слухи о том, какую участь он им готовил — почти тремстам сотрудникам, от старших редакторов до мальчишек-рассыльных. Да только вряд ли все они в это поверят, подумалось Фреду. Конечно, газетенка Дерека Грифа подхватит и раздует эти слухи, но в криминальные истории, которые публикует «Ежедневный Метеор», мало кто верит.

— Да он же и до суда не доживет, — предположил Джеперсон. — Если только врачи не найдут способ его вылечить.

— Надеюсь, найдут, Ричард, — процедил Фред. — И этот подонок проведет немало лет похороненным заживо. В камере-одиночке.

— А совет директоров еще удивлялся, что это вдруг Баннингу на грани банкротства приспичило затевать такое основательное переоборудование здания. Но он ведь его все-таки успел сделать, вы об этом знаете? Он мог нажать проклятую красную кнопку хоть завтра. Хоть сегодня. Невзирая на банкротство.

Фред поежился. Кладбища его волновали мало, а вот огромные ловушки из бетона, стекла и стали, в которые попадались живые люди, обреченные на порабощение и смерть, — волновали. И еще как.

— И что он наплел этому, как его там, архитектору? Дракстону?

— Что-то насчет обеспечения безопасности. Мол, хочет, чтобы в башне можно было запереться изнутри на случай вооруженной атаки. В атаку, надо думать, пошли бы взбунтовавшиеся вкладчики с воплями: «Где наши дивиденды?» А под видом противопожарных устройств здание начинили форсунками, из которых в любую секунду может пойти нервно-паралитический газ.

— И Дракстон ему поверил?

— Деньгам он поверил, вот чему.

— Значит, еще одна гадина.

— Заслуживает порицания, но неподсуден.

Как выяснилось, «башню Озириса» к тому же оборудовали жалюзи и створками, которые накрепко запирали все до единого окна, двери и вентиляционные отверстия. Стоило нажать пресловутую кнопку, как двери захлопнутся и окна закроются — намертво. После чего, по замыслу Баннинга, во все помещения издательства, вплоть до последнего закутка, начнет поступать нервно-паралитический газ, который и убьет поголовно всех сотрудников. Может, Джордж Рамзес Баннинг намеревался издавать журналы на том свете? Неужели он всерьез полагал, что никто не осмелится вскрыть его гигантскую могилу со всеми ее покойниками за рабочими столами — огромный памятник самому себе, которым он хотел потрясти вечность? Конечно, Джордж Олдридж Баннинг хорошо устроился — в течение целого века считался невиновным.

— А Джордж Рамзес знал?

— Насчет прадедушкиной погребальной церемонии? Конечно!

— Гадина в квадрате.

— Именно.

Из небоскреба потянулись сотрудники издательства. Рабочий день у них нынче закончился непривычно рано.

И вдруг поднялась суматоха.

Полицейский, охранявший Баннинга, согнулся пополам и упал наземь, прикрывая самое дорогое, что у него было. А Джордж Рамзес, по-прежнему в наручниках, мчался обратно в башню, распихивая подчиненных.

— Эвакуируйте сотрудников! — крикнул Джеперсон инспектору.

Прежний начальник Фреда мигом понял, о чем речь. Он извлек откуда-то мегафон и громогласно велел всем покинуть здание.

— Баннинг побежит по лестнице, — уверенно сказал Джеперсон. — Не оставит нам шанса застопорить его в лифте.

Завыла сигнализация. Ручеек людей, выходивших из башни, превратился в бурную и полноводную реку.

— Послать кого-нибудь в погоню? — спросил Прайс. — Перехватить Баннинга на лестнице проще простого. Он до тридцатого этажа ни за что не добежит: к пятому выдохнется.

Джеперсон помотал головой.

— Риск слишком велик, инспектор. Просто удостоверьтесь, что в здании никого нет. Сейчас начнется самое интересное.

— Интересное?!

— Да бросьте, вам что, не хочется поглядеть, как сработает эта штука? Огромная заводная ловушка. Я видел чертежи, это нечто потрясающее. Никакого электричества, только рычаги, вода и песок. Дракстон придерживался древнеегипетских технологий. Материалы, впрочем, самые современные.

— А нервно-паралитический газ?

— Тоже в ногу со временем.

— Остается надеяться, что Дракстон не нахалтурил с жалюзи, а не то половина Лондона вымрет.

— До этого не дойдет.

К ним подошли Ванесса и все еще озадаченный Лилибел.

— Что происходит? — поинтересовалась она.

— Да вот Джордж Рамзес обратно побежал, красную кнопку нажимать.

— Господи Боже милосердный.

— Не переживайте, Ванесса. Знаете, инспектор, по-моему, есть смысл отыскать в толпе кого-нибудь из управляющих. И проверить по списку — не остался ли кто в башне. Спокойнее будет.

Инспектор поспешил последовать совету Джеперсона.

А Джеперсон задрал голову, обозревая башню. Лучи закатного солнца отражались в гладкой поверхности черных стекол. Затем отражение пропало.

Плотные ставни-жалюзи закрыли каждое окно — как будто башня смежила многочисленные веки. За стеклянными дверями вестибюля опустились черные решетки, острия которых щелкнули, как зубы, в специальных отверстиях в полу. Пирамида на макушке башни повернулась на своем стержне и опустилась. Все это произошло почти мгновенно и практически беззвучно, и только потом до тех, кто стоял внизу, донесся шум — механическое жужжание и клацание. По периметру здания из дренажных труб забили якобы декоративные фонтаны — на высоту этак в пятьдесят футов.

— Спасся-таки, — констатировал Фред. — Быстрая и легкая смерть от газа. А на то, чтобы взломать это сооружение, уйдет лет двадцать, не меньше.

— Ну что вы, — Джеперсон улыбнулся. — За пятнадцать вполне управимся. Существуют современные технологии, не забывайте.

— Да, но привидения-то на этом не успокоятся, — вмешался Лилибел. — Они остались без отмщения и моральной компенсации.

— Думаю, успокоятся, — повернулся к нему Джеперсон. — Видите ли, Джордж Рамзес все еще живехонек — там, в своем склепе. В полном одиночестве, смертельно больной и, после такого пробега по лестнице, изрядно запыхавшийся. Я не тронул его самопогребальный механизм — ограничился тем, что отключил подачу газа.

— Там, кажется, кто-то кричит? — Ванесса навострила уши.

— Вряд ли, — Джеперсон пожал плечами. — По крайней мере, звуконепроницаемость собственной могилы Джордж Рамзес обеспечил.

Теодора Госс

Роза о двенадцати лепестках

Пер. Н.Масловой

Теодора Госс живет в Бостоне, штат Массачусетс, и пишет диссертацию по английской литературе. Ее стихи публиковали «Лирика, мечты декаданса», «Розовый браслет леди Черчилль» и другие журналы. Трижды они помещались в сборники «Лучшее в жанрах фэнтези и хоррор за год». «Роза о двенадцати лепестках», опубликованная в «Realms of Fantasy» в апреле 2002-го, импровизация на тему «спящей красавицы», стала серьезным прозаическим дебютом поэтессы.

1. Ведьма

Двенадцать лепестков у этой розы. Пусть опадет первый: Мадлен откупоривает бутылку, крошечный лоскуток шелка выпархивает из нее и со звоном ложится на стол, — да это же осколок цветного стекла, или нет, постой-ка, лепесток розы, прозрачный, точно засахаренный. Она кладет его на блюдце и мнет ложечкой до тех пор, пока от него не остается лишь несколько липких комочков да облачко аромата.

Она снова заглядывает в книгу. «Толченый розовый лепесток перемешать с вымоченным в уксусе пометом детеныша летучей мыши». Частый оконный переплет дает мало света, да и глаза уже не те, что прежде, хотя ей всего-то тридцать два. Мадлен ниже склоняется над страницей. Подарил бы лучше очки вместо жемчуга. Она щурится, морщинки на лбу и вокруг глаз раньше времени превращают ее в старуху, какой она, без сомнения, и без того скоро станет.

У мышиного помета запах сырой и неуютный, так пахнет земля в пещерах, куда никогда не заглядывает солнце.

А что, если в этой книге все обман? Два фунта десять шиллингов, включая расходы на пересылку, столько она заплатила. Ей вдруг вспомнилось объявление в «Дамском угоднике»: «Станьте чародейкой! Назло врагам, друзьям на удивление! Проще поваренной книги». Снаружи вроде и впрямь волшебная: надпись Compendium Magicarum[62] на корешке, красный кожаный переплет в золотых пентаграммах. Только вот на последних страницах реклама «чудодейственного лосьона, который сделает ваши щечки гладкими, как попка младенца», и собрания сочинений Скотта.

Не так-то легко было найти эти десять шиллингов, не говоря уже о двух фунтах, теперь, когда король совсем ей не платит. Счастье, что хоть домик удалось снять по дешевке, без воды, правда, и удобства на улице, за жимолостью.

Мадлен крошит стрекозиные крылышки в чашку, где уже и так намешано всякой всячины: фиалковый корень; кошачьи косточки с деревенской свалки; чернильный орешек с дубовой ветки, упавший в кольцо фей;[63] морена — для цвета, наверное; толченый розовый лепесток; помет летучей мыши.

«Так, теперь заклинание, надеюсь, в нем-то нет ошибок». Она немного знает латынь, у брата научилась. После смерти матери, когда отец стал все чаще запираться с бутылкой у себя в спальне, Мадлен торговала в лавочке, куда местные женщины приходили за мукой и ситцем, мужчины — купить табаку или новую косу, а ребятишки забегали за конфетами по дороге в школу. Обычно после уроков брат усаживался рядом с ней за прилавок и твердил свои amo, amas. Серебряный крест, который он заслужил, подставив горло под гибернийский штык, — вот единственное украшение, что у нее осталось.

Она разводит смесь водой из полого камня и добавляет туда собственной слюны. Это ей неприятно, в детстве ее учили не плеваться, но она представляет себе, как плюнула бы в лицо королю в тот первый раз, когда он вошел в лавочку, облокотился о прилавок и улыбнулся в золотистую бороду:

— Знал бы я, какая хорошенькая лавочница в этой деревне, давно пришел бы за покупками.

Она вспоминает: покрытые золотистым пушком ягодицы в белоснежных складках белья, как две половинки персика на салфетке.

— Иди ко мне, Мадлен. — Дворец просыпается, свежий утренний воздух звенит от цокота лошадиных копыт, переклички мальчиков-пажей. — Ты никогда больше не будешь нуждаться, слышишь? — Ожерелье из жемчужин, с ее ноготь каждая, золотая филигранная застежка. — Нравится? Гибернийская работа, при осаде Лондона взяли. — Только потом она заметила, что крученая шелковая нить в одном месте пропитана кровью.

Она накрывает смесь чистой салфеткой и оставляет на ночь.

Идет в другую комнату — их в домике всего две — и садится к столу, за которым пишет письма. Берет жестянку из-под леденцов. Как гремит. И не снимая крышки, она знает, что жемчужин осталось всего пять, а через месяц, когда она заплатит за дом, их будет четыре.

«Назло врагам», — думает она, подслеповато щурясь в тусклом свете, и морщинки на лбу раньше времени превращают ее в старуху, какой она и без того скоро станет.

2. Королева

Лепестки опадают со склоненных над ручьем кустов «Императрицы Жозефины» и «Славы Дижона»: им не нравится расти у воды. Все в этом уголке сада должно напоминать о деревне: искусственный ручей с декоративными рыбками, грушевое дерево, которое еще ни разу не цвело, колокольчики, старательно высаженные по весне садовником. Именно здесь больше всего любит бывать королева, но розам не нравятся ни она сама, ни ее романтичные воздушные платья, ни ее лепет, ни ее стихи.

А вот и она, читает Теннисона.

Королева подставляет руки ветру, чтобы затрепетали широкие рукава, и представляет себя прекрасной Элейн,[64] плывущей вниз по реке к Камелоту. Нелегко быть лилейной девой — с таким-то животом.

О своем животе она старается не вспоминать, не прикасаться к нему, делает вид, будто его не существует. Уж конечно, у лилейной девы Элейн никакого живота не было, думает она, забывая, что Галахад как-то ведь родился. (А может, он тоже вышел из озера?) Ее собственный живот представляется ей пещерой, во мраке которой растет что-то отдельное от нее самой, чуждое и враждебное.

Всего двенадцать месяцев назад (вообще-то четырнадцать, но с цифрами у нее плохо) она была принцессой Елизаветой Гибернийской, носила розовый атлас, сплетничала с подружками про учителя верховой езды, танцевала с братьями в развалинах Вестминстерского собора, объедалась тортом на свой семнадцатый день рождения. А теперь она стала пещерой, и внутри нее растет что-то противное, не имеющее к ней, лилейной деве Астолата, никакого отношения, но ей не хочется об этом думать, и она гонит эту мысль на задворки памяти, туда, где живут слизняки, лягушки и прочие противные твари.

Она тянется за розой, громадной «Славой Дижона», но та в порыве раздражения втыкает шипы ей в палец. Королева вскрикивает, сует палец в рот и, как обиженный ребенок, плюхается на землю. Край ее воздушного платья собирает грязь на берегу ручья.

3. Волшебник

Вольфганг Маг вставляет в петлицу сорванную утром розу и смотрит на себя в зеркало. При виде пугала в линялом шерстяном костюме, с поникшими седыми усами он хмурится, в точности как нахмурился бы его учитель, герр доктор Амброзиус. Жалкий вид для придворного волшебника.

— Gott in Himmel,[65] — бормочет Вольфганг Маг по детской привычке, которую хранит больше как память о родине, ведь он атеист, хотя и не убежденный. Он знает, что Бог тут ни при чем, а виноват король, который платит так мало. Платили бы ему, скажем, на шиллинг больше в неделю. Хотя что толку, он и это отсылал бы чахоточной сестре, умирающей на водах в Берне. Ее лицо, бескровное и бледное, преследует его неотступно, словно призрак, и Вольфгангу стоит немалого труда изгнать его сейчас из памяти.

Он берет в руки томик стихов Гете, заботливо перевязанный розовой ленточкой, и вздыхает. Ну и подарок принцессе на крестины!

В часовню он входит робко, потупившись. Там людно и шумно, придворные обмениваются последними сплетнями. Когда он идет по проходу, какая-то герцогиня задевает его своим шелковым шлейфом, а виконтесса тычет эгретом в глаз. Шпага благоухающего водой «Наполеон» маркиза запутывается у него в ногах, и он едва не падает в объятия баронессы, которая мерит его взглядом через лорнет. Бочком он выбирается из давки и отступает в угол часовни, где прячется весь остаток вечера.

Крестины начались, думает он, из угла ему слышно, как архиепископ бубнит что-то на плохой латыни, но не видно ничего, кроме чучел птиц на дамских шляпах да блестящих от макассарового масла мужских голов. Да, архиепископу не мешало бы поучиться у герра доктора Амброзиуса! И Вольфганг, как это с ним часто бывает, переносится мыслями в берлинский дом, в лабораторию, где крепко пахнет мылом, потрескивают угли в жаровнях, пыхтят перегонные кубы, а среди книг в траченных молью переплетах дремлет чучело василиска. Он вспоминает свою постель на чердаке и сестру, которая служила горничной в доме герра доктора, чтобы он мог учиться на волшебника. Ее лицо, бледнее простыней на водах в Берне, снова встает у него перед глазами, и он опять думает, как дорого обходятся лекарства.

Кажется, он что-то пропустил? Толпа подалась вперед, несут подарки: конь-качалка под красным кожаным седлом, серебряный бокал, чепчик, вышитый монахинями Ионы. Свой томик Гете он прячет за спину.

Внезапно он видит знакомое лицо. Как-то раз она пришла к нему в сад, села рядом и стала расспрашивать о сестре. Да, вспоминает он, незадолго до этого у нее умер брат, и, когда он заговорил о своем одиночестве, в ее глазах встали слезы. Даже он, человек далекий от придворных интриг, знал, что эта женщина была любовницей короля.

Она исчезает за надушенным маркизом и появляется снова, совсем рядом с алтарем, где королева, неловко прижимая белоснежный сверток к груди, принимает подарки принцессе. Король тоже заметил ее, и золотая борода не смогла скрыть недовольной гримасы. Вольфганг Маг, который ничего не знает о нынешних отношениях короля с бывшей любовницей, недоумевает, почему тот сердится.

Она поднимает руку, совсем как архиепископ. Что это за аромат, такой таинственный и сладкий, от которого мгновенно проясняется в голове и хочется чихнуть? Он бессознательно принюхивается: фиалковый корень, чернильный орешек, розовый лепесток, помет летучей мыши с легкой примесью уксуса.

Разговоры стихают, умолкают даже деревенщины-баронеты у дальней стены часовни.

Она произносит:

— Вот мой подарок принцессе. В семнадцатый день рождения она уколет веретеном палец и умрет.

Надо ли говорить, что за переполох тут поднялся! Встревоженный и несчастный, Вольфганг Маг наблюдает за происходящим из своего угла, покусывая ус. Какие крупные слезы стояли у нее в глазах тогда, в саду. В суматохе ему наступают на ногу.

И тут неожиданно его зовут.

— Где этот чертов волшебник?! — Затянутые в перчатки руки выталкивают его на середину часовни.

Он оказывается прямо перед королем, чье багровое от гнева лицо утратило всякую привлекательность. Королева лежит в обмороке, ей подносят флакон с нюхательными солями. Архиепископ держит принцессу, как куль с овсом, который откуда ни возьмись свалился ему прямо в руки.

— Что это такое, Маг, колдовство или глупый розыгрыш?

Вольфганг нервно потирает ладони. Он перестал заикаться еще в детстве, но тут вдруг запинается:

— Д-да, ваше величество. Колдовство.

Дурманящее, таинственное, самое что ни на есть настоящее колдовство. Такое ни с чем не перепутаешь.

— Так уничтожь его. Расколдуй обратно. Делай, черт тебя подери, что хочешь, но чтобы все стало как прежде!

Вольфганг Маг уже знает, что ничего тут не поделаешь, но, рассеянно кусая в присутствии короля ус, отвечает:

— К-конечно, ваше величество.

4. Король

А как вы бы поступили, если бы не Яков Четвертый Британский, а вы сами мерили теперь шагами зал совета на глазах у своих придворных: графа Эдинбурга, чьи владения обширнее ваших собственных и включают сотни и сотни акров девственного леса, который французский император хоть сейчас купит на корню, ведь ему нужно заново отстроить флот после неудачной индийской кампании; графа Йорка, чья родословная восходит к Тюдорам, пусть и по женской линии; и архиепископа, который совсем недавно порицал грех супружеской неверности с кафедры собора в Абердине? У вас над головой — стяг с британской розой о двенадцати лепестках, лишнее напоминание о бывшей пассии, по чьей милости вы вот-вот лишитесь престола. Редеющие волосы Эдинбурга, двойной подбородок Йорка, золотая строчка, маскирующая расставленные швы архиепископского облачения предупреждают вас, такого молодого, чья борода пылает на солнце, точно клубок золотой пряжи, — подагра не за горами.

Вся экономика Британии стоит на торговле шерстью, а пряжа ценится вдвое дороже сырья. Налог на продажу шерсти — главный источник ваших доходов. Королева, которую вы даже в мыслях не называете Елизаветой, молода. Вы подсчитываете: через три месяца она оправится от родов, еще через девять — родит другого ребенка. Осенью у вас будет наследник.

— Ну, так что же? — Эдинбург откидывается в кресле, и вас охватывает непреодолимое желание свернуть его морщинистую шею.

Вы отвечаете:

— Не вижу необходимости уничтожать тысячи прялок из-за каприза одной сумасшедшей. — Мадлен, лицо припухло со сна, на шее красные точки в ряд — отпечаток жемчужного ожерелья, подаренного вами накануне, — темная прядка щекочет вам ухо. Умна, что и говорить, иначе не выбрала бы прялку. — Я уверен, Вольфганг Маг найдет средство, — добавляете вы, ни секунды не сомневаясь, что он мошенник. — Господа, неужели вы никогда не читали волшебных сказок, в них ведь говорится, что лучшее средство против колдовства — другое колдовство. Простым изменением условий существования заклятие не разрушить.

Архиепископ фыркает, ему смешно даже вспоминать, что было время, когда он читал сказки.

Вы эгоист, Яков Четвертый, это ваш главный порок, но сейчас вы говорите правду. Наверное, потому вы и стали королем.

5. Вдовствующая королева

Что она там делает, эта девчонка? Играет в кто-кого-перетянет, очевидно, и, конечно же, слишком близко к ручью. Наверняка испортит платье. До чего же легкомысленная молодежь, думает вдовствующая королева. С кем это она? Юный лорд Гарри, будущий граф Эдинбург. Вдовствующая королева гордится остротой своего зрения и никогда не надевает очков, хотя ей почти шестьдесят три.

Жаль, что девочка такая страшненькая. Вдовствующая королева втыкает иглу в комнатную туфлю черного бархата. Глаза, как вареный крыжовник, такое впечатление, что она вечно на тебя пялится, и никакого понятия о дисциплине. Вот в наше время, думает вдовствующая королева, вспоминая держатели для спин и монахинь с розгами, в наше время девочки знали, что это такое. Взять хотя бы королеву: никакой дисциплины. Родила двух мертвых младенцев за десять лет и умерла, не дожив до тридцати. Лен, конечно, подешевел с тех пор, как два королевства объединились. И все-таки лучше бы королек (так она про себя величает Якова Четвертого) женился на той славной немецкой принцессе.

Игла снова впивается в черный бархат, стежок, еще стежок, узелок. Королева берет обе туфли в руки и сравнивает вышитые на них розы: одна к одной, не хуже машинных. Корольку как раз впору придутся, а то пол во дворце такой холодный, ноги все время мерзнут.

Треск рвущейся ткани, всплеск. Девочка, разумеется, вдовствующая королева ведь вас предупреждала. Вы только поглядите на нее: платье с одного боку разорвано, нижняя юбка в грязи до колен.

— Примите мои извинения, госпожа. Во всем виноват я один, — говорит лорд Гарри, кланяясь с нарочитым изяществом учителя танцев.

— Да, ты, — отвечает девочка, пытаясь поддать ему ногой.

— Алиса! — восклицает вдовствующая королева. Вообразите, Елизавета хотела назвать девочку Элейной. Ну и имя для наследницы британского престола.

— Но он отнял мою книжку со стихами и сказал, что бросит ее в ручей!

— Глупости, ничего подобного он не делал. Марш в свою комнату сейчас же. Ты ведешь себя как маленький трубочист.

— Пусть сначала отдаст мою книгу!

Лорд Гарри отвешивает второй поклон и протягивает девочке потрепанный томик.

— Вам стоило только попросить, ваше высочество. — Алиса поворачивается к ним спиной, и вы замечаете то, чего вдовствующая королева, несмотря на всю остроту своего зрения, не видит: в уголках чуть выпуклых глаз девочки, цветом и впрямь похожих на крыжовник, набухли слезы, нос покраснел.

6. Прялка

Она не хотела становиться убийцей. Она помнит домик на северных островах, где появилась на свет: тепло очага и ласковые руки мастера, гладкие от работы и ланолина.

Она помнит и первые услышанные ею слова:

— А зачем же тогда на ней розы?

— Это для какой-нибудь леди. Посмотри, какая тоненькая. Шерсть наших горных овец на ней прясть не станут, это точно. Для нее только годовалый барашек подойдет.

Ночами волны бились о скалы, мерное дыхание мастера и его жены вплеталось в их гул. Днем чайки кричали над морем. А еще ей вспоминались, хотя и смутно, песни лесных птиц и солнечный луч, скользящий по стене из дикого камня. Вечером приходили рыбаки, и кто-нибудь обязательно спрашивал:

— Что это такое ты там мастеришь, Енох? Для кого это, уж не для феи ли?

Тогда мастер ласково проводил по ней рукой и отвечал:

— Тише, ребята. Это для леди. Она спрядет на ней пряжу такую тонкую, что шаль из нее пройдет сквозь обручальное кольцо.

Она не хотела становиться убийцей, но теперь, когда ее перевезли в другой домик на юге, где она стоит и слушает, как разговаривает сама с собой Мадлен, ей остается только вспоминать крики чаек да гнать мысль о том, что ее судьба — не спрясть пряжу такую тонкую, чтобы шаль из нее прошла сквозь обручальное кольцо, а убить королевскую дочь.

7. Принцесса

Алиса поднимается по лестнице. Конечно, она могла убежать: переоделась бы нищенкой и в Шотландию, не хуже какой-нибудь героини Скотта. Но ей не хочется никуда бежать, и вот утром своего семнадцатого дня рождения она в ночной рубашке карабкается на башню с томиком Гете в руках, перевязанным розовой ленточкой, чтобы не рассыпались потрепанные страницы. Она без туфель, побоялась, как бы скрипучая дверца шкафа не разбудила баронессу, которая ночует в ее комнате, сколько она себя помнит. Босиком даже легче оказалось прошмыгнуть мимо спящих стражников, а ведь именно сегодня они должны караулить ее с особым тщанием. У двери в покои вдовствующей королевы она на секунду испугалась:

— Если кто-нибудь услышит меня сейчас, не миновать мне немилости. — В этом состоянии она провела большую часть жизни, и было время, когда она придумала, будто Немилость — это такая страна со своими реками, городами и торговыми маршрутами. Как бы все сложилось, не умри ее мать так рано? Она помнит лицо, складки подушки отпечатались на щеке, бледные губы шепчут что-то о лилейной деве Астолата. Нет, думает она, ничего бы не изменилось. Девушка спотыкается и едва не роняет книгу.

Разумеется, нет никаких оснований полагать, что ведьма окажется на башне в такую рань. Но почему-то Алиса надеется, что она там.

Она и в самом деле там, сидит на низком табурете, перед ней прялка.

— Ты меня ждала? — спрашивает Алиса. Глупый вопрос — кого же еще может ждать ведьма? Но она просто не знает, как начать.

— Тебя. — Голос у ведьмы певучий и низкий, волосы седые, в уголках губ — морщинки, но она все еще красива. И не совсем такая, какой представляла ее Алиса.

— Как ты узнала, что я приду так рано?

Ведьма улыбается.

— Я опытная колдунья. Предсказываю будущее, тем и живу. Заработок невелик, но на кусок хлеба да плату за жилье хватает. А кроме того, мне это нравится — интересно знать, чем живут люди и что с ними будет дальше.

— А про меня ты что-нибудь… знаешь? — Алиса смотрит на свою книгу. Что за дурацкие вопросы она задает. Уж наверняка любая героиня Скотта на ее месте придумала бы что-нибудь получше.

Ведьма кивает, и простой серебряный крест у нее на шее вспыхивает на солнце. Она говорит:

— Мне очень жаль.

Алиса понимает, о чем та, и вспыхивает:

— Значит, ты все видела. Ты знаешь, каково это — быть проклятой принцессой. — Она отворачивается и подходит к окну, чтобы ведьма не заметила, как дрожат у нее руки. — Ты знаешь, что другие девочки не хотели играть со мной или трогать мои игрушки, а мальчишки плевали через плечо — от сглаза, так они говорили. Даже горничные крестились потихоньку, стоило мне отвернуться. — Она уже чувствует знакомое жжение в уголках глаз — это подступают слезы — и высовывается из окна, чтобы охладить лицо. Далеко внизу идет через двор садовник с ножницами в руках. Принцесса спрашивает: — Почему же ты тогда не сняла заклятия?

— С колдовством так нельзя. — Голос ведьмы печален.

Алиса оборачивается и видит, что ее лицо мокро от слез. Принцесса делает шаг, наступает на подол ночной рубахи и на этот раз роняет книжку, которая падает прямо под колесо прялки.

Ведьма поднимает ее и улыбается, взглянув на обложку.

— Гете, ну разумеется. Я часто спрашивала себя, что стало с Вольфгангом Магом.

Алиса думает с облегчением: И все-таки я не заплачу. Он уехал сразу после смерти сестры. У нее была чахотка, она долго болела. А он посылал деньги на ее лечение. Однажды он написал мне из Берлина, сообщал, что купил дом своего учителя. С тех пор я ничего о нем не слышала.

Ведьма тыльной стороной ладони вытирает глаза.

— А я и не знала, что его сестра умерла. Однажды я говорила с ним. Он был добрым человеком.

Алиса берет у нее книгу, потом медленно, словно с трудом подбирая слова, произносит:

— Как ты думаешь, заклятие сработает? То есть я хочу сказать, ты и вправду веришь, что я просто засну на сто лет, а не… ну, ты понимаешь?

Ведьма смотрит на нее, дорожки от слез еще не высохли на щеках, но взгляд совершенно спокоен.

— На этот вопрос я не знаю ответа. Быть может, ты просто… будешь лежать. Как бы в кармашке у времени.

Алиса дергает за ленточку, которой перевязана ее книга.

— Какая в общем-то разница что будет, то и будет. — Она ласково проводит рукой по колесу прялки, и оно начинает крутиться от ее прикосновения. — Красивая, прямо как для меня делали.

Ведьма поднимает руку, точно хочет остановить принцессу или само время, но Алиса прижимает палец к острию веретена и давит, пока капля крови, темная, как лепесток «Кардинала Ришелье», не расцветает на кончике ее пальца и не стекает в ладонь.

Падая, Алиса видит склоненную голову и вздрагивающие плечи ведьмы. Откуда-то приходят слова: прекрасная Элейна, возлюбленная Элейна.

8. Садовник

Много позже, когда садовник состарится, он расскажет внукам, как шарахались в тот день от перепуганных насмерть конюхов лошади, как сражались со своими сундуками придворные, покуда лакеи волокли по коридорам дворца кресла и даже кровати, а король в комнатных туфлях черного бархата выкрикивал распоряжения. Повара бросают на кухне кипящие чайники, вдовствующая королева — свои драгоценности, которые остаются лежать там, где она их уронила, запнувшись о подол ночной рубахи. Все бегут, спасаясь от надвигающейся летаргии, которая уже поймала в свои сети канарейку в клетке, и та, чуть слышно попискивая, прячет голову под крыло. Цветы в саду складывают лепестки, и даже омары, которых главный повар собирался подать под масляным соусом к обеду, прикорнули в баке с водой.

Несколько часов спустя во дворце не осталось никого, кроме канарейки, омаров и принцессы в башне.

Садовник скажет:

— В тот день я подстригал розовый куст у подножия башни. И посмотрите, что я там нашел! — Тут он протянет им розу того сорта, что зовется «Британия», о двенадцати лепестках, полураскрытую, свежую и влажную от росы.

Его внучка воскликнет:

— Ой, дедушка, да ты ее в саду сорвал сегодня утром!

А внук, умненький мальчик, инженером стать хочет, добавит:

— Дедушка, такого не бывает, чтобы люди спали сто лет.

9. Башня

А теперь немного истории. Когда башня была еще совсем юной — не башней, а скорее лачугой, — один мальчик вытащил из ее стены камень, и у нее появился глаз. Она видела, как отец мальчика, вождь, повел свое племя против солдат в железных панцирях и пернатых шлемах. Две армии сошлись на равнине: одна регулярная, сверкающая в утреннем свете, как лезвие меча, другая темная и косматая, точно гребень волны. Волна обрушилась на клинок, и тот искромсал ее в куски.

Время шло, у башни вырос второй этаж с вертикальной прорезью глаза, узкого, как древко копья. Она наблюдала, как подле нее возник деревянный сарай, где спали вповалку скотина и люди. Однажды утром башня почувствовала, как ее кольнуло, будто стрелой. Яркий огненный цветок распустился над крышей сарая, люди бросились врассыпную, скотина мычала. Башне опалило стену, ожог саднил, как старая рана. Белобровый — почти безбровый, — человек приказал построить замок и высечь над входом в башню имя Эльфрик. Стены замка рухнули под ударами таранов и камней, пущенных из катапульт. С вершины холма за осадой наблюдал человек, чей нос, сломанный в детстве, так и остался крючковатым. Когда на месте груды камней поднялся дворец, он приказал высечь над входом в башню имя д'Арбле и вставшего на дыбы кабана.

Время шло, и женщина на белом коне проехала через деревню, что выросла под стенами дворца, а свита шлейфом тянулась за ней. Разбогатевший на табачных плантациях Нового Света Дарбли поднес ей ключи от дворца в подарок к свадьбе с графом Эссексом. Башня украсилась именем Елизаветы Первой, у нее появился третий этаж, а в нем, точно фасеточный мушиный глаз, окно в частом свинцовом переплете. Однажды утром башня увидела, как сын королевы, играя во дворе в мяч, упал, и кровь хлынула у него из носа. Окна дворца занавесили черным бархатом, королева и принц-консорт со свитой ускакали прочь, деревня опустела.

Время шло. Листья краснели и золотились, снег падал и утекал ручейками, молодые ястребы кружили над зубчатыми стенами дворца, пробуя крылья. У подножия башни вырос розовый куст: помесь шиповника и «Бедра Испуганной Нимфы», с цветами о двенадцати лепестках и мохнатыми колючими стеблями. Однажды утром к башне подъехали люди, бока их коней пестрели пятнами пота. Всадники вошли в башню и там, где когда-то играл сын вождя, повели речь о Якове Третьем. Из Франции шли войска, «Британия» была паролем. Покидая башню, один из заговорщиков сорвал с куста розу:

— Пусть она будет нашим талисманом, — произнес он театрально, как человек, уверенный, что его слова войдут в историю.

Башня решила, что вновь останется одна, но, когда с деревьев опала листва, у ворот дворца показалась процессия со стягами, на которых красовалась роза о двенадцати лепестках. Привезли французскую мебель, посадили фруктовые деревья, деревенскую улицу замостили, и лошадиные подковы зазвенели на камнях.

Давно стоит она, эта башня, наблюдая течение жизни, изменчивое, как струи ручья. Вот и опять перед ней пустынная деревенская улица — но нет, не совсем пустынная. Какая-то женщина все еще живет в домике на окраине. Волосы ее совсем поседели, но она каждый день выходит в сад, срывает помидоры, выпалывает сорняки. Когда денек выдается погожий, она выносит на улицу прялку и прядет шерсть такую тонкую, что шаль из нее пройдет сквозь обручальное кольцо. В те дни, когда ветер с запада, башне слышна ее негромкая песня, которой вторит жужжание прялки. Время идет, женщина все реже показывается в саду, и однажды башня понимает, что не видала ее уже много дней, а может быть, и лет.

Иногда по ночам ей кажется, будто она слышит дыхание спящей принцессы.

10. Гончий пес

Через полстолетия во дворце появляется живая душа: гончий пес, весь покрытый пылью. Шерсть у него на хребте вылезла клочьями, в проплешинах видны болячки. Он хромает: пальцы передней лапы раздроблены.

Он пришел из города каменных скелетов, меж которыми ветер перекатывает груды пепла, пришел, спасаясь от танков, орудийного огня, изголодавшихся фермеров с винтовками. Вот уже несколько недель он ковыляет по пыльным дорогам. Когда идет дождь, он сворачивается калачиком под деревом. Потом, напившись из лужи, бредет дальше, и грязь насыхает у него меж пальцев. Несколько раз он сворачивал с дороги в поле, чтобы поймать кролика, но увечная лапа не позволяет ему быстро бегать. Запах крольчатины щекотал ему ноздри сквозь ароматы свежей травы, маков и васильков, зверьки были там, под землей, манящие и недоступные.

Но сегодня утром пес почуял другой запах, неистребимый, как вонь тухлого мяса: запах колдовства. Он покинул дорогу и углубился в лес, пробираясь сквозь колючие заросли. Вот он уже в деревне, бредет по мостовой, входит в дворцовые ворота. Когти цокают по плитам пола.

Но что это? Какой-то аромат струится в воздухе, неясный, но памятный со щенячества: бекон. Так, сюда, вон в ту дверь. Пес ковыляет в Большой зал, где на столе в самоподогревающихся блюдах ждет завтрак. Яйца еще свежи, желтки пышны и золотисты, белки поджарены до нежнейшей корочки. Колбаски плавают в собственном жиру. Тосты румяны.

Пес оставляет разводы яичного желтка и колбасного жира на скатерти, полвека хранившей девственную белизну, и засыпает в гостиной вдовствующей королевы на дорогом ковре, который так и не выцвел под лучами солнца.

Потом он живет долго и счастливо. Должен ведь хоть кто-то. Летом бродит по дворцовым садам, роется в клумбах, ловит сонных рыбок в искусственных прудах. Однажды он даже подходит к башне, источающей темный запах колдовства, и поднимает в знак неодобрения лапу. Проголодавшись, он идет в кладовку и отгрызает куски от висящей там туши, или доедает колбасу и яйца со стола, или достает сонных мышей из-под клавесина. Осенью он гоняет желтые и красные листья по саду и даже ухитряется вытащить из бака с водой омара, хотя панцирь у него такой толстый, что и не разгрызть. А вот до канарейки в клетке он так и не добрался. Зимой покалеченная лапа ноет на ледяном полу, и пес спит в королевской кровати под бархатными покрывалами.

Снова настает лето, но пес уже слишком стар, чтобы бегать по саду. Он лежит в гостиной вдовствующей королевы, и ему снится, будто он опять щенок, и чьи-то теплые руки поднимают его, и голос шепчет: «Какой красивый пес», а еще он видит во сне волшебную игрушку, которую называют мяч. Умирает он на сытый желудок, доев последние яйца-пашот. Наверное, тут и должна бы закончиться настоящая волшебная сказка.

11. Принц

Но вот едет на бульдозере принц. А вы чего ждали? За сто лет многое изменилось.

Гарри ставит машину на тормоз и вытирает блестящий от пота лоб. Проводит ладонью по коротким пшеничным волосам, которые тут же встают торчком. Полдень едва миновал, а нос у него уже покраснел и облупился на солнце.

Еще два акра, и можно будет хлебнуть пивка да закусить сандвичем с печенкой, что Мадж положила ему с собой, — жир вперемешку с соком большого маринованного огурца уже пропитал бумажную обертку и скоро выпачкает его кожаный мешок. Принц откидывается на спинку сиденья и, покусывая большой палец, разглядывает заросли шиповника, который заполонил здесь весь лес.

Два акра посреди чащи, как раз хватит, чтобы посадить ячмень да поставить перегонный куб. Чертовски удачная мысль, думает он, предвкушая, как поплывут в Амстердам бутылки, пока они с Майком и Стивом будут сидеть и смотреть футбол по цветному телеку. Линолеум на кухню, как Мадж хотела, и американские сигареты.

— Хватит этого дерьма по карточкам, — говорит он вслух и тут же, вздрогнув, оглядывается по сторонам. Сдурел, что ли, болтать такое вслух? Он снова прикусывает палец.

Двадцать фунтов полицейскому комиссионеру на лапу, чтобы не совал свой нос, куда не надо. Хорошо еще, Мадж согласилась одолжить денег. Снова взревел бульдозер, запахло соляркой.

Вам не нравится, куда я клоню. Что это за принц такой и при чем тут сандвич с печенкой и луком, маринованный огурец и пиво? Уж простите. Другого взять негде, а этот — прямой потомок графа Йорка, того самого, что ведет свой род от Тюдоров, хотя и по женской линии. Теперь все титулы упразднены, конечно. Мы ведь, в конце концов, в Социалистическом Союзе Британии. Если Гарри и знает, что он принц, Майку и Стиву он об этом, разумеется, не скажет, а то ведь продадут за пачку американских сигарет. Даже Мадж нельзя доверять, хотя вот уже три года как они живут в одной квартире коммунального дома. Черт, ее и насчет самогона-то вон сколько пришлось уламывать.

Бульдозер ревет, воет натужно. Переднее колесо застряло в канаве. Гарри выходит из кабины посмотреть. Черт, придется звать Майка со Стивом. Он пинает колесо, ствол дерева, какой-то куст цепляется колючками за его штаны, он вырывается и пинает колесо снова.

В лесу вспыхивает свет. Что за дьявольщина? (Мы-то с вами знаем, это сверкает на солнце стекло в башенном окне.) Гарри открывает бутылку пива, отхлебывает, теплая горечь заполняет рот. Никак браконьер проклятый шастает по его земле. (Мы-то с вами помним, что земля принадлежит Социалистическому Союзу Британии.) Он впивается зубами в сандвич с печенкой и луком. И чего Мадж вечно хмурится, думает он, представляя, как она в халате стоит на кухне у раковины. Весь лоб уже в морщинах. Ну что, пойти за Майком и Стивом, что ли? Но теплое горькое пиво плещется у него в желудке и шепчет, что ни к чему ему какие-то Майк со Стивом, он и сам с любым браконьером отлично справится. И он смачно хрустит огурцом.

Стой где стоишь, принц Гарри. Держись подальше от леса и его колючих зарослей. Принцесса не для тебя. Не тебе, пропахшему пивом, подняться по лестнице на башню, не твоим сальным губам прижаться к ее устам, не тебе увести ее с собой (думая при этом: корма у Мадж уж больно раздалась), и не будет она жарить тебе печенку с луком, вытряхивать из твоей пепельницы окурки да гладить твои кальсоны.

Во всяком случае, я так надеюсь.

12. Роза

Вернемся, пожалуй, к началу: опадают лепестки. Розовый куст, который никто не подстригал целую сотню лет, оплел своими ветвями всю башню до самой крыши. Один побег нащупал дырочку в оконной раме и пророс прямо в комнату, где лежит принцесса. Теперь над ней полог из переплетенных стеблей, по- i крытых цветами, и лепестки медленно кружат в неподвижном воздухе. Ночная рубашка принцессы вся усыпана ими — свежими, яркими и ароматными и прошлогодними, сухими, точно клочки старого пергамента со свернувшимися краями.

Покуда дворец спит в глубоком омуте времени, где нет ни течений, ни водоворотов, розовый куст растет, как ему и положено природой. Его корни уходят в темные подземные ходы червей и кротов, опутывают насквозь проржавевший бронзовый шлем. Больше двухсот лет назад цветок с этого куста опрометчиво избрали символом нации. Век спустя Мадлен взяла с него лепесток для ворожбы. Вольфганг Маг сделал бутоньерку из его розы, но она выпала из петлицы его сюртука в часовне и была растоптана придворными каблуками и кавалерийскими сапогами в наступившей затем суматохе. Прялку вырезали из его же старого, одеревеневшего корня. Всего полстолетия назад на него помочился покрытый пылью пес. Птицы прилетали лакомиться его оранжевым плодами и разнесли семена по округе, из них и выросли колючие заросли, в которых порвал свои рабочие штаны и расцарапал плечо принц. Слышите, как он ругается?

Розе известен конец этой истории. Выйдет ли принц из леса с перепачканным кровью рукавом? Только чащоба знает. Умерла ли ведьма или по-прежнему сидит у окна с частым переплетом, перекатывая в морщинистой ладони последнюю жемчужину, которая мерцает, точно крошечная луна? Об этом знает прялка, и уж конечно, дерево, из которого ее вырезали, расскажет об этом родному кусту. Дышит ли принцесса? Может быть, она проспала сто лет, и лепестки, упавшие ей на лицо, трепещут от ее дыхания. А может, она и не спала вовсе, может, она просто исключительно хорошо сохранившийся труп, и лепестки на ее лице не дрогнули ни разу. Все знает роза, но ничего не скажет. Ветер играет ее листвой, осыпает лепестки, и она шепчет: каждый выбирает конец по себе.

Мне по душе вот какой. Принц спотыкается о поваленный дуб, падает в кольцо фей и исчезает. Феи заставляют его стирать их крохотные одежки и больно щиплют, стоит ему начать жаловаться. Алиса потягивается и стряхивает лепестки с рубашки. Потом идет в Большой зал и доедает завтрак: овсянку с кленовым сахаром. Выходит на деревенскую улицу и дивится стоящей кругом тишине, как вдруг до нее доносится чья-то песня. Она идет на звук и оказывается у домика на краю деревни, где Мад-лен, чьи волосы белы как снег, сидит с прялкой в саду. Ведьмы, как известно, живут необычайно долго.

— Доброе утро, — говорит Алиса.

— Завтракать будешь? — спрашивает Мадлен.

— Я поела, — отвечает Алиса, — спасибо.

Ведьма продолжает прясть, принцесса читает своего Гете, и на веретено ложится пряжа такая тонкая, что шаль из нее пройдет сквозь обручальное кольцо.

Будет ли так? Не знаю. Я, как и вы, жду, когда поднимет голову канарейка, когда «Императрица Жозефина» распустится в саду, когда раздастся звук, который всем нам скажет, что где-то проснулся человек.

Примечания

1

Hors d'ocuvres (фр.) — закуска. — Здесь и далее прим. пер.

fn1

2

Футон (яп.) — японская постель.

fn2

3

Хибати (яп.) — жаровня.

fn3

4

Девушка из группы поддержки — cheerleader (англ.) — участница группы, которая во время спортивных игр подбадривает игроков речевками и танцами.

fn4

5

Джон Уилкс Бутс (1838–1865) — человек, застреливший президента США Авраама Линкольна.

fn5

6

Vichyssoise (фр.) — густой суп из лука-порея, картофеля, сливок, обычно подастся в холодном виде.

fn6

7

Майлз Дьюи Дэпис-младший (1926–1991) — джазовый музыкант, трубач, композитор, создатель собственного стиля. Выпустил множество альбомов.

fn7

8

Радость бытия, наслаждение жизнью (фр.).

fn8

9

Тоса ину — порода бойцовых собак, выведена в Японии.

fn9

10

Первоисточником сказки, которая обыгрывается в стихотворении, следует считать сказку братьев Гримм (русский аналог — сказка про Жихарку и Бабу-ягу). В XIX веке большая часть известных европейских сказок (в том числе сказки Г. Х. Андерсена, братьев Гримм, Ш. Перро) была переведена на английский, адаптирована и собрана в антологию, которая весьма популярна в США. — Прим. пер.

fn10

11

Большой выставочный зал в западной части Лондона.

fn11

12

Район в восточной части Лондона.

fn12

13

Сеть австралийских пабов в Лондоне, где танцуют и продают крепкие напитки.

fn13

14

Жилой комплекс для сотрудников телекомпании «Грампиан». Т. е. Грин-парк, в Лондоне.

fn14

15

Элен Адамс Келлер (1880–1968) — американская писательница и художница, ставшая слепоглухонемой вследствие перенесенной в раннем детстве скарлатины.

fn15

16

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) — американский архитектор.

fn16

17

Сидней Гринстрит (1879–1954) — американский киноактер, наиболее известная роль — синьор Феррари в «Касабланке» (1942).

fn17

18

Орсон Уэллс (1915–1985) — американский актер, режиссер, сценарист.

fn18

19

Ричард Дрейфус (род. в 1947 г.) — американский актер, режиссер, сценарист.

fn19

20

«Чернильные пятна» — The Ink Spots — негритянский вокальный квартет, выступавший с 1938 г. «Виктрола» — разновидность граммофонов, выпускавшихся компанией «Виктор» в 1906–1929 гг.

fn20

21

Ефраим — город, куда удалился Иисус по воскрешении Лазаря (Иоанн, XI, 54).

fn21

22

У героя не очень хорошо с математикой: график уравнения Y2 = x — это парабола.

fn22

23

Foule (фр) — толпа, созвучно с англ. fool — дурак.

fn23

24

Греческим огнем называли зажигательную смесь на основе нефти с добавлением серы и селитры.

fn24

25

Mon ami j'espere que… — Друг мой, надеюсь, что… (фр.)

fn25

26

Шезлонг (фр.)

fn26

27

Господин граф (фр.).

fn27

28

Что это такое? (фр.)

fn28

29

«Hides» в переводе с англ. означает «шкуры». Название рассказа отсылает читателя к «первоисточнику»: роману Стивенсона «Странная история д-ра Джекила и м-ра Хайда».

fn29

30

Нити из высушенных и скрученных кишок мелкого рогатого скота, используемые для швов при хирургических операциях.

fn30

31

Сорт сигар с обрезанными концами.

fn31

32

Речь идет об одной из главных достопримечательностей США — знаменитой Долине монументов, где в скале вырублены огромные изображения нескольких американских президентов. — Прим. пер.

fn32

33

Сеть гастрономов и США и Канаде

fn33

34

Мармье Ксавье (1809–1892) — французский путешественник и литератор.

fn34

35

Бочки (фр).

fn35

36

Нормальной дорогой (фр).

fn36

37

Дезабилье, нижнее белье (фp.).

fn37

38

Ncrai; (греч.) — храм.

fn38

39

Смешение (фp.)

fn39

40

Манихейство — религиозное учение, основанное в III веке; в его основе — учение о борьбе добра и зла, света и тьмы.

fn40

41

Тихим голосом (ит.)

fn41

42

Здесь: связанного (фp.).

fn42

43

Пиранези Дж. В. (1720–1778) — итальянский художник.

fn43

44

Тюрьмы (итал.).

fn44

45

Окулус (архитект.) — круглое окно на крыше здания.

fn45

46

Челлини Б., (1500–1571) — итальянский скульптор, ювелир («солонка Франциска I» и другие виртуозные по мастерству изделия).

fn46

47

Напротив (ит.).

fn47

48

Тауз — город в Марокко.

fn48

49

Букв.: черт, призрак (исп.). Темное начало, согласно Лорке, изначально присуще испанскому искусству.

fn49

50

Воодушевление свыше» (лат.).

fn50

51

Упоминание клуба «Диоген» — реверанс автора в сторону сэра Артура Конан-Дойла. В «Диогене» — клубе, правила которого предписывали строжайшее соблюдение молчания, — состоял брат Шерлока Холмса, Майкрофт.

fn51

52

Глэм-рок (от англ, glam — «блеск, сверкание») — направление рок-музыки начала 1970-х годов, для которого характерны театрализованные шоу, вычурные костюмы и обильный грим (вполне способный вызвать ассоциации с вампирами). Рок-фестивали в Гластонбери (Великобритания, графство Сомерсет) проводятся с 1970 г.

fn52

53

Сюжет о воскресшей мумии весьма популярен в мировом кино. Первым, кто воплотил образ мумии в кинематографе, стал знаменитый Борис Карлов («Мумия», реж. Карл Фройнд, 1932 г.); в 1940-е годы существовал целый сериал («Рука мумии», «Гробница мумии», «Призрак мумии», «Проклятие мумии») с участием Лона Чейни-младшего, а в 1959 году английский режиссер Теренс Фишер поставил первую цветную «Мумию».

fn53

54

Карл II (1630–1685) — сын казненного Оливером Кромвелем короля Карла I. Здесь имеется в виду характерная для моды 1970-х годов «хипповая» прическа, напоминающая длинный завитой парик.

fn54

55

Генри Райдер Хаггард (1856–1923) — английский прозаик, публицист, общественный деятель. Больше всего известен как плодовитый автор популярных авантюрных романов, действие которых разворачивается в экзотических странах («Копи царя Соломона», «Дочь Монтесумы» и др.)

fn55

56

Рамзес — одно из родовых имен египетских фараонов.

fn56

57

Шотландская группа «Bay City Rollers» была весьма популярна в 1970-х годах, главным образом среди девочек-подростков.

fn57

58

Зимой 1922 г. археологическая экспедиция, снаряженная лордом Карнарвоном и возглавляемая Говардом Картером, вскрыла вход в гробницу фараона Тутанхамона. Многие участники экспедиции, в том числе лорд Карнарвон, вскоре после этого скончались при странных обстоятельствах, что породило легенду о «проклятии фараонов». Однако «главный виновник», Говард Картер, прожил долгую жизнь.

fn58

59

Имеется в виду обряд хождения по улицам с соломенным чучелом Гая Фокса, заговорщика, которому не удалось взорвать английский парламент. Обряд справляется в День раскрытия Порохового заговора (Bonfire Night) 5 ноября.

fn59

60

Статуэтки «ушабти» представляли собой керамические фигурки фараона и его семьи, как правило, покрывались бирюзово-зеленой глазурью.

fn60

61

Такой небоскреб в Лондоне действительно есть — это Кэббот-хаус в Доклендсе.

fn61

62

Изложение основ магии (лат.).

fn62

63

Кольцо фей (ведьмин круг) — в европейских поверьях место, где водили хороводы феи (эльфы, ведьмы). Трава в таких местах вянет, чернеет, или там вырастают поганки. Человек, вступивший в кольцо фей, может попасть в их царство, где время течет совсем иначе.

fn63

64

Элейн и Галахад — герои поэмы А. Теннисона «Сэр Галахад» (1842).

fn64

65

Господь в небесах (нем.).

fn65

FB2 document info

Document ID: bb9d58c6-7378-45a2-a8a7-54078475c882

Document version: 1

Document creation date: 2008-09-15

Created using: FB Editor v2.0 software

OCR Source: Сканирование и распознавание — Маша, вычитка — Wolfhound

Document authors :

golma1

Source URLs :

http://www.oldmaglib.com/

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon